haut rêve

— Пресно, еще соли. Живей! И смотри – не передержи! Жизнь кипит – есть ведь такое всем известное выражение. Иллуги уже давно был убежден в том, что лучше всего оно описывает именно то, что обычно происходит на кухне в ресторане – в особенности в те вечера, когда у них полный аншлаг. Как бы то ни было, а романтизировать это он перестал лет с шестнадцати, если совсем уж углубляться – когда ему довелось наконец пойти учиться на того, кем, как он сам верил, ему суждено быть. Да уж, парадоксально – во Франции, и не романтизировать – стоит постараться, но если живешь тут лет пятнадцать и лет пять так точно мотаешься по кухне, как белка в колесе, где-то там, то тут кипит, парит, свистит и горит – до этого просто руки не доходят. Впрочем – в какой-то степени Иллуги… — Двенадцатый стол, два горячих, салат! В темпе, в темпе! Крепя на рейл чек с полученным заказом, он спешит к линии – сегодня у них особенно много посетителей, и еще больше позиций, которые должны быть готовы в кратчайшие сроки – а рейтинг ресторана просто не позволял работать хуже идеального. Была какая-то гордость в этом все-таки – Иллуги пробует почти готовый шукрут гарни и кивает, поправляя поварской колпак и бросая одобряющее “хорошо" – а на большее времени особо и не было. Тем не менее он все-таки должен сказать, что ребята, работающие на кухне, готовили всегда отменно, не пренебрегая инструкциями и не жалея сил. Пожалуй, в этом крылась и его неизменная уверенность – кулинарные высоты Франции им точно покоримы. Возможно, при еще чуточку больших стараниях. Или по крайней мере для него самого. Потому что тот ад, который из себя представляла кухня в часы запарки и нескончаемого потока чеков из зала, казался чем-то вроде его естественной среды обитания – обителью, в которой он подчинял себе все инструменты и ингредиенты, создавая настоящие шедевры из простейших вещей. Ладно, пожалуй, это могло прозвучать в его голове слишком пафосно и самодовольно – Иллуги даже мысленно пристыдил себя, быстрым движением беря чистую ложку и набирая совсем чуть-чуть готового демигласа, чтобы проверить его густоту перед тем, как допустить до сервировки блюда. Одобряюще кивая Анлейву – их соусье – и не теряя ни секунды, Иллуги тут уходит от станции к подаче на бракераж. — Что с нашим парфе? — бросает он, пробуя с кончика ложки десерт и на несколько миллисекунд позволяя себе замереть и мысленно расплыться в удовольствии от сочетания сладости карамели и чуть кисловатых яблок. — Тарт Татен можно на выход, превосходно. — Почти готово, шеф, — дежурно кивает Инеффа, отдавая заказ на выход — Ягода подхватывает новые блюда, ставя их на сервировочный столик, вешает на рейл новые чеки и тут же ныряет в зал – а Иллуги только и успевает краем глаза взглянуть на поступившие заказы и крикнуть на станции горячие, которые еще необходимо приготовить. В щели приоткрывшейся двери виднелся зал – вполне ожидаемо, с полной посадкой, другого и быть не могло. И, тем не менее, даже несмотря на гул, доносившийся от каждого столика, в зале было в разы тише и спокойнее, чем прямо сейчас на кухне. Возможно, сидеть за столом, потягивая вино и ожидая свой тарт фламбе, и слушать приятный джаз, доносящийся из колонок в зале – занятие более приятное, чем мотаться от станции к станции, где там и тут пышет жаром, постоянно пробовать по соли, по пряностям, по степени прожарки и почти срывать голос, крича о том, что пора ставить тарелки на выдачу, а соус еще не готов. Что уж тут, Иллуги будет честен – да, работа далеко не конфетка – однако точно солжет, если вдруг скажет, что ему это не нравится. Был ведь какой-то свой шарм в том, чтобы сосредоточенно помешивать томящийся соус, подсказывать что-то комми и учить некоторым своим секретам; в том, чтобы хвалить за превосходную подачу, тонко выверенное время для идеальной прожарки, за скорость, точность и должный мизанпляс на кухне – и пусть еле стоять на трясущихся ногах, но чувствовать нескончаемое удовольствие от того, что делаешь. Это ведь и называется – работать там, где так мечтал? — Готово! На раздачу! Тем не менее – энергозатратно. Иллуги смотрит на один из недавно прикрепленных к рейлу чеков и самостоятельно направляется к одной из станций, засучив рукава и одновременно бросив гардманже, чтобы тот поторапливался с салатами. Самому Иллуги готовка приносила не меньше удовольствия – ладно, возможно, чуточку меньше из-за запарки, которой в профессиональной среде никак уж не избежать – таковы требования высокой кухни. И пусть по большей части задача его, как су-шефа, заключалась в том, чтобы контролировать работу на каждом из постов, а также давать добро на выход блюд в зал, сам он не меньше любил брать на себя заказы – особенно когда это становилось необходимо. На секунду нужно прикрыть глаза – вдохнуть поглубже – и вновь открыть, готовясь к следующему рывку. — В темпе ребят, еще немного! — старается он поддержать коллег и уже отправляет ротиссёра на склад за уткой для шукрута, сам начиная в быстром темпе подготавливать себе рабочее место, скидывая мешающиеся грязные сотейники в емкость с посудой для перемывки – и под нос чертыхаясь. — Тарт фламбе готов, не передержали его там? Так на подачу несите. При устройстве еще лет пять, а то и больше, назад, он заявил, что способен обращать внимание на много вещей одновременно и оставаться сосредоточенным на главной задаче – пожалуй, не солгал. Среди шипения от окунания влажных овощей и мяса в кипящее масло, гремящей посуды, стука ножей по доскам, постоянных шагов и редких перебросов вопросами, ему несложно было выловить сигнал таймера конвектомата или расслышать, как Ягода, вернувшаяся из зала, в легкой, вполне свойственной ей панике, сообщает о возврате блюда из зала. Нет, порой все-таки и секунды передышки самую малость не хватало. Иллуги всем телом может чувствовать, как к вспотевшей от жара кухни коже липнет ткань кителя – про себя Иллуги отмечает, что сегодня он как-то менее аккуратен – на фартуке слишком уж много пятен, хотя он по большей части