Падший ангел

Кейтлин заперла дверь. Щеколда вошла в паз с сухим, окончательным скрежетом, подобным звуку, с которым захлопывается крышка гроба над заживо погребенным. Кейтлин стояла, привалившись спиной к дубовой створке, и чувствовала, как от дерева исходит холод — мертвенный, проникающий сквозь тонкую ткань платья прямо к сердцу. Сердце же её колотилось о ребра, как пойманная птица, бешено, неритмично, сдирая в кровь невидимые перья о прутья её собственного, годами выстраиваемого «порядка». ​Воздух в мастерской, ещё час назад казавшийся ей стерильным, благостным убежищем, теперь душил её. В запахе лаванды и пыли веков ей почудился явственный, тошнотворный душок тления. Каждая тень от недореставрированных рам, каждый блик на фарфоровых вазах казался ей теперь враждебным глазом, следящим за ней. Но страшнее всего был этот луч лампы, безжалостно высвечивающий на крыле «Падшего ангела» идеальный, технологичный разрез. Он был как поцелуй Иуды на теле её искусства — холодный, точный, предательский. ​«Я была здесь... я была здесь всё время». ​Эта мысль гвоздем сидела в её голове, ввинчиваясь всё глубже, причиняя физическую боль. У неё закружилась голова. Она — Кейтлин Кирамман, лучшая выпускница, гордость семьи, — две недели возила кисточкой по холсту, над которым уже поглумился вор. И этот вор, возможно, дышал ей в затылок, пока она увлеченно счищала пыль времени. Ужимок, дура, марионетка в чужих, невидимых руках! ​Но унижение её было бы не полным, если бы не она. Вай. Эта женщина из Блэкуотера, эта преступница с лицом, на котором Заун оставил свои грубые отметины, увидела то, что Кейтлин проглядела. Увидела сразу, сходу, одним хищным взглядом. И ткнула её в это, как нерадивого щенка в лужу. ​Ненависть, черная, липкая, закипела в груди Кейтлин. Не к вору — вор был абстракцией, — а к этой розововолосой бестии за дверью, которая посмела сорвать с неё вуаль невинности и безопасности. Кейтлин не могла вынести мысли, что Вай сейчас сидит там, в коридоре, и ухмыляется своему триумфу. ​Она должна была открыть дверь. Страх перед одиночеством в мастерской, ставшей ловушкой, перевешивал гордость. Ей нужно было, чтобы кто-то был рядом, даже если этот «кто-то» был её врагом. ​Она рывком повернула ключ и распахнула дверь. ​Вай сидела на полу, привалившись спиной к противоположной стене коридора. Она не подняла головы, методично, ритмично щелкая зажигалкой. Клик-клак. Клик-клак. Этот звук, врываясь в звенящую тишину, действовал на нервы Кейтлин хуже, чем скрежет металла по стеклу. ​— Ну, принцесса, дошло? — хрипло, не оборачиваясь, бросила Вай. Она сплюнула на ковер с вензелями Совета. — Или ещё пореставрируешь, пока лазер тебе башку не срежет? ​Кейтлин задохнулась от этой грубости, от этих жаргонизмов, от этого наглого попирания всех приличий. Но она была слишком раздавлена, чтобы ответить. Она прислонилась к дверному косяку, стараясь, чтобы дрожь в коленях не была заметна. ​— Как... — голос её сорвался, и она ненавидела себя за эту слабость. — Как вы это заметили? Я изучала этот холст две недели. ​Вай наконец подняла на неё взгляд. В сером свете коридора её глаза казались абсолютно мертвыми, стальными пластинами, в которых не отражалось ни капли сочувствия, только бесконечная, выжженная Зауном усталость и презрение. — Потому что ты дура, Кирамман, — Вай процедила это сквозь зубы, выпуская облако дыма прямо в лицо Кейтлин. — Ты на «красоту» дрочила, а я на эти картины, как на добычу смотрю. Я такие резаки по звуку узнаю. Это хекстек, но настроенный на частоту, которую используют для разрезания грузовых контейнеров. Твоя дверь в архив для них была бы как бумажка. ​Вай медленно поднялась. В её