Связка | The Rope

Ветер в базовом лагере всегда одинаковый. Сухой, холодный, с противным присвистом, от которого к третьему дню начинает болеть голова. Илья привык. За десять лет в горах он привык ко всему: к холоду, к высоте, к кислородному голоданию, к тому, что каждый сезон кто-то не возвращается. К потерям, к боли, к тишине, которая наступает, когда человек уходит навсегда. Ко всему, кроме одного. К идиотам он привыкнуть не мог. — Серьезно, Илья? Ебаный омега? — Джим стоял у входа в палатку‑столовую, скрестив руки на груди. Американец из Колорадо, с которым они ходили на Лхоцзе два года назад. Рожа красная, глаза выпучены, ноздри раздуваются – ну точно ему только что под нос сунули дохлую крысу и заставили её понюхать. — В нашей команде? Ты серьезно? Английский Джима всегда резал слух. Слишком много визгливых ноток для мужика, слишком много пафоса для человека, который ни разу в жизни не поднимался выше восьми тысяч. Но сегодня это раздражало особенно. Илья даже не поднял головы от карты, разложенной на ящике из‑под провизии. Сидел, водил пальцем по линиям маршрутов, делал пометки карандашом. Спокойно, будто ничего не происходит. Будто перед ним не стоит раздувшийся от возмущения альфа, готовый лопнуть от негодования. — Ты его досье видел? — спросил Илья по-английски, четко выговаривая слова. Без эмоций. Как робот, который выполняет заложенную программу. В голосе ни тени раздражения, хотя внутри уже начинало закипать. — Видел. Тринадцать вершин. И что? На Чогори он уже облажался. Сто метров не дошёл. Илья поднял глаза. В свете газового фонаря его светлые волосы казались почти белыми, а глаза прозрачными, как лёд на верхнем гребне, под которым ничего не разглядишь. Джим невольно сделал полшага назад. Только полшага, но Илья заметил. Он всегда замечал такие вещи. — Сто метров, — повторил Илья. Голос ровный, скучающий даже, будто объясняет ребенку, почему дважды два четыре. — И развернулся из-за шторма. Не из-за истерики. Не из-за того, что решил, что ему холодно. Из-за шторма. Это называется выживание, Джим. Твой словарь такое слово знает или надо объяснять по буквам? — Но он же омега, — вмешался Паоло. Итальянец сидел в углу, чистил ледорубы от ржавчины и налипшего льда. Глаза у него забегали, когда он это сказал. Видно было, что сам не рад, что влез, понимает, что сейчас получит по полной, но обратно уже не вылезти. Слово выскочило раньше, чем мозг успел дать команду тормозить. — У них циклы, феромоны, эти их… эструсы. На высоте это может стать проблемой. — Паоло говорил, сбиваясь, глядя в сторону. — Ну, мало ли что. Вдруг у него начнётся прямо на маршруте? Мы тут все альфы, нам потом разбирайся. Илья перевёл взгляд на него. Медленно. Очень медленно. Сделал паузу, давая Паоло прочувствовать всю тяжесть этого взгляда, всю ледяную тишину, которая опустилась на палатку. — У него тринадцать восьмитысячников, Паоло. Тринадцать. — Илья даже не повышал голос, но каждое слово падало как камень в воду. Тяжело, с всплеском, и шло ко дну. — Думаешь, он не умеет контролировать свой цикл? Думаешь, он не принимает блокаторы? Думаешь, он первый день в горах? Илья откинулся на ящик, не сводя глаз с итальянца. Паоло съёжился, стал как-то меньше, будто пытался занять как можно меньше места в пространстве. — Он профессионал, Паоло. Выше нас с тобой по количеству вершин. Выше. Понимаешь это слово? — Илья выдержал паузу. — И если ты продолжишь нести эту хуету про вторичные признаки, я напомню тебе, как ты верещал в базовом лагере под Нанга‑Парбат. Помнишь? Когда у тебя закончился табак и ты чуть не разнёс поллагеря, потому что не мог найти сигареты. Это было жальче, чем любая течка, Паоло. И громче. В разы громче. Паоло хмыкнул, уставился в свой ледоруб. Пальцы у него дрожали, когда он поднимал инструмент с пола. Заткнулся. Джим тоже промолчал, только покачал головой и вышел из палатки. Полог хлопнул так, что фонарь на шесте качнулся, заметался по стенам тенями. Илья остался один. Посмотрел на карту, но мысли ушли куда-то не туда. Он вспомнил фото из досье, которое изучал вчера вечером. Тёмные волосы, практичная, по‑походному короткая стрижка. Карие глаза, почти чёрные на снимке. И веснушки. Чёрт бы их побрал, эти веснушки. Они делали серьёзного, опытного альпиниста похожим на мальчишку, только что вылезшего из‑под юбки. Раздражало это почему‑то. Не то чтобы Илья был против веснушек, просто они не вязались с цифрой «тринадцать восьмитысячников». Диссонанс какой‑то. Шейн Холландер. Двадцать семь лет. Канада. Тринадцать восьмитысячников. И одна неудача, которая может стоить ему всего. Которая уже стоила ему почти всего, если верить тому, что говорили спонсоры. Илья откинулся на спинку стула и закрыл глаза. «Интересно, — подумал он, — какой ты в жизни, парень? Дерзкий только на словах или реально такой? Или это все для камер? Он вспомнил интервью после Аннапурны. Тот момент, когда журналист спросил про омег в горах, а Шейн усмехнулся и сказал: «Горам плевать на вторичные признаки». Сказал спокойно, с лёгкой усмешкой, будто объяснял очевидную вещь человеку, который почему‑то её не понимает. Илья тогда подумал: «Наглый». Но сейчас, перебирая в памяти это лицо, эти карие глаза, эти веснушки, он поймал себя на том, что думает иначе. «Дерзкий», — поправил он себя. Не наглый, а дерзкий. И это была совсем другая история. «Посмотрим, — решил он. — Завтра и посмотрим, на что ты способен, канадец». Он открыл глаза, снова склонился над картой. Но перед глазами всё ещё стояло то фото. И веснушки. Чёрт бы их побрал.