контролировал кухню в эту смену. Стоило бы подсобраться, взять себя в руки – взять в руки себя и… Что там? Точно, противень надо достать – сейчас принесут утку для шукрута… Капуста тоже скоро должна быть тут – он готовил шукрут сто раз, и во время смены и просто для практики; насчет практики – получится ли сегодня задержаться? Возможно, если он слишком не вымотается. Он еще давно начал замечать за собой, что ему порой нужно чуточку больше времени проводить на ресторанной кухне, и благо, шеф была нисколько не против – Иллуги вообще повезло с тем, насколько сильно доверяет ему госпожа Сандроне, особенно с ее темпераментом и отношению к вещам. Порой это было только на благо – Иллуги видел то, чего, к счастью, не видела на кухне в некоторые смены она, и это в некоторой степени спасало их команду от участи оказаться съеденными заживо – неизвестно, самой ли мадам или ее прелестным песиком по имени Пулония. Тем не менее Иллуги точно знал, что и сам бы желал хоть когда-нибудь занять пост шефа. Нет, не сместить Сандроне – но точно побывать на той же высоте, что и она. А возможно, и чуточку выше. Но это уже слишком высокие мечты. Так вот, шукрут… ах, фламбе уже отнесли в зал? Ладно, у него не десять рук, а в Бьорне он был вполне уверен – он редко допускал оплошности на своей станции. Иллуги думал о том, чтобы остаться после закрытия – да-да, если будут силы. А может и нет – в любом случае, планы пока были такие, исключительно такие. Противень – Иллуги качает головой, шумно выдыхая и насильно заставляя себя выплыть из дымки мечтаний, в которую его с такой силой затянуло – время, тем не менее, еще было, и это очень даже хорошо. Мысли по-прежнему гудели в голове, сменяя одна другой и все стараясь вновь увлечь его в мир грез. Он дернул противень на себя – и реальность в тот же миг врезалась в него со всей силы: левым запястьем о металлическую дверцу пароконвектомата. На мгновение у Иллуги весь воздух из легких выбило, и даже боль пришла не сразу – точно так же не сразу он сообразил, что уронил противень обратно на решетку, выдернув руку и шипя. В голове неприятно застучало, в глазах темные пятна замерцали – губы скривились, но не столько от боли, сколько от злости на собственную дурость. — Шеф? — донеслось откуда-то сзади – Анлейв отвлекся от соуса, явно услышав раздавшийся так близко грохот. — Все нормально, работаем дальше, — только и покачал головой Иллуги в ответ, стараясь в краткие несколько секунд привести себя в чувства. Он тряхнул кистью в попытке согнать с нее тупую, пульсирующую боль – и уже аккуратнее сунул руку в конвектомат, доставая противень и в этот раз успешно ставя его на стол. “Очень вовремя, ничего не скажешь”, — про себя вздохнул Иллуги, снова включаясь в бешеный темп готовки на кухне – комми как раз принес ему утку, а дело осталось за малым. Он машинально потер запястье о фартук и бросил взгляд на часы, тут же крикнув в сторону холодного цеха: — Салаты готовы? Живее, мы и так опаздываем! Снова суета – это, кстати, Иллуги нравилось меньше всего. Даже скорее раздражало – а как иначе, если это просто трата сил впустую? Велика ведь была разница между суетой и профессиональной скоростью. Суетливый повар в спешке и картой рецептов может пренебречь, и проявить неаккуратность в сервировке, и оставить бардак на рабочем месте, и даже ненамеренно, но нанести себе или другим на кухне травму – и от того, сколько проблем обычно это влекло за собой, Иллуги просто на стенку лезть хотелось. Проблемы решать в принципе никому не нравилось, а когда в отсутствие шефа ты считай полностью отвечаешь за кухню, то все это лишь усугубляется. Ох, ну вот – стоило ему подумать обо всяких проблемах, как и кисть опять предательски заныла – Иллуги сморщился ещё сильнее, будто пришлось целиком проглотить лимон. Нет, ну вообще никаким же боком! В целом – что уж беспокоиться – как будто бы он не справлялся с такими-то мелочами? Он до сих пор вспоминает, как сильно порезался, будучи неаккуратным при работе со слайсером – вот это было жутко, в особенности для такого юного, неопытного комми, каким был он, только окончив обучение. А тут, что уж – даже крови нет. Как-то само и пройдет, пожалуй – Иллуги не из тех, кто будет отказываться от работы из-за чего-то столь не фатального. Бывает как будто бы и хуже. У Иллуги почти весь остальной вечер до конца смены смешивается в одно целое, как спагетти в пасте карбонаре. Снова стоять на линии выдачи, снова метаться между станциями и проверять, все ли доварено, ничего ли не пережарено, не перепутано ли что-либо; отчитать кого-нибудь из “новобранцев" на кухне за бардак на рабочем месте, проверить на рейле новые чеки, выкинуть старые, отдать Ягоде на выдачу его порцию готовых блюд – и все это так закружилось вокруг него, что удивительно, как только Иллуги не начал сходить с ума. Хотя… К счастью, любые смены рано или поздно, но заканчиваются. Последние посетители уходят, Ягода возвращает на кухню сервировочный столик с грязной посудой, остальные повара уходят, сняв кители, а посудомойщики принимаются за оставшуюся им работу – привести кухню и всю рабочую посуду в надлежащий вид, чтобы завтра можно было снова приступать к работе. Иллуги, переодеваясь, поймал себя на том, что сегодня, пожалуй, можно бы обойтись и без практики – во-первых, он порядочно вымотался за этот рабочий день, а во-вторых, готовка ждала его и дома, поскольку последнее, что он помнит у себя в холодильнике, это какое-то вино и сыр, а вместе с ними (слава богу) свежий багет и остатки макарон, которые как раз можно было и пригубить на поздний ужин и завтрак. Ставя в мысленном календаре еще один крестик в одной из многочисленных клеточек, Иллуги прощается со всеми и выходит через черный вход на задний дворик ресторана, направляясь к своему припаркованному скутеру. Он задумывался о приобретении машины, но пока это было отложено в долгий ящик – мечты его, потому что… Мечты вели, в общем-то, не совсем в автопром. Но он точно слишком уж устал, чтобы опять рассуждать в голове об этом.