движениях была угрожающая, звериная грация. Она сделала шаг вперед, сокращая дистанцию до опасного предела, заставляя Кейтлин инстинктивно вжаться в косяк. ​— И знаешь что я вижу сейчас? — Вай наклонилась, обдавая запахом дешевого табака и животного вызова. — Ты злилась от того, что я была там. А теперь ты злишься от того, что я не там. Тебя трясет. И не от картины, а от того, что твой стерильный мир протек. ​— Замолчите, — прошептала Кейтлин, зажмуриваясь, чувствуя, как слёзы унижения подступают к глазам. — Убирайтесь. Стойте там, где я сказала. ​— С радостью, — Вай ухмыльнулась, и в этой улыбке был весь горький триумф заключенного. — Но помни одну вещь, Кирамман. Когда ночью услышишь, как в стене что-то скребется, — не ори «мамочка». Ори «Вай». Посмотрим, успеет ли твоя фамилия спасти тебе жизнь, пока я буду стоять за этой дверью. ​Вай отвернулась и пошла прочь по галерее, намеренно громко топая тяжелыми ботинками по зеркальному полу. Кейтлин осталась стоять одна. Порядок не принес ей успокоения. Она захлопнула дверь и снова сползала по ней на пол, закрывая лицо руками.

***

Прошло две недели, обратившиеся для обеих в затяжную, изнурительную пытку. Пилтовер за стенами мастерской продолжал свой золоченый бег, но здесь, в коконе из запаха лаванды и заунского самосада, время застыло, превратившись в густую, липкую субстанцию, в которой тонули мысли и чувства. ​Их ненависть друг к другу созрела, как нарыв. Она стала интимной, осязаемой, почти сладострастной в своей жестокости. Кейтлин иссохла; лицо её приобрело ту прозрачную бледность, какая бывает у мучеников на старинных полотнах. Она работала исступленно, до судорог в пальцах, пытаясь реставрацией картин заклеить дыру в собственной душе. А Вай... Вай стала неотъемлемой, уродливой частью интерьера. Она бесконечно, издевательски щелкала своей зажигалкой. Клик-клак. Клик-клак. Этот звук стал для Кейтлин метрономом её собственного падения в бездну.

***

​Утро началось не с кофе, а с резкого звука — удара колена о дубовую дверь. Вай вошла, не дожидаясь дозволения, с тем особенным видом хищника, который принес добычу, заведомо зная, что она отравлена. В руке её белел конверт — плотный, дорогой, с тяжелой сургучной печатью Совета. В её татуированных, узловатых пальцах он выглядел как нечто кощунственное. ​— На, привалило счастье, — хрипло бросила Вай. ​Она не передала письмо. Она с коротким, презрительным смешком швырнула его прямо на верстак. Конверт проскользил по полированной поверхности, едва не опрокинув баночку с растворителем, и замер у самого локтя Кейтлин, придавив собой тончайшую беличью кисть. ​— Твоя мамочка расщедрилась на макулатуру, — добавила Вай, привалившись плечом к косяку. — Кирамман, ты хоть дыши иногда свежим воздухом. А то сдохнешь над этой тряпкой, а мне потом мусорам объяснять, чё это у нас «принцесса» ласты склеила. ​Кейтлин вздрогнула, выронив кисть. Она посмотрела на письмо так, словно это была ядовитая змея, приползшая из того мира, который она так старательно пыталась забыть. Дрожащими пальцами она вскрыла конверт. Глаза её быстро пробежали по каллиграфическим строчкам, и лицо, и без того бледное, стало мертвенно-серым. ​— Выставка... — прошептала она, и голос её надломился, как сухая ветка. — Через три дня. ​— Чего? — Вай отлипла от косяка, в её глазах мелькнул недобрый, колючий интерес. — Какая ещё выставка? ​— Благотворительный вечер Совета, — Кейтлин подняла на неё взгляд, полный тихого, безнадежного отчаяния. — Мать пишет, что «в свете последних слухов о нестабильности» мы должны продемонстрировать незыблемость ценностей Пилтовера. Я должна закончить реставрацию «Портрета Основателей» и «Вида на