***

Утро встретило его привычной суетой базового лагеря. Где‑то тарахтел генератор, натужно, с надрывом, будто вот‑вот заглохнет, но всё никак не мог. Пахло горелкой и растворимым кофе. Этой бурдой, которую здесь все называют кофе, хотя настоящий кофе, наверное, обиделся бы до глубины души, если бы мог слышать. Но в горах не привередничают. Здесь горячее есть горячее, а вкус – дело десятое. Илья вышел из палатки, прищурился на солнце. Очки остались внутри, на ящике с картами, но возвращаться не хотелось. Свет был резким, колючим, отражался от снега тысячами бликов, заставлял глаза слезиться. Он стоял так с минуту, привыкая, щурясь, как зверь, только что выбравшийся из норы. Ветер тут же вцепился в волосы. Растрепал их, бросил в глаза, заставил жмуриться, лезть под воротник куртки. Илья раздражённо откинул прядь со лба, заправил её под капюшон, но через секунду она вылезла снова. Волосы были вечной проблемой. Надо было стричься короче перед выездом, как Ханс. У немца всегда порядок: череп наголо, и никаких проблем. Утром встал, натянул шапку, и готов. А тут что ни делай, а толку... — Илья! — голос Тенцинга прозвучал совсем рядом, хотя шерпа подошёл бесшумно, как всегда умел. Старший шерпа, с которым они работали уже пятый сезон, стоял в двух шагах, спокойный, невозмутимый, с лёгкой улыбкой в уголках глаз. — Тот канадец, Холландер, он уже на подходе. Час, может, полтора. Илья кивнул. Сердце ёкнуло, но он не подал виду. — С ним кто? — Свои двое. Женщина, бета, и шерпа. Остальные в деревне остались. — Ясно. Илья отвернулся, делая вид, что разглядывает облака на горизонте. На самом деле ему нужно было время, чтобы убрать с лица то, что могло там появиться. Тенцинг был слишком проницательным. Шерпа умел видеть то, что другие не замечали, а Илья не хотел, чтобы его читали как открытую книгу. Он пошёл к палатке‑столовой, на ходу натягивая капюшон. Волосы всё равно лезли, но хоть так. Ханс внутри уже наверняка сидит, пьёт свой чёрный, без сахара, который сам варит на отдельной горелке, потому что растворимый не признаёт, кофе. Юки, наверное, рядом, перебирает в уме маршрут, просчитывает каждый шаг. Марко будет улыбаться, потому что иначе не умеет, даже когда страшно. В столовой было тепло. Пахло кофе, потом, нагретой тканью. Горелка шипела, отбрасывая тени на брезентовые стены. Ханс сидел на ящике, молчаливый и надёжный, как скала. С ним они ходили на Эверест без кислорода, и с тех пор Илья знал: если Ханс рядом, можно не оглядываться. Немец не подведёт. Юки устроился напротив, крутил в пальцах карабин, проверял механизм на слух. Японец был молод, но не по годам собран. Он никогда не суетился, не повышал голос, не лез в чужие разговоры. Просто делал своё дело и делал его безупречно. Марко сидел в углу, откинувшись на рюкзак, и улыбался. Испанец улыбался всегда, даже когда на маршруте было по‑настоящему страшно. