Связка | The Rope

Снег слепил глаза. Даже сквозь ледяную маску и дорогие зеркальные очки марки «Julbo» этот свет пробирался в самое нутро, заставляя глаза слезиться, а слезы – тут же замерзать на ресницах, превращаясь в колючую изморозь, которая царапала веки при каждом моргании. Шейн уже давно перестал пытаться проморгаться, находя это бесполезной тратой времени. Он даже не пытался широко открыть глаза, чтобы разглядеть пространство более тщательно своим уже ставшим привычным тяжелым задумчивым, изучающим взглядом. Все равно не увидишь ничего удивительного. Мир на данный момент существовал лишь в двух состояниях: ослепительно-белый, если смотреть вверх, и грязно-серый с прожилками потрескавшегося льда, если смотреть под ноги. Каждый раз одно и то же. Он шел уже седьмой час. Седьмой час непрерывного движения с момента выхода из четвертого лагеря. Седьмой час в зоне смерти. Так альпинисты называли высоту свыше семи с половиной тысяч метров, где организм не восстанавливается, а медленно умирает, независимо от того, стоишь ты или идешь. Однако Шейн продолжал идти, заставляя свое тело работать на одном только энтузиазме: физические силы покинули его еще полтора километра назад. Сознание сузилось до точки. Мысли в голове шуршали как горный снег, когда на него наступают снегоступом. «Не останавливайся. Иди. Ты сможешь.» — говорили они. Омега сжимал сухие, потрескавшиеся до крови губы решительно и действовал в одном ритме: переставить кошку, воткнуть ледоруб, вдохнуть. Переставить. Воткнуть. Вдохнуть. Переставить. Воткнуть. Вдохнуть. Этот алгоритм гипнотизировал, убаюкивал, затягивал в болото, из которого нельзя было вынырнуть, потому что стоило ему остановиться, холод тут же начинал вступать в свои права. Колоть лицо, жадно облизывать уязвимые места: пальцы на конечностях, кончик носа, уши. Ледяной мороз пожирал заживо, не давая поблажек, не жалея, забирая у организма последние силы на обогрев. Движение – жизнь. Остановка – смерть. Простая арифметика выживания, которую он выучил на первом же восьмитысячнике пять лет назад, когда в двадцать три года впервые ступил на склон Макалу и чуть не погиб из-за дурацкой ошибки новичка, ненадежно закрепив страховку. С тех пор он не ошибался. С тех пор он стал идеальным. Идеальным омегой, который лезет туда, куда альфы ходят с осторожностью. Идеальным примером для подражания. Идеальной мишенью для насмешек, если что-то пойдет не так. «Куда-куда ты собрался? На восьмитысячник? Не смеши меня, ты всего лишь омега. Второй сорт.» — Шейн это слышал чаще, чем свое собственное имя. С четырнадцати лет, когда он всерьез начал увлекаться альпинизмом. Мама крутила пальцем у виска, немногочисленные друзья если не открыто смеялись, то шушукались за спиной. Это не обижало его. Наоборот, скептицизм в его сторону стал топливом. Горящим огнем в упрямо бьющемся сердце. Вдох получался плохо. Кислорода не хватало, хотя вентиль баллона был открыт на полную. Шейн досконально проверил техническую оснастку еще перед выходом из лагеря, и Норбу, его шерпа, перепроверил за ним. Система работала исправно. Манометр показывал, что в баллоне еще есть запас примерно часа на два, может, чуть больше, если дышать экономно. Второй баллон, запасной, взятый предусмотрительно на случай, если придется возвращаться, тяжелым грузом висел на спине, оттягивая лямки и без того тяжелого рюкзака. На высоте семи тысяч восьмисот метров легкие отказывались верить, что воздух вообще существует. Они работали, как два дырявых меха, хватали разреженную смесь, и все равно оставались голодными. Каждый вдох давался с усилием. Каждый выдох хотелось оплакивать, потому что вместе с ним уходила последняя энергия. В висках стучала кровь. Гулко, больно, ритмично. Глухие удары отдавались в глазницах, в переносице, в затылке. Шейн чувствовал, как пульсирует каждая артерия, как сердце колотится где-то в горле, пытаясь выпрыгнуть наружу. Восхождение на восьмитысячник сравнимо с удавкой, которая медленно, но верно затягивается все туже на твоей шее. С каждым движением. С каждым неосторожным глубоким вдохом. Воздух здесь – роскошь, которую организм тратит только на самое важное. На обогрев. На поддержание сознания. На безмолвную мольбу. Шейн поднял голову. Медленно, потому что любое резкое движение грозило