***

Весна была очень хороша тем, что можно было куда большее количество времени держать окна открытыми без такого высокого риска замерзнуть и простыть. В Страсбурге, находившемся в Эльзасе, зимы были все-таки достаточно снежными – как говорили некоторые, прямо картинка с открытки. Иллуги находил определенным плюсом то, что в свой день рождения и канун Рождества он смотрел не на слякоть южных провинций, а мягкий и все еще холодный снежок, устилающий улицы, крыши домов и в принципе все, что можно покрыть снежной насыпью. А в апреле этот же снег успевал сходить, и солнышко приятно пригревало – здорово ведь. Вот и Иллуги считал, что здорово. Тем более, Страсбург был вполне подходящим городом для того, чтобы мечтать о чем-то высоком. Мечтать, дышать и, что было главным – жить. Вот это было очень даже хорошо. И даже самые тяжелые смены были ему нипочем – когда было так хорошо и прекрасно от апрельского позднего вечера. Нет, были, конечно, и свои исключения… Иллуги не нашел никаких сложностей в том, чтобы доехать до дома, зайти в квартиру, кинуть в корзину для стирки грязную одежду после рабочего дня и залезть под душ, чтобы по-быстрому смыть с себя все это. Примерно столько же сложностей могло бы быть и в том, чтобы сварить себе макароны и поесть по-человечески – и, может, даже пригубить бокальчик-другой вина – за хорошо отработанную смену он заслужил, по его мнению. Сложности появились именно там, откуда их Иллуги ждал меньше всего; нет, даже не так – их Иллуги не приглашал и не звал, а они все равно материализовались из воздуха и просто мешали теперь нормально… как минимум жить дома? Нет, очевидно, конечно, что не так уж и из воздуха – но Иллуги почему-то до глупого наивно думал, что простой удар о дверцу конвектомата ничего и не сделает ему – ведь это даже не слайсер, не ожог о кипящее масло, не что-нибудь еще другое на кухне, чем можно себя поранить или еще каким-либо способом ограничить привычные способности верхних (или нижних…) конечностей. Иллуги уже столько раз и столько людей говорили о том, что ему следовало бы поучиться банальной аккуратности; а лучше – умению заботиться о себе или по крайней уж мере давать другим делать это. По тем или иным причинам, давалось это не слишком-то просто, а потому к таким размышлениям он и вовсе предпочитал в своей голове не возвращаться – как будто ей больше думать не о чем? Поэтому тянущую и пульсирующую боль в левом запястье, которое малость опухло и покраснело, он решил профессионально проигнорировать, сосредоточившись на том, чтобы закончить наконец с макаронами и восполнить базовые человеческие потребности. Квартира Иллуги, кстати, не сказать, что была какой-то супер примечательной. Скорее наоборот – прелесть ее была в такой простоте, в которой иногда, наверное, отражался и сам Иллуги. Не комнатушка бедного студента и не роскошные апартаменты какого-нибудь нефтяного магната, а нечто весьма среднее. Гордостью самого Иллуги, конечно же, была кухня – она была, наверное, просторней его спальни или гостиной. Зато было где развернуться, было куда что составить – было место практически для всего, и как же хотелось этим хвастаться. Еще больше приятной атмосферы прибавлял весь интерьер в несколько потертом стиле прованс – хотя это тоже не так уж беспокоило. Иллуги нравилась мебель в квартире, нравились причудливые местами обои в мелкий цветочек, занавески клетчатые и даже эти почти деревенские ставни на окнах! Считай, как герой красивого фильма – а порой и вправду хотелось уйти от реальности и так и пожить героем фильма, а не жизни, в которой одновременно могли существовать прекрасные прохладой апрельские ночи и запарки на сменах, где едва успеваешь стирать пот со лба. Дни тянулись так сами по себе – сегодня было что-то новое; что-то запомнилось еще со вчерашнего или позавчерашнего вечера, а что-то такое может произойти и завтра, что тоже так или иначе отпечатается в его памяти каким-нибудь приятным ароматом профитролей Инеффы или передержаным соусом, или… Ох. Под утро Иллуги все-таки ловит себя на том, что спать получается плоховато – и несмотря на будильник, поставленный часов на десять утра, больше поспать ему явно не суждено сегодня. Потому что левая рука, которую он вчера ударил о (будь она трижды проклята) дверцу пароконвектомата, опухла лишь сильнее, на ней расплылся некрасивый фиолетовый синяк, а сама по себе она отказывалась как-либо сгибаться, отвечая только противной и все так же тянущей болью в запястье. Приходится сесть в кровати, чтобы хоть чуть-чуть прийти в себя, согнать остатки сна, протереть глаза и осознать, что пальцы на левой руке совсем уж не слушались его – что уж там, они даже сгибаться не хотели. Тревожный звоночек? Иллуги, конечно, не был спецом по вопросам травм, даже несмотря на весьма красочный опыт за годы работы на кухне – и сейчас мог разве что колебаться между двумя вариантами: забить и упрямо попытаться лечь спать или же, что было куда рациональней, побеспокоиться о сохранности собственной конечности. Мозг Иллуги, еще, кажется, не успевший пока проснуться, как машинально потянулся к первому варианту, но и тут ждала одна ма-аленькая неприятность. Перестать думать о руке было невозможно даже с самым большим запасом упрямства – потому что она почти горела, охватывая жаром кожу и все, что было скрыто под ней. Как назло, прибавилась и неприятная пульсация – а когда Иллуги решил найти отвлечение в том, чтобы заварить утренний чай и позавтракать чем-нибудь из остатков, но понял, что ушибленная рука даже не думает подчиняться ему, способная напрячься лишь ради пары пустяков – а затем упрямо потяжелеть, налившись свинцом. Он пробует сжать пальцы кулак, и боль, не острая, но такая противная, приходит к нему с запозданием. Разжать. Сжать-разжать – работало, но вся заторможенность, с которой он это был способен делать, просто раздражала. Похоже, ушиб – да, мерзкий и, похоже, сильный, но точно просто ушиб. И это слишком уж не вовремя, знаете ли. Иллуги никак не планировал себе больничных в ближайшие — в ближайшую вечность, пожалуй? Точно не в его принципах было подводить всю команду – а у них на носу были очень ответственные дни. И что же? Нет, такую слабость позволить себе было просто невозможно – в его-то положении уж точно. Что поделаешь – но Иллуги давно для себя уяснил, что куда легче жертвовать собой, чем видеть, как кто-то приносит эту жертву за остальных. С такой убежденностью, правда, Иллуги смог просуществовать от силы час, потому что как назло, ничто никуда не ушло, а только усугубилось. Скрепя сердце, он где-то еще с полчаса мотается по квартире, уговаривая ушибленную руку каким-нибудь магическим образом самостоятельно выздороветь, а заодно натягивая на себя одежду – еще вчера он вызвался в первой половине дня подъехать и помочь принять новые поставки; как можно было подвести шефа? Хотя нет, в списке тех, кого Иллуги очень не хотелось разочаровывать, прямо за Сандроне стояла их менеджер – Нефер. Она пусть и не была столь полна загадок, однако это делало ее не менее, кхм… В общем, подводить ее тоже было себе дороже. Иллуги время от времени вспоминает о том, как та общается с Ягодой – неизвестно, конечно, что связывало их в прошлом, но это, несомненно, не могло не вызывать еще больший интерес. Еще одна неприятность, подмеченная Иллуги, заключалась в том, что даже по пути в ресторан левая рука на руле скутера устала слишком быстро.