Прогресс». К субботе. Любой ценой. ​Она посмотрела на заставленные стеллажи, где под слоями вековой грязи и потемневшего лака ждали своей очереди огромные полотна. Это было физически невозможно. Это была пытка, облеченная в изящную форму светской просьбы. ​ Вай подошла ближе, и её тяжелая, пропахшая Зауном тень накрыла Кейтлин, словно саван. Она бесцеремонно заглянула в письмо. — Тут написано «закончить». А ты эту картину уже две недели мусолишь. Бросай его нахрен. Мамочка велела чистить «Основателей» — бери растворитель и три. Живее. ​— Я не могу... — Кейтлин закрыла лицо ладонями, испачканными в мелу. — «Ангел»... он не закончен. Там этот разрез... если я его не закрою, если кто-то увидит на свету... ​— Да плевать всем на твоего ангела! — Вай вдруг рявкнула так громко, что хайракс на шкафу испуганно пискнул и забился в угол. — Ты что, не врубаешься, принцесса? Им нужно, чтоб старые хрычи на портретах блестели, как яйца у кота, чтоб в газетах было что печатать. А ты тут сопли размазываешь над царапиной. Делай, что сказано. ​Кейтлин подняла голову. В глазах её, затуманенных слезами и бессонницей, на мгновение вспыхнул тот самый стальной блеск. Она ненавидела Вай. Ненавидела за то, что та была права. За то, что реальность её дома была такой же лицемерной и беспощадной, как и закоулки Блэкуотера. — Но ты мозги-то включи, Кирамман. Ты думаешь, твой воришка — идиот? Он две недели ждал. А теперь ты сама, своими руками, выкатишь ему всё самое ценное в зал, набьешь его толпой жирных индюков и выключишь свет для пафоса. Он придет на эту выставку. Обязательно придет. Потому что лучшего момента, чтобы плюнуть вам всем в рожу и вынести архив, просто не придумаешь.

***

Кейтлин не оборачивалась, но спиной чувствовала на себе взгляд Вай — тяжелый, немигающий, точно ствол заряженного карабина, наведенный в затылок. Рука с зажатым в пальцах тампоном замерла в дюйме от лика первого «Основателя» — почтенного старца с фальшивой, нарисованной благостью в водянистых глазах. ​— Вы всё ещё здесь? — голос Кейтлин прозвучал сухо, безжизненно, как шелест опавшей листвы. ​— А куда мне деться? — Вай хмыкнула, и звук этот, короткий и резкий, полоснул по натянутым нервам. — Сама же сказала: «Помогите». Или ты уже передумала и хочешь в одиночку разгребать это дерьмо? ​Кейтлин медленно опустила руку. Она повернулась к Вай, и в неровном, желтоватом свете настольной лампы её лицо казалось высеченным из мела. В глазах застыло то особенное, ледяное оцепенение, какое бывает у людей, внезапно осознавших, что земля уходит у них из-под ног. ​— Вы понимаете, что это значит? — прошептала Кейтлин, и губы её едва шевелились. — Моя мать... Кассандра. Она не могла не знать о безопасности. Если вор может прийти на выставку, значит, она дала добро. Иначе он никак не проскользнул бы. ​— Правила игры изменились, принцесса, — Вай спрыгнула с подоконника, и её тяжелые ботинки глухо, зловеще стукнули о паркет. — Просто раньше ты сидела в первом ряду и ела пирожные, а теперь тебя выпихнули на сцену. И, судя по всему, твоя мамочка играет по-крупному. А ты для неё — разменная монета. Блять, сурово, да? Но в Зауне так детей от груди отлучают. ​Кейтлин вспыхнула. Гнев — это последнее, что еще связывало её с прежним, упорядоченным миром, и она цеплялась за него с отчаянием утопающего. Назвать Кассандру Кирамман, столп Пилтовера, предательницей собственной дочери... Это было за гранью. ​— Не смейте... не смейте так говорить о моей матери! — выкрикнула она, и голос её сорвался на фальцет. — Она защищает интересы города! Советник Хоскел, Советник Медарда... они все доверяют ей! ​— Да срать она хотела на город, — Вай подошла вплотную, обдавая