потерей равновесия, а потеря равновесия здесь означала падение в трещину или с гребня. Что там внизу? Полтора километра свободного полета до ближайшего выступа. Неминуемая смерть. Гребень уходил вверх, в нереальную, ядовито-голубую бездну неба. Такой синевы не бывает внизу. Там, за облаками, небо всегда бледное, выцветшее, разбавленное смогом и влажностью. Здесь же на всю бескрайнюю величину горизонта распласталась чистая, концентрированная синева, которая режет глаза сильнее снега. Там, за этим снежным карнизом, за нависающим серраком, похожим на сломанный клык гигантского зверя, была вершина. К2. Чёртова гора, которую люди прозвали Дикой. Место, где альфы ломались и умирали, не в силах простить ей свое бессилие. Место, где опытные альпинисты с десятками вершин за плечами превращались в замерзшие статуи, навеки вмороженные в склон как напоминание о жестокости и безжалостности горы-убийцы. Как кладбище жертв собственной гордости.        За последние пятьдесят лет здесь погиб каждый четвертый, кто пытался подняться. Статистика, от которой леденела кровь даже у бывалых. Кто-то срывался в трещины, кто-то замерзал в пургу, кто-то просто не мог больше дышать и садился на снег, чтобы больше никогда не встать. Гора собирала свою дань неумолимо, равнодушно, как собирает её вся природа, которой нет дела до человеческих амбиций. Шейн смотрел на этот гребень и чувствовал, как внутри поднимается знакомая, выученная до костей волна. Смесь благоговения и злости. Благоговения перед величием, которое никогда не станет твоим, и злости на то, что ты вынужден просить у него разрешения просто быть. Существовать. Желать, казалось бы, невозможного. Сто метров. Всего сто метров по вертикали отделяло его от мечты. Столько же, сколько пролетает камень, сорвавшийся с вершины. Столько же, сколько отделяет жизнь от смерти на этой высоте. Остановиться бы здесь на минутку и представить, как он стоит там, наверху. Как сбрасывает маску, вдыхает разреженный воздух полной грудью. Глупо, конечно, дышать полной грудью на восьми тысячах, но ему хочется именно так. Как смотрит вниз на облака и думает: «Я сделал это». Как чувствует под ногами твёрдую поверхность вершины, ту самую, которую видел на сотнях фотографий, которую представлял в бессонные ночи. Но останавливаться нельзя. Остановка означает смерть. Не в переносном смысле, не метафорически. В самом прямом, физическом смысле. Сердце, которое и так бьётся на пределе, начнёт сдавать, замедляясь с каждым ударом, пока не замрёт совсем. Кровь, которая едва двигается по сосудам, начнёт застывать. Мышцы, натруженные до предела, откажутся слушаться. И тогда уже ничто не поможет. Он все-таки остановился. Оперся на ледоруб, воткнутый в фирн, и позволил себе секунду слабости. Просто закрыл глаза. Тяжелые веки опустились, и на мгновение мир перестал существовать. Не стало ни снега, ни льда, ни этой бесконечной белой пустоты, которая давила на глаза. Не стало ни верха, ни низа, ни расстояния до вершины. Остался только ветер, который выл в ушах тонко и противно, как голодный зверь, ищущий добычу. Он не умолкал ни на секунду, вгрызался в каждую щель, норовил пробраться под одежду, под маску, под кожу. И собственное дыхание, хриплое, рваное, слишком громкое в тесноте маски. Каждый выдох отдавался в ушах, каждый вдох давался с трудом, будто лёгкие работали через силу, через боль, через «не могу». Шейн стоял так несколько секунд, слушая себя. Слушая этот ветер, это дыхание, эту странную тишину внутри, которая наступила, когда он перестал смотреть на вершину. И понял, что может идти дальше. Что он ещё не кончился. Что есть ещё силы, есть ещё воздух, есть ещё время. Пальцы ног не чувствовались. Будто там, в глубине альпинистских ботинок, поселилась пустота. Ни тепла, ни холода, ни даже той обжигающей боли, которая обычно предупреждает об обморожении. Просто ничего. Тишина. Немая, абсолютная, как та, что наступает в горах перед большой лавиной. Шейн мысленно пошевелил пальцами. Сосредоточился, представил, как они двигаются, как сгибаются и разгибаются. Тишина. Нервные импульсы уходили вниз, в ботинки, в толстые неопреновые носки, но не находили ответа. Будто ног вообще не существовало. Будто там, по щиколотку, была пустота. Ледяная, бесплотная, чужая. Сердце ёкнуло. Но он