***

— Иллуги, я очень ценю упорство и преданность делу, но такое пренебрежение тоже допускать не собираюсь. Это глупость, не иначе – хотя, я ведь не имею права заставлять тебя насильно сохранять себе ненужную конечность, как думаешь? Сандроне обладала каким-то просто поразительным умением без прямых указаний заставлять людей делать то, что она хочет. Сидя в приемном покое и ожидая, когда его наконец пригласят на осмотр, Иллуги подумывал о том, что все-таки был какой-то талант у людей в его окружении резко менять собственные намерения. Неужели это и есть конформизм? Нет, очень хочется надеяться, что нет – просто он всего-то беспокоился об успешности ресторана, а шеф проявила к нему такую редкую внимательность и… заботу. Пожалуй, если б рука не забеспокоила его так сильно после принятия ящика шестого или седьмого, он бы и носа не сунул в клинику – как будто бы не на что тратить время и деньги. Тем не менее Сандроне тоже была права – если относиться даже к таким мелочам с пренебрежением, то можно подвести и всю команду – а это, очевидно, последнее, чего бы хотелось Иллуги. И, ладно уж там – от кухни ведь тоже надо было отдыхать, да? Если только это можно так назвать – потому что Иллуги скорее попал в диаметрально противоположную привычной обстановку. Ведь вместо жара конвектомата и плит, вместо запаха специй, чего-то жареного и вареного, щедро политого соусом или посыпанного кунжутом, а также постоянный шум усердной работы, нарушаемый только выкрикиваемыми указаниями, его прямо сейчас окутывала непривычная прохлада и тишина. Холодный свет ламп, наверное, даже как-то успокаивал – а может, Иллуги просто успел так утомиться за прошедшие пару дней, что мозг уже искал повод для отдыха в чем угодно. На кухне света всегда должно быть много – не должно быть никаких слепых зон, где может оказаться грязь от разлитого соуса, принесенная с улицы пыль или еще что ненужное. Здесь же скорее царила стерильная чистота – потому что вместо всех привычных ароматов сильнее всего врезался именно запах хлорки, которой тут, судя по всему, обычно намывали пол. Иллуги припоминает, что, когда-то в далеком и почти забытом им детстве он рассматривал возможность выбора профессии в медицине – отцу, кажется, даже нравился этот вариант. Не то чтобы он был против амбиций в ресторанах, однако Иллуги отчего-то казалось, будто и в этом аспекте он мог бы выбрать лучше – но мечты, высокие мечты. Как ни крути, а он доволен своей работой и на данный момент точно доволен положением на работе – ему в конце концов многого стоило достичь хотя бы таких высот; а если представить, что он сам станет шефом – или и вовсе откроет собственный ресторан, и не абы где, а… Мечты, в общем – высокие мечты. И на данный момент прямо поперёк этой мечты встал слишком не вовремя появившийся ушиб – если не что-то хуже. В целом, и Сандроне, и Нефер – и самого себя в том числе – Иллуги заверил в том, что позаботится о том, чтобы это не сказалось на его работоспособности. По крайней мере, он очень постарается. Сейчас посидит на приёме, сейчас послушает что-нибудь о банальном ушибе с возможным растяжением, получит какую-нибудь бумажку – и с радостью пойдет себе домой. Никаких больше планов у него и не намечалось на сегодня. Ладно, возможно, просмотр какого-нибудь не слишком сложного для понимания фильма – либо с таким же успехом он мог бы фоном включить себе мультик пока занимался ужином. — Месье Иллуги? Травматология, третий кабинет прямо по коридору. Облегченно вздохнув и кивнув медсестре в знак благодарности, Иллуги быстрым шагом направился к указанному кабинету – все-таки, больница отчего-то вызывала у него странное волнение и чуть ли не нервозность; поэтому стоило бы покончить с этим как можно раньше и забыть как страшный сон. Постучавшись в белую дверь, на которой висела табличка с номером и именем врача, он приоткрыл ее и шагнул внутрь, сразу здороваясь и… Ох, почему-то он думал, что врач будет старше – а этот парадоксально молод, едва ли старше самого Иллуги – по крайней мере, если судить по внешности. Кирилл Чудомирович Флинс – жаль же тех бедняг, которым приходится это имя в больнице по сто раз на дню в регистратуре записывать – оказался молодым человеком в привычной медформе и халате поверх нее, с иссиня-фиолетовыми, темными, но, похоже, длинными волосами, собранными в аккуратный и все-таки забавный пучок сзади – если Иллуги вообще правильно разглядел. Он оторвался от заполнения каких-то бумаг и поднял взгляд на силуэт в дверях, кивая и убирая ручку в сторону. — Иллуги? Проходите – можете присесть сюда, — травматолог указал на темный стул, стоявший по другой край его рабочего стола. Иллуги, собственно, и не оставалось ничего, кроме как поспешно опуститься на стул и позволить себе даже откинуться на спинку – не будет врать, спина за смены по несколько часов на ногах спасибо ему не скажет никогда. Кабинет Флинса был таким же идеально-белым, как и коридор больницы, в котором Иллуги провел пятнадцать минут в ожидании приема. Чистый пол, темная мебель – стол с рабочим компьютером, стеллаж с самыми разными поименованными папками и прочими вещицами – Иллуги точно приметил благовония, анатомические модели каких-то костей (он предположил, что это могли быть руки), какие-то камешки и ракушки на отдельной полочке, а также очень неожиданно и в какой-то степени несуразно помещенный на самый верх стеллажа фонарь – весьма старомодный и скоре выступающий в роли декора, потому что отчего-то Иллуги посомневался в том, что им действительно можно было пользоваться по назначению. Сам стол был уставлен кипами не совсем ровно составленных документов, было несколько блоков самоклейки с рекламой каких-то лекарственных препаратов, рядом с ними подставка под канцелярию, парочка печатей… Кушетка, шкаф с каким-то инструментарием, вешалка для верхней одежды, шкаф с халатами, доска с маркерами, настенные часы, так настойчиво тикавшие в повисшей тишине – какие-то серебристые, красивые. Иллуги даже про себя удивился – в кабинете было так тихо, что он мог даже слышать, как Флинс заполняет что-то ручкой в какой-то очередной бумаге – возможно, что-то как раз для приема. Если присмотреться, то трудно будет не заметить, как невольно травматолог хмурится, шевеля губами