Кейтлин запахом дешевого табака и какой-то пугающей, животной уверенности в собственной правоте. — Она защищает кресла в Совете. И если для этого нужно подставить собственную дочь, чтобы отвести подозрения от себя или заключить сделку с чертом... она это сделает. Посмотри на этот холст, Кирамман! ​Вай резко ткнула пальцем в сторону ​— Ты его две недели «спасала». А вор его за пять секунд похерил. Идеально сработал. Кто ему ключи дал? Кто отключил сигнализацию в эту ночь? Шериф? Или та, кто наняла меня, чтобы я торчала здесь и изображала «охрану», пока настоящие дела делаются за нашими спинами? ​Кейтлин пошатнулась, словно от физического удара. Она хотела возразить, выплюнуть в лицо этой женщине слова о чести и долге, но слова застряли в горле. В памяти, точно нежелательные призраки, всплыли странные детали: поспешный отъезд матери накануне взлома, её ледяное спокойствие, когда Кейтлин сообщила о царапине, этот странный, тайный разговор с кем-то из Совета, который она случайно подслушала... полунамёки, скрытые смыслы. ​Паранойя, ядовитая и склизкая, зашевелилась в душе Кейтлин. Если Вай права... то она заперта в этом зале не с монстром, а монстром. И Кассандра Кирамман — кукловод в этой пьесе. ​— Допустим, — выдавила Кейтлин, и голос её походил на хруст ломающегося льда. — Допустим, вы правы. И что дальше? ​Вай наклонилась к ней. В серо-стальных глазах отражался весь тот ад, который Пилтовер так старательно игнорировал. ​— Дальше? Дальше мы будем умнее их всех, — прошептала Вай, и этот шепот показался Кейтлин громче крика. — Ты будешь реставрировать своих «Основателей», как миленькая. Делай вид, что ты послушная дочка. Пусть мамочка думает, что всё под контролем. Но смотри в оба. Если этот ублюдок с лазером придет — он придет не за картиной. Он придет за тем, что под ней. ​— О чём вы? — Кейтлин нахмурилась. ​— О том, что вы, пилтоверцы, любите прятать скелеты в золоченые рамы, — Вай отошла к столу, бесцеремонно взяла бутыль с растворителем и взболтала её. — Давай, Кирамман. Мочи свою ватку, скоро все увидишь. У нас три дня, чтобы понять, во что твоя мамочка вляпалась, прежде чем свет погаснет и начнется настоящая резня. И, блять, постарайся не упасть в обморок, когда увидишь, что твой «чистый» Пилтовер на самом деле измазан в дерьме по самые уши. ​Кейтлин глубоко вздохнула, расправляя плечи. Гордость, смешанная с леденящим страхом предательства, заставила её поднять подбородок. Она снова повернулась к портрету Основателя. Первый мазок растворителем по потемневшему лаку оставил грязный, липкий след на нарисованном лице. ​— Я не упаду, — прошептала она скорее самой себе. ​— Посмотрим, — отозвалась Вай, присаживаясь на край стола и снова доставая зажигалку. Клик-клак. Ночь за окнами мастерской загустела, превращаясь в ту самую вязкую, удушливую субстанцию, из которой рождаются самые мрачные человеческие прозрения. Внутри же, под безжалостным конусом электрического света, разворачивалось иное таинство — таинство медленного, мучительного разоблачения. ​Кейтлин работала молча. Её движения, обычно исполненные почти священного трепета перед искусством, стали механическими, жесткими. Она методично смывала слой за слоем потемневший лак с «Портрета Основателей», и с каждым мазком ей казалось, что она сдирает кожу с собственного прошлого. Ей было физически дурно от запаха спирта и вековой пыли, но еще сильнее тошнило от присутствия Вай. Та сидела на краю стола, закинув ногу на ногу, и её тяжелое, мерное дыхание за спиной ощущалось как работа часового механизма бомбы. ​— Хватит сверлить мне затылок, — не выдержала Кейтлин, не оборачиваясь. Голос её дрожал от усталости и сдерживаемого гнева. — Если вам нечего делать, идите... идите покормите кошку с улицы, которая постоянно трётся возле входа. ​— Она умнее тебя, принцесса, — хрипло отозвалась Вай, пуская струю дыма в сторону холста. — Она видит в темноте. А ты даже под лампой слепая. Левее бери. Видишь, как краска на воротнике вздулась? Там под ней явно что-то есть. ​Кейтлин нахмурилась, поднося увеличительное стекло к изображению кружевного воротника Советника. Сердце её пропустило удар. Действительно, там, где рука мастера должна была оставить лишь легкие мазки белил, виднелась едва заметная шероховатость. ​— Это... гравировка? — прошептала Кейтлин. ​Она взяла скальпель и, затаив дыхание, кончиком лезвия подцепила чешуйку краски. Под ней не было грунта. Там блеснула тончайшая, вживленная прямо в холст медная нить, похожая на капилляр. Кейтлин почувствовала, как по рукам пробежал озноб. Она лихорадочно перешла к другому углу картины. Растворитель действовал быстро, обнажая то, что десятилетиями было скрыто под благопристойным ликом Пилтовера. Под изображениями величественных зданий проступали неровные, грубые клейма. ​— Химбароны... — Кейтлин отшатнулась, выронив испачканный тампон. — Боже... это знак Силко. А это — клеймо заводов «Серого». ​Вай замерла. Её лицо окаменело, а в глазах, обычно полных издевательского блеска, вспыхнул тот самый яростный, темный огонь, который рождается в глубинах Зауна. Она подошла вплотную, и Кейтлин почувствовала исходящий от неё жар — жар живого существа в этом склепе из мертвых картин. ​— Твои «святые» Основатели, — Вай почти прорычала это, — годами гнали хекстек вниз. В обмен на мерцание и дешевое пушечное мясо. Эти картины — не история города, Кирамман. Это гребаный реестр. Список поставок. Тут записано, кто, кому и сколько задолжал за кровь моих людей. ​Кейтлин закрыла глаза. Грязь на портрете теперь казалась ей не старым лаком, а настоящей гнилью, проступающей сквозь поры её цивилизации. Каждое слово Вай падало в её душу, как раскаленный свинец. ​— И моя мать... — голос Кейтлин сорвался. — Она приказала мне реставрировать именно это. Чтобы я, собственными руками, обновила шифры? Чтобы скрыла их под свежим лаком, зачищая концы перед новой сделкой? ​Она посмотрела на свои руки — тонкие, аристократичные руки, которые сейчас были по локоть в химикатах и чужих тайнах. Ей захотелось содрать с себя кожу. ​— Она знала, что ты — лучший реставратор. Ты не задаешь вопросов. Ты просто «спасаешь искусство». Идеальное прикрытие, Кейт. Родная дочь латает дыры в семейных грехах. Черт, да они гении. ​Кейтлин подняла на неё взгляд, и Вай впервые увидела в этих глазах не холод Пилтовера, а ту самую бездну, о которой писал Достоевский. Бездну человека, который понял, что его Бог — торговец. ​— Если это так, — голос Кейтлин окреп, обретая опасную, стальную решимость, — то вор, который пытался вскрыть дверь и испортил картину, ищет именно это. Ему нужны доказательства... ​— Этот человек...он хочет не просто украсть реестр, — закончила Вай, прищуриваясь. — Он хочет подставить твою мать вместе с её секретами. И тебя заодно. Как свидетеля, который слишком глубоко засунул свой нос туда, куда не стоило. ​Кейтлин медленно повернулась к «Падшему ангелу», стоящему в тени. Разрез на его крыле больше не казался ей актом вандализма. Это была попытка вскрыть нарыв. ​— Мы не будем это скрывать, — твердо произнесла она. — Мы закончим реставрацию. Но мы сделаем так, чтобы на выставке эти шифры увидел тот, кто за ними придет. ​Вай посмотрела на неё с кривой, тяжелой ухмылкой. ​— У принцессы прорезались зубки. Ладно, Кирамман. Бери свой спирт. Ночь длинная. Посмотрим, сколько ещё дерьма здесь припрятано.