сразу же погасил этот страх, загнал его глубоко внутрь, туда, где прятались все остальные слабости. Пальцы потом. Когда будет время, он скинет ботинки, разотрёт их, отогреет. Или не отогреет, если повезёт меньше. Но сейчас об этом думать нельзя. Сейчас главное идти. Он открыл глаза и посмотрел вверх. Вершина никуда не делась. Она ждала. В голове всплыло лицо агента. Как всегда, некстати. Как всегда, в самый неподходящий момент. Разговор по видеосвязи месяц назад. Торонто, офис с панорамными окнами, за которыми шел противный мелкий дождь, типичная канадская весна, слякотная и серая. И лицо Маркуса – усталое, виноватое и решительное одновременно. Такое лицо бывает у людей, которые пришли сообщить плохие новости и хотят, чтобы их не убили сразу после этого. — Шейн, они сворачивают финансирование. Я пытался, честно. Показал все отчеты, все твои восхождения, все статьи в профильных журналах. Но совет директоров… ты же знаешь, какие там люди. Деньги считают. Им нужен результат здесь и сейчас, а не обещания на следующий сезон. — Маркус, у меня тринадцать вершин. Тринадцать, мать твою! Я закрыл почти всю программу. Осталась одна гора. Шейн помнил, как сжимал край стола, пытаясь не заорать в голос. Как внутри все кипело от несправедливости. Тринадцать восьмитысячников. Тринадцать раз он рисковал жизнью, тринадцать раз возвращался с обморожениями, сломанными ребрами (Эверест, падение в трещину), с потерей двадцати процентов веса (Аннапурна, самая кровавая гора). И все это ради того, чтобы какие-то люди в дорогих костюмах, которые ни разу не поднимались выше пентхауса, решали, достоин ли он финансирования. — Они говорят, что омега и восьмитысячники – вещи несовместимые. Что К2 – это фильтр, который показывает… ну, ты понимаешь. Они не верят, что ты сможешь. Говорят, прошлый сезон это доказал. — В прошлом сезоне у меня была травма! Это называется выживание, а не слабость! — Я знаю, Шейн. Я знаю. Но им нужна вершина. Им нужна эта гора. Или мы закрываем проект. Проект. Его проект. Школа для омег в Непале, которую он открыл три года назад на деньги первого крупного спонсора, поверившего в него. Тренировочные сборы в Альпах, где он лично учил таких же, как он, — тех, кому с детства говорили «сиди дома и нюхай цветочки, альпинизм не для твоего вторичного пола». Стипендии для молодых омег из бедных семей, которые мечтали увидеть горы, но не могли позволить себе даже маломальское снаряжение. Тридцать семь учеников за три года. Трое уже закрыли свой первый семитысячник. Одна девушка, Амита, в прошлом сезоне поднялась на Ама-Даблам, технически сложную вершину, которую многие альфы обходят стороной. Она писала ему письма: «Мистер Холландер, я стояла на вершине и плакала. Вспоминала вас. Если бы не вы, я бы так и сидела в деревне, рожала детей и слушала мужа. Вы дали мне возможность увидеть небо.» Всё висело на волоске. На этом гребне. На этих ста метрах. — Шейн! Голос в рации прорезался сквозь вой ветра, искаженный помехами, хриплый и злой. Норбу. Он всегда злился, когда Шейн рисковал больше допустимого. — Возвращайся! Штормовое предупреждение! Еще час, и ты не спустишься! Шейн поднес руку к гарнитуре, нажал кнопку связи. — Вижу вершину, — сказал он. Голос прозвучал сипло, чужо. — Сто метров, Норбу. Сто метров. — Шейн, твою мать! — заорала рация. Голос Норбу срывался на визг, чего Шейн никогда раньше не слышал. — Я тебе не сопли вытирать сюда приехал! Это приказ! Уходи! Слышишь? Шторм идет на нас, через полчаса здесь будет ад! Ты хочешь сдохнуть за сто метров до спуска? Шейн посмотрел наверх. Потом на небо на западе. Норбу был прав: там действительно что-то надвигалось. Серая стена, пока еще далекая, но неумолимая. Ветер уже менялся, становился злее, порывистее. Омега зажмурился на секунду. Внутри всё кипело от ярости, отчаяния, бессильной злобы на небо, на ветер, на собственное тело, которое начало предательски дрожать от холода и усталости. Он представил лица спонсоров. Эти холеные физиономии, которые ни разу в жизни не поднимались выше офисного кресла, но при этом рассуждали о том, что «омегам не место в серьезном спорте». Мистер Аткинсон, шестьдесят два года, председатель совета директоров. Тройной подбородок, дорогие часы, взгляд человека, привыкшего, что ему подчиняются. На прошлой встрече