и проговаривая что-то одновременно быстро вписывая необходимые слова в пропущенные поля. Иллуги подумал о том, что тот, должно быть, всегда так сосредоточен – что уж сказать, в такой обстановке это как будто и несложно. Иллуги вспоминает свое рабочее место – там уж точно будет не до разглядывания всех конвектоматов, плит и прочих инструментов и посуды, пока все вокруг шумит, кипит – ну и дальше по списку. Задумавшись о том, насколько проще было бы ему работать в таких условиях, Иллуги уже собирался было уплыть в очередной поток мыслей, однако очень вовремя оттуда его вытянул чужой голос: — Так, хорошо… Готов выслушать вас, месье, — произнес Флинс – Кирилл Чудомирович, как успел снова прочитать на бейджике Иллуги – с интересом поглядывая на него. — Что привело вас сюда? — Кхм, да, — как-то растерянно пробормотал тот в ответ, отрываясь от так манящих золотистых глаз травматолога и вспоминая о своей руке, которая ведь и была причиной его нахождения здесь. — Ушиб левое запястье на работе, вчера еще нормально было, сегодня распухло, это и беспокоит. — Ушиб, — задумчиво произнес Флинс, поднимаясь из-за стола и направляясь к раковине, чтобы вымыть руки с мылом и тут же вернуться – невольно Иллуги ловит себя на том, что слишком уж заинтересованно следит за его движениями. — Давайте взглянем поближе. Флинс кивает, и Иллуги послушно протягивает ему опухшее запястье с некрасивым расплывшимся фиолетовым синяком. Флинс, тем не менее, был все так же сосредоточен на работе, осматривая руку и, кажется, даже бормоча что-то под нос – невольно это вызвало тихий смешок у Иллуги. Про себя все-таки нельзя было не отметить то, какими аккуратными были пальцы Флинса – длинные, с чистыми и коротко остриженными ногтями, никаких колец, никаких браслетов. Настоящие хирургические руки, что уж тут сказать – Иллуги уже давно заметил за собой привычку в первую очередь смотреть именно на руки нового знакомого – порой ведь это могло сказать куда больше, чем казалось на первый взгляд. Однако, с какой-то стороны ведь Флинс – лишь рябь на воде в его сумасшедшей жизни – вероятность того, что она как-то коснется Иллуги, совсем уж мала, и великого смысла в такой заинтересованности, наверное и не было. Травматолог – не один такой на весь Страсбург и уж точно не один на всю Францию. К чему он это, собственно… — Так, согните, пожалуйста, — наконец прерывает Флинс тишину, мельком бросая взгляд на лицо Иллуги. — Вот так? — невольно пришлось поджать губы и сморщиться так, будто его силком заставили проглотить долек пять лимона, не меньше – рука оказалась еще упрямей, чем в предыдущие несколько часов, а боль лишь тверже. — Да-да… Хорошо, — кивает про себя Флинс, едва слышно вздыхая и отодвигаясь. — Достаточно значительный отек, подвижность руки сильно ограничена. Вероятнее всего, это лишь сильный ушиб, возможно с растяжением, вряд ли больше. Но я выпишу вам направление на рентген – нам следует исключить вероятность трещины, потому что и такое может быть. Иллуги, в целом, добавить особо и нечего – поэтому он просто молча кивает, смотря куда-то в одну точку перед собой и тут же смещая фокус на вернувшегося за свое рабочее место травматолога, начавшего что-то быстро писать на какой-то бумажке – скорее всего, как раз направление. — …не фатально, конечно. Дня три отдыха, но желательно бы больше, — задумчиво произносит он, не отрываясь от бумаг, и вдруг совершенно неожиданно спрашивает: — А вы ведь повар? — Су-шеф, — сам того не осознавая, поправляет его Иллуги и поджимает губы в попытках подобрать правильные слова и остаться достаточно вежливым, — но да, я работаю на кухне в ресторане, и в этом все дело – я не могу просто взять и устроить себе больничный на несколько дней. У меня на этой же неделе банкет, а столики на ближайшие дни почти все забронированы, с полной посадкой мое присутствие просто… — Месье Иллуги, — перебил его Флинс, и голос его в этот раз звучал как-то тверже, но без излишней строгости – отчего-то Иллуги даже показалось, будто в золотистых глазах мелькнуло что-то отдаленно напоминающее понимание, — вы знаете, что руки играют ключевую роль в выполнении вашей работы? — Да, конечно, но иногда я просто не могу позволить… — Полагаю, если вы любите вашу работу, — продолжил Флинс, кладя направление перед Иллуги и тут же беря его медкарту, продолжая что-то сосредоточенно писать и говорить одновременно, — вы вряд ли захотите заработать хронические проблемы с теми конечностями, которые наиболее вам важны для ее выполнения, не думаете? Иллуги открыл было рот, почти определившись с ответом, однако травматолог так же быстро закончил записывать что-то в медкарту, отложив ее в сторону, как и произнес следующее: — Вам следует понять одно: банкет подождать может, а такие травмы отлагательств и пренебрежения не жалуют. Хотя, смею предположить – в вас найдется достаточно упрямства, чтобы вытерпеть и месяц с ноющим растяжением? Иллуги показалось, будто лицо его почти в прямом смысле вспыхнуло румянцем – и пальца в рот ему не клади, черт бы побрал этого Флинса – потому что он опять успевает заговорить раньше, чем Иллуги в принципе обработает сказанное. — Сходите на рентген, потом вернетесь ко мне – там решим по рекомендациям, — ему показалось, или лёгкая улыбка тронула чужие губы. — Могу сказать одно уже точно – чем меньше будете ее нагружать, тем легче будет для вас же лечение. Иллуги забрал направление, про себя отметив, как пальцы Флинса случайно коснулись его ладони – еще малость влажные после воды, но неожиданно теплые. Не хотелось признавать, но неосознанно именно это прикосновение задержалось в памяти дольше, чем следовало бы. — Спасибо, месье Флинс, я очень постараюсь, — произнес он, уже открывая дверь на выход из кабинета – что-то заставляет невольно оглянуться. Флинс снова склонился над документами, сдувая лезущую в глаза волнистую прядку с лица. Иллуги издал лишь едва слышный смешок и наконец вышел в коридор, позволив себе выдохнуть. Запах хлорки снова протянулся мимо него ниточкой, смешиваясь с чем-то лекарственным – только вот к этому примешалось еще и очень странное ощущение того, что, пожалуй, док мог бы его и понять. Иллуги наконец опускает взгляд в направление и идет в кабинет рентгена дальше по коридору.