***

Утро ворвалось в мастерскую не мягким золотом пилтоверских рассветов, а резким, бодрящим ароматом свежемолотых зерен — дорогих, темной обжарки, с отчетливой ноткой кардамона. ​Кейтлин остановилась на пороге, зажав в пальцах связку ключей. Она ожидала увидеть пустую залу, пахнущую пылью и растворителями, но реальность оказалась иной. Вай сидела в глубоком кожаном кресле у окна, освещенная косым утренним лучом. Она не спала и даже не щелкала зажигалкой. В её руках была книга в полотняном переплете — «Опыты» Монтеня, издание старое, но бережно сохраненное. ​На низком столике рядом с ней дымились два стакана с кофе. Это не был дешевый заунский суррогат. Это был качественный бленд из Верхнего города. ​— Доброе, Кирамман, — Вай не подняла взгляда, медленно перелистывая страницу. Голос её звучал спокойно, без привычного налета издевки, почти бархатисто. — Кофе на столе. Я зашла в кофейню на углу, пока патруль менял смену. Сливок нет, но они этот сорт только портят. ​Кейтлин медленно подошла, чувствуя, как привычная стена неприязни дает глубокую трещину. Она посмотрела на книгу в руках Вай. ​— Монтень? — Кейтлин едва заметно приподняла бровь, присаживаясь на край соседнего стула. — «Всякое движение обнаруживает нас»? Не ожидала, что в Блэкуотере ценят французский скептицизм шестнадцатого века. ​Вай наконец закрыла книгу, заложив страницу атласной лентой. В её глазах, лишенных утренней мути, читалась странная, сосредоточенная тишина. ​— В тюрьме много времени для скептицизма, Кейтлин, — произнесла она, и то, как она впервые назвала её по имени, заставило ту вздрогнуть. — Там либо учишься думать, либо учишься ненавидеть. Я предпочла совмещать. Этот старик хорошо писал о том, что наши законы — это просто обычаи, в которые мы заставили себя поверить. Удобная мысль, когда сидишь за решеткой. ​Кейтлин взяла стакан. Кофе был безупречен. Горький, плотный, он мгновенно прояснил сознание, отравленное вчерашними подозрениями. ​— «Законы часто поддерживаются не тем, что они справедливы, а тем, что они — законы», — процитировала Кейтлин, глядя на темную поверхность напитка. — Кажется, мы обе учили одни и те же уроки, просто в разных аудиториях. ​— Возможно Солнце медленно ползло по лепнине потолка, высвечивая в воздухе мириады пылинок, танцующих над флаконами с химикатами. В этой тишине, нарушаемой лишь мерным тиканьем напольных часов, рождалось нечто странное — хрупкое перемирие, замешанное на аромате дорогого кофе и старой книжной бумаги. ​Кейтлин сделала ещё глоток, прикрыв глаза. Тепло напитка разлилось по телу, на мгновение унимая дрожь в пальцах, измученных многочасовым напряжением. Кофе был глубоким, с едва уловимой горчинкой жженого сахара и той самой бархатистой плотностью, которую невозможно имитировать. Это был жест признания, сделанный без лишних слов, и оттого он весил больше, чем любые извинения. ​— Монтень верил, что мы — существа двоякие, и то, во что мы верим, часто лишь маска, которую мы носим так долго, что она прирастает к лицу, — тихо произнесла Кейтлин, не открывая глаз. — Скажите... в вашей «подпольной» жизни маски сбрасываются легче? Или там, внизу, лица просто заменяются шрамами? ​Вай перевернула страницу. Шорох бумаги прозвучал