он сказал: — Знаете, мистер Холландер, я всегда считал, что альпинизм – это мужской спорт. Не в смысле пола, а в смысле… характера. Альфа-характера. А вы, простите, кто по документам? Шейн тогда сдержался. Улыбнулся криво. Ответил: — Человек, который закрыл тринадцать восьмитысячников. А вы, простите, сколько? Аткинсон шутки не оценил. Представил заголовки, которые появятся завтра в новостных лентах, если он все-таки пойдет вверх и не вернется: «Омега-альпинист погиб при восхождении на К2. Гора подтверждает репутацию убийцы». И другие заголовки, которые появятся, если он вернется ни с чем: «Канадский омега-альпинист снова не смог. К2 остается недоступной для слабого пола». И те, и другие его не устраивали. — Твою мать, — прошептал он одними губами, обветренными и потрескавшимися в кровь. Трещины на губах болели постоянно, но сейчас, когда он шевелил ртом, боль вспыхнула с новой силой, напоминая, что тело еще живо. Пока еще живо. Во рту пересохло так, что язык прилипал к небу. Последний глоток воды он сделал два часа назад. В термосе, пристегнутом к разгрузке, еще плескалось немного может, полстакана. Но Шейн берег воду на спуск. На спуске вода нужнее. Шейн снова посмотрел наверх. Вершина улыбалась ему ледяной равнодушной улыбкой. К2 было плевать на его проект. На его мечту. На его омежью сущность, которую он пытался протащить туда, куда таким, как он, вход был заказан. Горе было все равно, кто он, альфа, бета или омега, канадец или британец. Ей было все равно, сколько школ он открыл и скольким омегам дал надежду. Гора просто стояла здесь тысячи лет и будет стоять еще тысячи, равнодушная к человеческим амбициям, к их победам и поражениям, к их слезам и крови. — Я вернусь, — пообещал он горе вслух. Голос сорвался в хриплый кашель. Он кашлял долго, сгибаясь пополам, чувствуя, как легкие раздирает сухим, жестким спазмом. Высотный кашель, еще одна радость восьмитысячников. После такого кашля иногда идет кровь. У Шейна пока не шла, но он знал ребят, у которых пошла. Некоторые не спустились. Он вспомнил их лица, имена, истории. Каждый раз, когда он кашлял так, он видел их перед собой. Когда приступ прошел, он выпрямился и посмотрел наверх в последний раз. Глаза защипало, то ли от ветра, то ли от чего-то другого. Он не стал разбираться. Не сейчас. Не здесь. — Слышишь? — повторил он тихо. — Я вернусь, и ты мне больше не откажешь. В следующем году. Последний сезон. Или я сдохну здесь, или одержу над тобой победу. В рации зашипело, и сквозь помехи пробился голос Норбу, уже тише, спокойнее, но от этого еще более пугающий. Шерпа говорил медленно, почти по слогам, будто хотел, чтобы каждое слово провалилось в сознание и застряло там. — Шейн. Ветер меняется. Через двадцать минут здесь будет пурга. Если ты не начнешь спуск прямо сейчас, я тебя потеряю. И ты потеряешь всё. И себя, и проект, и этих своих омег, которым обещал. Они останутся без тебя. Подумай об этом, если о себе думать не хочешь. Шейн закрыл глаза. Подумал об Амите. О ее письме, написанном кривым, но старательным почерком. О ее счастливом лице на вершине Ама-Даблам, запечатленном на снимке, который она прислала вместе с благодарностью. О двадцати других учениках, которые сейчас готовятся к сезону и ждут его возвращения, чтобы услышать: «Я сделал это. Теперь ваша очередь». О тех, кто смотрел его интервью и писал письма: «Вы доказали, что мы можем. Что наши вторичные признаки не приговор. Спасибо вам». О тех, кто поверил. В него. В себя. В то, что горы могут быть для всех. Пришлось развернуться. Сто метров, которые он не прошел, встали у него поперек горла колючей проволокой, разрезая легкие при каждом вдохе. Сто метров, которые будут сниться ему всю зиму, пока он будет зализывать раны и планировать новую попытку. Сто метров, которые станут его личным проклятием и его личным обещанием. Шейн сделал первый шаг вниз. Второй. Третий. Склон под ногами уходил в серую муть надвигающегося шторма. Небо на горизонте уже наливалось свинцом, и ветер действительно менялся, становился злее, порывистее, норовил сбить с ног, бросить на лед, швырнуть в расщелину. Шейн шел, упираясь, цепляясь, падая и снова вставая. Шел, унося в груди ледяной осколок, горький вкус ста метров, которые он не смог пройти. Последний сезон. Другого не будет.