***

Иллуги, наверное, мог считать себя счастливчиком – рентген не показал никаких серьезных повреждений, а это значило, что угроза в виде слишком уж длинного больничного, больше не нависала над Иллуги скрытой тенью. И хорошо – и рабочие часы не пропадут (такие ответственные тем более), и рука вполне быстро заживет, раз уж это всего лишь ушиб. Флинс выписал ему противовоспалительное и порекомендовал в случае необходимости пить обезбол, а также фиксирующий бандаж на запястье, который поможет заживлению. Иллуги поблагодарил его повторно и, попрощавшись, в последний раз пытаясь разглядеть улыбку на лице врача, радостно выскользнул из кабинета в коридор больницы, а оттуда – на свежий вечерний воздух. Он глубоко вздохнул, запрокинув голову и позволив себе постоять так на парковке, давая прохладному апрельскому ветерку обдуть его. Весенний воздух ударил в лицо – что-то цветущее, запах зелени и все это смешанное с редкими выхлопами машин – все равно пробуждало в нем нечто такое легкое и хорошее, что даже боль в запястье на несколько мгновений как-то и забылась. Над Страсбургом сгущались сумерки, и пусть небо еще хранило некоторую голубизну, фонари уже зажглись, рассыпая по брусчатке теплые оранжевые пятна. То тут, то там доносился гул оживленности, откуда-то даже лилась музыка, и было это все так неторопливо, что, пожалуй, даже после самого тяжелого и неприятного дня становится легче, едва попадаешь на улицу. Иллуги всегда тут нравилось за здешнее спокойствие, сокрытое в старых фахверковых домах, каналах, в которых отражался свет фонарей и витрин, палатках, в которых продают какие-нибудь быстрые перекусы и пусть не самый вкусный, но горячий кофе. И вся эта неторопливость была по-своему величава – вот, короче, за что его любил Иллуги. Лион, конечно, мечта, но тут… Иллуги сел на скутер, надев шлем и заведя двигатель – и поехал по знакомому маршруту домой. День прошёл не зря, а ему хотелось бы еще успеть отдохнуть – посмотреть что-нибудь, одновременно готовя себе ужин – или наоборот, позволить заказать себе сразу уж готовую еду, чтобы, как и рекомендовал доктор Флинс, минимально напрягать руку. Иллуги невольно даже улыбается, останавливаясь на красном перед пешеходным переходом и скользя взглядом по витринам кондитерских, булочных, и даже винного бара, куда он бывало заходил с парочкой коллег вечером выходного дня. Мысли, в общем, липкими нитками, будто паутина, опутали его и тянулись за ним от самой больницы. Флинс сказал, что дня три, а лучше и чуточку больше, следует воздержаться от активной физической работы – в особенности такой, где руки играют считай ключевую роль. Иллуги фыркнул, поглядывая на руку, затянутую в эластичный бинт, который травматолог так старательно накладывал. Конечно, ему легко говорить об этом таким преспокойным тоном, будто речь шла о чем-то само собой разумеющемся. Будто он мог так легко взять и уйти на больничный на целых три дня (да это ж считай до конца рабочей недели!), когда на носу банкет, когда у них каждый день полная посадка, когда – да он уже перечислил достаточно весомых причин, почему он просто не мог уйти. Одно разве что радовало – боль чуть поутихла, стала чем-то вроде фона, на котором лишь в редкие моменты особенно сильно чувствовалась пульсация или ощущалось то, как ноет запястье. Как будто бы он не переживет. Купив по пути пачку макарон и свежий багет, Иллуги наконец вернулся домой, с облегчением вздыхая в пустоту квартиры и чувствуя, как его окутывает привычный запах какой-то свежести вперемешку с чем-то таким особенным, древесным от мебели. На колонке включается любимый плейлист, и несколько треков точно сменяют друг друга, в то время как Иллуги переодевается в домашнее, моет руки, убирает покупки – и, конечно же, очень аккуратно обращается с растянутым запястьем – хотя бы дома следовало соблюдать рекомендации, пожалуй. В целом, вариант с доставкой как будто бы по-прежнему был валиден – не сказать, что у него остались еще силы на то, чтобы провести их стоя у кухонной тумбы и нарезая что-нибудь – тем более, руке стоило дать хоть малость отдыха. Потому что завтра он выйдет в любом случае. И пусть его чуть-чуть и погрызла совесть за то, что он так безответственно относится к предписаниям врача, это чувство быстро заполнило ощущение самоуверенности. Написав Нефер о том, что он по-прежнему в строю, Иллуги снова несколько раз все обдумал и все-таки пришел к решению, что, пожалуй, нет – у него точно найдутся силы хотя бы на какую-нибудь не слишком серьезную пасту – все равно купил спагетти. Правда, в холодильнике к тому же нашелся сыр и немного бекона. Как назло, Иллуги настиг настойчивый зуд в самых кончиках пальцев, знакомый, наверное, каждому повару – и руки как-то сами потянулись к тому, чтобы вновь создать что-то, пусть и для себя одного. — Черт с ним, — махнул здоровой рукой он, доставая разделочную доску и снимая с магнитной ленты остро заточенный нож. На магнитной ленте их было порядочно, но Иллуги предпочитал брать свой любимый – с черный рукояткой, который пользовался особым спросом на этой кухне. Из ящика для овощей находится лук, на плиту ставится кастрюля с набранной водой, а на сковороде рядом уже начинает шипеть разогреваемое масло. Иллуги постоянно терял счет времени, когда был увлечен готовкой – он все вспоминал о том, как отец нередко сетовал на то, что на приготовление ужина может уходить неоправданно большое количество времени. Что же, пожалуй, так оно и было – Иллуги вряд ли мог спорить, но для него самого время это пролетало настолько незаметно, что занята голова была лишь тем, чтобы успевать отдавать рукам команды и порой анализировать – пережарено или недожарено, много ли соли или слишком пресно; подано ли по всем эстетическим критериям или на уровне забегаловки на углу, в конце-то концов. Весь процесс был для него чем-то схож с медитациями у сенсеев – как стучало лезвие ножа о деревянную дощечку, как ложечкой помешивалась заправка, как терся сыр, и даже слезы, наворачивавшиеся глаза от щипавшего лука, его никак не беспокоили – за