как сухой выстрел в пустоте зала. Она сидела, откинувшись на спинку кресла, и свет, падающий из высокого окна, дробился на её скулах, делая лицо похожим на барельеф, высеченный из сурового серого камня. ​— В Зауне нет нужды в масках, принцесса, — Вай наконец подняла взгляд. В нём не было привычного вызова, лишь бесконечная, выжженная усталость человека, видевшего изнанку бытия. — Там ты либо мясо, либо нож. Нож не притворяется, он просто делает свою работу. Монтень писал о скептицизме... Но знаешь, в чём ирония? В тюрьме ты становишься самым верующим человеком на свете. Ты веришь в завтрашний паёк, в тишину коридора, в то, что стена за твоей спиной не рухнет. Это самая чистая вера — вера в выживание. Без кружев и позолоты. ​Автор, если бы он мог в этот миг заглянуть в их души, увидел бы две параллельные прямые, которые вопреки законам геометрии начали медленно, болезненно сближаться. Кейтлин, выросшая в мире, где форма определяла содержание, и Вай, чьё содержание было выковано в кузне, где форм не существовало вовсе. Они обе были заложницами своих «порядков», и обе теперь стояли на пепелище собственных убеждений. ​— «Законы часто поддерживаются не тем, что они справедливы, а тем, что они — законы», — процитировала Кейтлин, подходя к холсту. — Я всегда считала, что Пилтовер — это маяк. Что наши правила — это свет, отгоняющий хаос. Но теперь... глядя на этот реестр контрабанды, вписанный в картины... я чувствую себя так, словно этот маяк светит лишь для того, чтобы кораблекрушения случались в нужных местах. ​Она взяла увеличительное стекло. Под лучом лампы золото на камзоле нарисованного старца вдруг ожило странным, флуоресцентным мерцанием. Это было не искусство. Это была высшая математика подлости. ​— Посмотрите, — Кейтлин поманила Вай рукой. — Эта техника лессировки... Художник не просто накладывал слои. Он использовал пигмент с примесью очищенного хекстекового кристалла. Монтень писал, что истина часто прячется в самых обыденных вещах, потому что мы разучились смотреть внимательно. Мы видели здесь символ веры, а на деле — это активный слой. Матрица, которая ждёт команды. ​Вай подошла вплотную. Кейтлин кожей почувствовала исходящий от неё жар — грубый, витальный ток жизни, столь не похожий на её собственное, ледяное самообладание. ​— Значит, истина в том, что ваши «святые» торговали смертью, зашифровав накладные прямо в свои портреты? — голос Вай стал опасно тихим. — И твоя мать хочет, чтобы ты их «обновила». Подвела свежий лак к старым грехам. Монтень бы оценил этот юмор, а, Кирамман? «Мы не можем быть чище того, что нас породило». ​— Мы можем выбрать, какими нам быть сейчас, — Кейтлин обернулась. Их лица оказались в пугающей близости. — Моя мать совершает ошибку, считая меня продолжением своих амбиций. Если этот код — ключ, то я не стану его полировать. Я изменю его значение. ​Вай смотрела на неё долго, почти не мигая. В этот момент она видела не «принцессу», а женщину, которая впервые осознанно делает шаг в пропасть, не зная, есть ли там дно. Женщину, которая идёт наперекор жизни, которой жила всегда. ​— «Тот, кто боится страдания, уже страдает от своего страха», — негромко произнесла Вай, возвращаясь к книге. — Действуй, Кейтлин.