      ***

Спуск занял четыре часа вместо обычных двух. Шторм настиг его на полпути между четвертым и третьим лагерем. Сначала просто усилился ветер. Шейна швыряло от скалы к скале, и он проклинал себя за то, что не взял дополнительную страховку. Потом пошел снег, нет, не снег, а сплошная белая стена, в которой исчезло всё: тропа, ориентиры, небо, земля. Остался только вой и холод, пробирающий сквозь пуховик, сквозь термобелье, сквозь кожу, до самых костей. Холод, который не чувствуешь, потому что он становится частью тебя. Холод, который не отпускает. Он шел на ощупь. Буквально. Выставил перед собой ледоруб, шарил им по склону в поисках тропы. Каждый шаг мог стать последним. Если собьется с гребня, улетит в пропасть, и никто никогда не найдет его тело. Просто еще одна потеря, еще одна строчка в статистике, еще один альпинист, которого гора забрала себе. Рация молчала. Связь пропала через полчаса после того, как начался шторм. Тишина в наушниках была почти такой же тяжелой, как вой ветра снаружи. Никто не скажет, куда идти. Никто не подскажет, где безопаснее. Только он и эта бесконечная белая пустота. Шейн разговаривал сам с собой, чтобы не уснуть. Чтобы не остановиться. Голос звучал хрипло, чуждо, будто принадлежал кому-то другому. — Левой. Правой. Левой. Правой. Ты не сдохнешь здесь, Холландер. Ты не сдохнешь здесь, потому что это глупо. Сто метров не прошел и сдох? Смешно же. Все будут смеяться. Канадский омега не дошел сто метров и сдох при спуске. Идиот. Он смеялся и кашлял. Кашлял и смеялся. Смех выходил каким-то надтреснутым, безумным, непохожим на настоящий. Но это было лучше, чем молчать. Лучше, чем слушать только ветер и собственное сердце, которое стучало где-то в горле, отсчитывая последние минуты. В какой-то момент ему показалось, что он видит огни. Теплые, желтые огни лагеря. Они мерцали впереди, манящие, обещающие спасение. Он пошел на них, проваливаясь в снег по колено, почти падая от усталости. И вдруг понял, что огни это галлюцинация. Кислородное голодание. Значит, пора останавливаться и включать аварийный кислород. Он остановился, нашарил вентиль, повернул. С шипением пошел газ. Шейн сделал несколько глубоких вдохов, чувствуя, как живительный кислород растекается по легким, проясняет сознание, возвращает способность мыслить. Мир немного прояснился. Огни исчезли. Растворились в белой мгле, как и не было. Но вдалеке, кажется, действительно что-то было. Темный силуэт на фоне белой мглы, неправильный, не похожий на скалу или ледяную глыбу. Палатка. Он дошел.

      ***

В третьем лагере его встречали Норбу и двое носильщиков. Шерпа стоял на ветру, вцепившись в растяжки палатки, весь какой-то сжатый, напряженный, как натянутая струна. Когда Шейн выполз на ровную площадку, он рванул к нему, не дожидаясь, пока тот поднимется. Схватил за плечи, заглянул в лицо сквозь обледеневшую маску, и в его черных глазах плескалось что-то, чего Шейн никогда раньше не видел. — Живой, — выдохнул Норбу. — Живой, гад такой. Я тебя убью потом. Сейчас в палатку. Быстро. В палатке было тесно, но тепло. Относительно тепло, минус десять вместо минус тридцати снаружи. Норбу помог Шейну стянуть маску, и тот впервые за много часов вдохнул воздух без пластика и льда. Обычный воздух, пахнущий горелкой, потом, старой тканью. Он показался Шейну самым сладким, что он когда-либо пробовал. В палатке горела маленькая горелка, давая скудное тепло и свет. В этом оранжевом полумраке Шейн чувствовал себя почти в безопасности. Почти живым. Почему-то он не мог избавиться от ощущения, что часть его все еще там, снаружи, в этой белой стене, ищет дорогу, которой нет. — Давай сюда руки, — скомандовал Норбу. Шейн стянул перчатки и протянул руки. Пальцы были белые, с синеватым отливом у ногтей, безжизненные, будто вылепленные из воска. Норбу присвистнул сквозь зубы, взял их в свои ладони и начал растирать. Медленно, осторожно, без фанатизма, но настойчиво, возвращая кровь в замерзшие ткани. — Ботинки снимай, — бросил он одному из носильщиков. Тот подполз к ногам Шейна и принялся возиться с застежками. Пальцы у парня дрожали, то ли от холода, то ли от волнения, но он справлялся. Когда ботинки и неопреновые носки были стянуты, Шейн посмотрел на ноги. Пальцы были белые. Не синюшные, не красные, а белые, как мел. Восковые, с неестественно гладкой кожей, будто не живые. На фоне смуглой от природы кожи, канадское солнце летом, горный загар, веснушки, которые зимой бледнеют, а летом выступают ярче, эта белизна выглядела особенно жутко. Чужеродно. Неправильно. Норбу присвистнул сквозь зубы. — Первая степень, — сказал Шейн хрипло. Голос после часов молчания и кашля звучал чужим, простуженным, будто не его. — Отогреются. — Если повезет, первая, — буркнул Норбу. — Сиди, не дергайся. Сейчас буду отогревать. Он взял ноги Шейна в свои ладони и начал растирать. Медленно, осторожно, без фанатизма, но настойчиво. Шейн зашипел от боли, когда кровь начала возвращаться в замерзшие ткани. Боль была острой, режущей, будто тысячи игл вонзались в кожу одновременно. По лицу градом покатился пот. Темные волосы, прилипшие ко лбу, намокли и закрывали глаза. — Будешь орать, выкину наружу, — пообещал Норбу беззлобно. — Скажи спасибо, что вообще дошел. Я уж думал, всё. Думал, искать тебя весной будут. Когда снег растает. — Я обещал вернуться, — ответил Шейн. Он откинулся на рюкзак и закрыл глаза. Боль в ногах нарастала, становясь почти невыносимой, но это было хорошо. Это значило, что ноги живые. Что пальцы, скорее всего, удастся сохранить. Что он не станет инвалидом. Что сможет вернуться. — Вершина? — спросил Норбу тихо. — Нет. Повисло молчание. Только ветер выл снаружи, трепал тент палатки, пытался сорвать его и унести в бездну. Только потрескивала горелка, разгоняя тьму по углам. Только дыхание Шейна, постепенно выравнивающееся, успокаивающееся. — В следующем году, — сказал Шейн, не открывая глаз. — Последний раз. Норбу ничего не ответил. Продолжал растирать ноги, и его молчание было красноречивее любых слов. В нем было и понимание, и усталость, и какая-то древняя, восточная мудрость, которую не передашь словами. Он знал, что Шейн вернется. И знал, что ничего не может с этим поделать.