столько лет каждое действие было отточено настолько, что без лишних колебаний выполнялось несмотря ни на что. Иллуги, в общем, горел какими-то чуть скрытыми в глубине души грезами – и пламя, и свет его, кажется, все равно опаляющими языками выбивался наружу. Иллуги сервировал блюдо на одного, плеснул в бокал вина – и довольно устроился на диване в гостиной, включив себе какой-то старый фильм, который видел уже раз сто и, тем не менее, не переставал любить пересматривать. Мысли опять путались, метаясь от ресторана до боли в руке, возвращаясь к фильму, колеблясь к отцу и совершенно неожиданно въезжая в больницу, которую Иллуги так серьезно посетил впервые за полгода, если не год в принципе. И в целом, было что-то и такое, что заставляло думать о травматологе дольше привычного – Иллуги каждодневно мог встречаться и разговаривать со столькими людьми, и все они отпечатывались в его сознании едва ли на час-полтора-два, но не больше. В конце концов, мозг, насыщенный событиями сегодняшнего дня, достаточно быстро капитулировал – едва Иллуги отнес опустевшие тарелку и бокал на кухню, сполоснув их и поставив сушиться, и вернулся в гостиную, глаза его стали предательски слипаться. Диван в его гостиной был ничуть не жестче кровати в спальне – а с учетом преимуществ в виде невысокого для мужчины роста, Иллуги без лишних проблем устроился на нем поудобнее, натянув на себя взятый из шкафа плед и уже остатками сознания пытаясь напоследок осмыслить все то, что произошло с ним сегодня. В конце концов, он лишь пришел к выводу о том, что стоило выспаться перед еще одним непростым рабочим днем.

***

Три дня прошли весьма… неплохо – пожалуй, это было наиболее правильное описание. Потому что с одной стороны, Иллуги был очень доволен собой – никого не подвел. Банкет прошел настолько же хорошо, насколько он ожидал, без форс-мажоров и любых других непредвиденных обстоятельств, которые совершено им были не нужны. К тому же, он снял некоторую нагрузку с кухни – и это даже будило в нем какую-то гордость, потому что видеть, как слаженно работает команда под твоим началом – честно, то еще удовольствие. Говоря об обратной стороне этой монеты, было и кое-что неприятное – и как-то не слишком ожидаемое самим Иллуги. Потому что воспаленная рука напоминала о себе в течение этих трех дней с завидным упорством – даже у самого себя Иллуги такого не находил бы. И если в первый день запарки, а второй банкетный он заставлял себя как-то перетерпеть – все-таки, не маленький, а подводить всю кухню из-за таких пустяков просто нельзя – то на третий день у него чуть ли не регулярно сами по себе выступали слезы на глазах от банальной боли и дискомфорта. Помогал разве что обезбол и противовоспалительное, выписанное Флинсом, но в тех дозах, в которых хотелось бы их получать, это привело бы скорее к летальному исходу, чем к улучшению состояния. И, конечно же, в глубине своего сознания Иллуги прекрасно понимал, что носи он бандаж нужным образом и с необходимой регулярностью (а он порой ну слишком уж мешал работе) – чувствовал бы себя значительно лучше. Даже пытаясь носить его, Иллуги не был до конца уверен в том, что в принципе надевал правильно – голова как бы и не совсем этим была забита. Но это ведь на протяжении прошедших трех дней – а сейчас, сидя в ожидании своей записи, он все-таки подумывал о том, что была и какая-то глупость в этом всем – и заранее уже становилось стыдно. Прямо как слишком тщательно (не как в обычные дни) начищать зубы перед походом к стоматологу, Иллуги постарался зафиксировать запястье понадежней, замотал примерно так, как в памяти делал это Флинс на первом приеме. Со стороны, возможно, это выглядело даже как-то жалко. — Месье Иллуги, можете проходить в третий кабинет. Голос медсестры опять вырывает его из такой приятной и мягкой дымки мыслей в слишком твердую и ощутимую реальность – запястье как назло отдало неприятной пульсацией. Постучавшись в дверь и приоткрыв ее, Иллуги переступил порог кабинета. — Здравствуйте, месье Флинс. Я по записи на контрольный осмотр. — Добрый вечер, — кивнул тот, опять дописывая что-то в документах и тут же указывая на знакомый стул рядышком с рабочим столом, – Присаживайтесь, Иллуги. Иллуги старался угомонить рой мысль и оправданий – поистине детских, будем честны – в собственной голове, опускаясь на стул и тут же встречаясь взглядом с все теми же глазами с отблеском золота. И в кабинете Флинса так и не изменилось ничего за три дня. Благовония и анатомические модели так и стояли на полочках стеллажа, ровно как и стопки папок все на нем же и на столе, в том числе – поменяться мог разве что порядок их расположения по мере работы с теми или иными документами, но как будто бы изменения эти не столь уж значительны – Иллуги и сам обычно не привык следить за тем, в каком порядке возвращает ножи на магнитную ленту и как составляет соусы на дверце холодильника. — Как ваша рука? — спросил Флинс, уже поднимаясь и привычно направляясь к раковине. — Думаю, лучше, — соврал Иллуги, но тут же ощутимо жар прилил к его щекам, а в голове отчего-то пронеслась мысль о том, будто бы с Флинсом такое все равно не пройдет. — В смысле, точно не хуже, я думаю… Не жалуюсь. Флинс вытер чистые руки и подошел ближе, как и на первом осмотре, протягивая ему ладонь и ожидая, когда Иллуги покажет запястье. Тот протянул руку, очень стараясь сохранять непринужденность. Однако по мере того, как Флинс разматывал бандаж и пальцы его, прохладные после воды, соприкасались с почти горящей от воспаления кожей, Иллуги все больше казалось, будто брови его сдвигаются все ближе и ближе к переносице. Иллуги проследил за его взглядом – да, пожалуй, реальность была малость далека от слов, сказанных им ранее. Синяк из фиолетового превратился в какой-то желто-зеленый по краям, сохранив синеву лишь в центре – а отек так никуда и не исчез; скорее наоборот – стал лишь заметней и куда более болезненным на вид. — Лучше, говорите? — невольно по спине пробежал холодок от одного только голоса Флинса. — Я… — начал было Иллуги, но его