      ***

В базовом лагере его ждали. Когда Шейн спустился через три дня, хромая и опираясь на палку (пальцы на ногах все-таки пострадали серьезнее, чем он думал, – ногти почернели и теперь слезали, открывая розовую, болезненную кожу), его встретила команда. Пятеро человек: Марта, его зам, бета женского пола с лицом, обветренным до состояния старой кожи; два шерпы, помогавшие с организацией; повар; молодой парень-стажер, которого Шейн взял из своей школы, чтобы показать, как работает настоящая экспедиция. Марта шагнула к нему первой. Обняла крепко, по-мужски, хлопнула по спине. — Живой, идиот. — Рад тебя видеть, — Шейн улыбнулся. Улыбка вышла кривой, усталой, но глаза – карие, почти черные в полумраке пасмурного дня – блеснули теплом. На обветренном лице, покрытом россыпью веснушек, которые за годы в горах стали постоянными, этот блеск смотрелся почти неуместно, слишком живо, слишком по-человечески для места, где люди превращаются в тени. В палатке-столовой его накормили горячим, напоили чаем с малиновым вареньем (привет из детства, из Канады, где мама варила такое же каждое лето) и уложили спать. Но перед сном Марта села рядом и спросила прямо: — Что теперь? Шейн долго молчал. Смотрел в брезентовый потолок, слушал, как ветер треплет ткань, как где-то далеко лают собаки в ближайшей деревне. Провел рукой по лицу – многодневная щетина колола ладонь, под глазами залегли синяки, веснушки на переносице слились в сплошное коричневатое пятно от постоянного обветривания. — Я напишу Маркусу, — сказал он наконец. — Попрошу еще один сезон. Последний. — Они не дадут. — Должны. Я же закрыл тринадцать. Одна осталась. Они не могут просто взять и выкинуть тринадцать вершин. Марта посмотрела на него с жалостью. С той особенной жалостью, которая бывает у людей, понимающих, что собеседник сам не верит в то, что говорит. — Ладно, — сказала она. — Спи. Завтра будем думать. Шейн уснул под вой ветра и мысли о ста метрах, которые будут сниться ему всю зиму.

      ***

Три месяца спустя. Торонто, офис спонсоров. Кабинет совета директоров напоминал зал для торжественных приемов. Дубовые панели, кожаные кресла, длинный стол, отполированный до зеркального блеска. Шейн сидел на краешке стула, чувствуя себя нашкодившим школьником, вызванным к директору. Он специально оделся сегодня в лучший костюм, темно-синий, сшитый на заказ, подчеркивающий фигуру. Хотелось выглядеть уверенно, профессионально, несмотря на то что внутри все дрожало. В зеркале лифта перед встречей он поймал свое отражение: темные волосы зачесаны назад, открывают высокий лоб; под глазами все еще синева, зимой она никуда не делась, просто стала бледнее; веснушки на скулах и носу, которые он ненавидел в детстве и которые теперь стали частью его узнаваемого образа. Двадцать семь лет. А чувствует себя на все сто. Напротив него расположились пятеро. Мистер Аткинсон в центре, как паук в паутине. Справа от него женщина лет пятидесяти, глава отдела маркетинга, которая все время что-то помечала в блокноте. Слева молодой человек в дорогом костюме, явно юрист. Еще двое технические специалисты, которых Шейн видел впервые. — Мистер Холландер, — начал Аткинсон, — мы ознакомились с вашим отчетом о прошедшей экспедиции. Шейн кивнул. Отчет он писал сам, не доверяя Маркусу. Выжал из себя каждую деталь, каждую цифру, каждое обоснование, почему разворот был необходим. — И мы приняли решение. Шейн затаил дыхание. — Мы не можем продолжать финансирование на прежних условиях. В груди что-то оборвалось. Упало вниз, в живот, и застыло там ледяным комом. — Но, — Аткинсон поднял палец, и Шейн вцепился в это «но» как утопающий в соломинку. — мы готовы рассмотреть возможность финансирования еще одной экспедиции. Последней. При определенных условиях. — Каких? — голос Шейна прозвучал хрипло. Он откашлялся. — Я слушаю. — Вы должны взять вершину в этом сезоне. Любой ценой. Мы понимаем риски, но наши акционеры устали ждать. Либо К2 будет взят, либо мы закрываем проект и перенаправляем средства в другие, более… перспективные направления. Шейн молчал, переваривая. — Кроме того, — продолжил Аткинсон, — мы рекомендуем вам рассмотреть возможность сотрудничества с более опытными альпинистами. Возможно, объединение с другой экспедицией повысит ваши шансы на успех. — С кем? Женщина из маркетинга пододвинула к нему тонкую папку. Шейн открыл ее. На первой странице была фотография. Мужчина. Альфа. Шейн смотрел на снимок, и почему-то внутри шевельнулось что-то странное, неожиданное. Он рассматривал лицо на фото так пристально, будто пытался прочитать между строк. Русский. Светлые волосы, очень светлые, почти платиновые на висках, где выгорели на солнце, и чуть темнее на макушке. Они вились не кудрями, а крупными, мягкими волнами, которые явно не слушались расчески и падали на лоб, несмотря на попытку зачесать их назад. Глаза такие светлые, что даже на черно-белой фотографии угадывался их небесный оттенок. Голубые, как лед в трещинах К2. Лицо резкое, с высокими скулами, прямым носом и тонкими, плотно сжатыми губами, которые, кажется, вообще не привыкли улыбаться без необходимости. Он стоял на фоне горы, без кислородной маски, и смотрел куда-то в сторону, на склоны. В его позе чувствовалась та особенная уверенность, которая бывает у людей, знающих себе цену, не напоказ, а глубоко внутри. Подпись гласила: «Илья Розанов. Трехкратный покоритель К2. Последнее восхождение – бескислородное, 2023 год». Шейн поднял глаза на совет директоров. — Русский? — спросил он. — Лучший специалист по К2 из ныне живущих, — ответил Аткинсон. — Его команда отправляется на гору в этом сезоне. Мы договорились о возможности вашего присоединения. Разумеется, за дополнительную плату с нашей стороны. Шейн снова посмотрел на фото. Илья Розанов. Он знал это имя. Знал его интервью, его маршруты, его стиль. Видел видео, где он шел по гребню без страховки, с ледорубом в одной руке, и ветер трепал его светлые волосы, а он даже не морщился. Видел его редкие, немногословные комментарии в профессиональных форумах. Видел его глаза и всегда думал: «Интересно, что у такого человека внутри? Что заставляет его лезть на гору без кислорода, зная, что каждый второй, кто так делает, не возвращается?» — Он согласен? — спросил Шейн. — Мы ведем переговоры, — уклончиво ответил Аткинсон. — Ваша задача – связаться с ним, представить себя и договориться о деталях. Если он откажется, мы, к сожалению, не сможем гарантировать финансирование. Шейн захлопнул папку. — Я понял. Когда вылетать? — Как только получите подтверждение от мистера Розанова. У вас две недели. Шейн встал, кивнул совету и вышел из кабинета. В коридоре его ждал Маркус. — Ну что? — Они дали шанс, — сказал Шейн. — Но я должен идти с Розановым. Маркус присвистнул. — С тем самым? С русским? — С ним. — Он же псих. Бескислородные восхождения на К2 – это… — Я знаю, — перебил Шейн. — Я видел его интервью. Он достал телефон и открыл ютуб. В поиске набрал: «Илья Розанов К2 интервью». Первое же видео, которое он засмотрел до дыр за последние три месяца, снова всплыло на экране. Русский, с субтитрами. Знакомый до каждого слова текст. — Почему К2? — спросил интервьюер. Илья улыбнулся той самой улыбкой, спокойной, уверенной, чуть отстраненной. Камера взяла крупный план, и Шейн снова, в сотый раз, отметил, какие у него глаза, светлые, почти прозрачные, с темным ободком по краю радужки. И волосы, на видео они кажутся еще светлее, чем на фото, выгоревшие до белизны, и этот легкий завиток на концах, который хочется пригладить, хотя понимаешь, что это бесполезно, ветер все равно растреплет. — Потому что она не прощает ошибок, — говорил Илья. — Эверест – это очередь и коммерция. А К2 – это дикая гора. Настоящая. Я готов возвращаться на нее снова и снова. Это как старая любовь, которая тебя то принимает, то отвергает. И ты все равно приходишь, потому что без нее не можешь. Шейн смотрел на экран и думал: «Интересно, что он скажет, когда узнает, что к нему напрашивается канадский омега?»