перебили. — Согните руку, пожалуйста. Иллуги невольно поджал губы и попытался согнуть кисть – честно, получилось едва ли, а сам он поморщился, только ощутив вспышку боли, так резко возникшую в запястье. — Рассказывайте, — Флинс отпустил руку и вернулся за стол. — Как вы носили бандаж? Снимали как часто? Спустя едва ли несколько секунд еще добавил: — Как соблюдали покой? Иллуги тут же почувствовал себя школьником, которого вызвали к доске, а он не подготовил домашнее задание. Разница была разве что в том, что “неудовлетворительно” Флинс поставить не может – зато имеет парадоксальный талант сверлить человека взглядом, при этом смотря в бумаги. — Я… — подбирая слова, он запнулся. — Старался, честно… Но рабочая неделя и банкет, все полностью забронировано, заказов куча – поймите, я никак не мог просто…. — Месье Иллуги, — Флинс снова его перебил, но и в этот раз почему-то Иллуги не услышал ни намека на ожидаемое раздражение – скорее простую усталость, понятную любому, кто так или иначе работал с людьми, — я ведь вам ясно объяснил – необходимо три-четыре дня покоя, минимум нагрузок. Вы просто не дали руке отдохнуть должным образом – например снимали бандаж, который фиксирует ваше запястье в правильном положении – я ведь верно полагаю? Это серьезно даже не шутки – или вы думаете, что тендинит, особенно в хронической форме – это здорово? Иллуги аж умолк невольно. Он сглотнул – в горле как-то странно пересохло, хотя в кабинете было прохладно, и окно, поставленное на проветривание, впускало в помещение апрельский вечерний ветерок. И стыд с ног до головы заполнил его – он более чем уверен, что щеки опалил смущенный румянец – Иллуги в принципе частенько краснел и редко когда мог контролировать это – что уж говорить о мастерстве скрывать на людях. Сейчас он сидел, глядя куда-то в собственные коленки с таким видом, будто его отчитали как нашкодившего щенка, а он теперь сидел и слушал – а все оправдания в голове вмиг просто рассыпались, будто карточный домик. — Нет, — судорожно выдохнул он, мотая головой. — Я понимаю, месье Флинс. Тот в ответ лишь как-то тяжело вздохнул, откинувшись на спинку кресла и, кажется, позволив себе даже едва заметную усмешку. — Понимаете, — повторил он за Иллуги, тоже качая головой и протягивая руку за блоком самоклейки. — Тогда очень надеюсь, что, может, в следующий раз вы вспомните о том, что без рук не сможете даже ложку в руках держать, не говоря о полноценном исполнении ваших рабочих обязанностей, месье Иллуги? Иллуги дернулся было возразить, однако Флинс весьма быстро показал ему ненужность этого, переключившись на привычное: взял ручку и первым делом принялся за заполнение карты. — Бандаж носить постоянно, — от равнодушия, так резко возникшем в его голосе, Иллуги стало как-то неловко – а когда травматолог взял новый бандаж и самостоятельно и предельно аккуратно зафиксировал его запястье, вся эта неловкость, кажется, увеличилась вдвое, если не втрое и не в пять раз. — Запомнили, как именно его накладывать? Покажу еще раз… Снимать только на время душа, в остальное время обязательно в нем. Я вам пропишу как теперь следует пить противовоспалительное. А, и еще – воздержитесь, пожалуйста, от готовки – в каком бы то ни было виде. Минимум на неделю, но желательно бы и больше. Если вдруг появится резкая боль, приходите сразу – будем повторный рентген и осмотр проводить. Он отодвинул карту и посмотрел на Иллуги в упор. — Я выпишу вам больничный на пять дней – и настоятельно рекомендую им воспользоваться. — Но я не… — это вырвалось быстрее, чем Иллуги успел подумать. — Можете, — на удивление, Флинс ни разу за весь диалог не повысил голос – хотя поводы точно были – Иллуги на его месте уже бы сорвался. — Вопрос только в том, действительно ли вы хотите вернуться к полноценной работе через неделю, или нашим встречам придется стать куда более регулярными – и я сомневаюсь, что вам понравится лечить последствия вашего героизма. Он протянул ему листок, а Иллуги не осталось ничего, кроме как взять его молча, чувствуя, будто бумага по-настоящему обжигает его пальцы. — Спасибо, месье Флинс, — только и смог выдавить он в ответ, совсем уж сгорая от стыда. — Не за что, — врач уже отвернулся к монитору. — Буду ждать вас через пять дней на осмотр – но в случае чего не тяните, приходите сразу. Иллуги поднялся на ватных ногах и направился к двери, сжимая во вспотевших ладонях листок с очередными рекомендациями. Сердце что-то неприятно сжало – остановившись у двери, он невольно оглянулся, ловя глазами чужой профиль, длинные пальцы, бегло стучащие по клавишам клавиатуры, и прядь волнистых волос, упавшую на лоб. Каким-то холодом обдало Иллуги – от этого стало как-то совсем уж не по себе. — До свидания, месье Флинс, — произнес он с какой-то растерянностью в голосе – особенно когда травматолог поднял голову и взглянул на него. — Я правда постараюсь. Секунду Флинс просто смотрел на него – и Иллуги опять очень хотелось надеяться на то, что уголки его рта правда дрогнули в маленьком намеке на улыбку. — Вот и хорошо. До встречи, — только и произнес он в ответ, и Иллуги, решив не питать ложных надежд, вышел за дверь. Стыд все еще жег ему щеки – и какая-то странность примешивалась к нему. Что-то тягучее, но не поддающееся распознаванию – то самое чувство, когда пробуешь новое блюдо и первые минуты не можешь даже разобрать ингредиентов, но вкус остается во рту, заставляя думать о себе слишком долго. Пожалуй, даже непозволительно долго. Люди, в конце концов – не блюда. Он вышел на парковку и наконец втянул носом вечерний воздух. Над Страсбургом сгущались сумерки, и фонари уже снова разливали свой теплый свет по мостовым. Иллуги сел на скутер, надел шлем, но так и не заводил двигатель. Взгляд его упал на левую руку, зафиксированную в бандаже, лежащую на руле. Какое-то еще более одиозное чувство поселилось в его груди рядом со стыдом. Постараться точно придется – Иллуги думает о том, что, наверное, стоило бы как-то извиниться за свое откровенно детское поведение – потому что иначе это самое чувство не покинет его точно.