      ***

Письмо Илье он составлял три дня. Переписывал раз десять, удалял, начинал заново, снова удалял. В итоге оставил сухой, деловой текст, ровно столько, чтобы показать себя профессионалом, а не отчаявшимся просителем. Он хотел, чтобы каждое слово дышало спокойствием и уверенностью, хотя внутри всё дрожало от напряжения. Тема: Совместная экспедиция на К2 Уважаемый Илья, меня зовут Шейн Холландер. Я альпинист из Канады, специализируюсь на высотных восхождениях. На данный момент в моём активе тринадцать восьмитысячников, включая Эверест (дважды, один раз без кислорода), Аннапурну, Лхоцзе и Макалу. В прошлом сезоне я пытался взять К2, но вынужден был развернуться на 7800 метрах из-за штормового предупреждения. До вершины оставалось сто метров. Сейчас моё финансирование висит на волоске. Спонсоры согласны дать деньги на последнюю попытку только при условии, что я пойду в связке с опытной командой. Мне рекомендовали вас как самого компетентного специалиста по К2 из ныне живущих. Я понимаю, что моё присоединение может создать дополнительные сложности, из-за моего вторичного пола и просто потому, что вы меня не знаете. Готов предоставить любые медицинские справки, данные о блокаторах и подтверждения моих восхождений. Если вы готовы рассмотреть возможность совместной экспедиции, назовите условия. Если нет, я пойму и буду искать другие варианты.

      С уважением,

Шейн Холландер

P.S. То интервью после Аннапурны, где я сказал, что «горам плевать на вторичные признаки», я действительно так думаю. Не только для камер. Отправив письмо, Шейн ещё минут пять сидел неподвижно, глядя на экран. Пальцы слегка дрожали, то ли от недосыпа, то ли от напряжения последних недель. Он чувствовал, как внутри всё сжалось в тугой комок, и даже дыхание стало неглубоким, будто он всё ещё находился на высоте. — Отправил? — Марта заглянула в дверь, опираясь плечом о косяк. — Отправил. — И что думаешь? Шейн пожал плечами. Взгляд его скользнул по пустому окну, за которым сгущались сумерки. — Думаю, что если он ответит отказом, я в жопе. А если согласится, я всё равно в жопе, потому что идти с этим русским, у которого бескислородных восхождений на К2 больше, чем у меня обычных восьмитысячников, это гарантированный ад. Марта усмехнулась, скрестив руки на груди. — Зато нескучно будет. — Я бы поскучал, — вздохнул Шейн и провёл рукой по лицу, чувствуя под пальцами колючую щетину. — Честное слово, я бы с удовольствием поскучал где-нибудь на тёплом пляже с коктейлем. Но нет, мне надо лезть на эту чёртову гору. — Ты её любишь, — сказала Марта просто. Шейн посмотрел на неё долгим взглядом. В её обветренном лице, в этих цепких глазах, которые видели его и на вершинах, и в падениях, было что-то тёплое, почти материнское. — Люблю, — согласился он тихо. — Идиотизм, да? — Идиотизм, — кивнула Марта. — Но без него ты сдохнешь. Ответ пришел через сутки. Короткий, по-военному лаконичный. Шейн перечитывал его снова и снова, пытаясь угадать интонацию за сухими строчками, представить лицо человека, который их писал. Пальцы скользили по экрану, возвращаясь к каждой фразе. «Шейн, о ваших восхождениях наслышан. Тринадцать восьмитысячников впечатляют. К2 — гора сложная, и если вы дошли до 7800 в прошлом сезоне, значит, техника у вас есть. Вопрос в выносливости и психологии. Посмотрим. Наша команда выезжает в базовый лагерь 10 июня. Если успеваете, присоединяйтесь. Условия: вы идете в своем темпе, мы в няньки не нанимались. Подчиняетесь решениям руководителя экспедиции (то есть мне) в вопросах безопасности. В личные дела не лезем, феромоны при себе держите, в команде все альфы, лишние раздражители ни к чему. Детали маршрута и снаряжения обсудим по прибытии.

      Илья Розанов

P.S. Видел ваше интервью после Аннапурны. Дерзко. Надеюсь, на горе дерзости хватит, а не только на слова. P.P.S: Состав команды интернациональный. Русский там только я. Так что не переживайте, языкового барьера не будет». Шейн перечитал письмо пять раз. Особенно постскриптум. «Дерзко». Он назвал его дерзким. Не «наглым», не «неуместным», не «омежьим выпендрежем». Просто констатировал факт. И согласился. Без лишних вопросов, без сомнений, без этого унизительного тона, который Шейн слышал от большинства альф в профессиональной среде. Просто: «приезжайте, посмотрим». И этот постскриптум к постскриптуму про интернациональный состав. Будто Илья прочитал его мысли и решил успокоить: «Не бойся, мы не сброд, мы профессионалы со всего мира». Шейн откинулся на спинку кресла и выдохнул. Впервые за долгое время напряжение в плечах немного отпустило, и он позволил себе расслабиться, чувствуя, как деревянная спинка впивается в лопатки. Он снова посмотрел на экран. На фото Илья смотрел куда-то в сторону, на горы, и ветер трепал его светлые, чуть вьющиеся волосы. «Посмотрим», — подумал Шейн, проводя рукой по своим тёмным волосам. — «Обязательно посмотрим, какой ты в жизни, Илья Розанов»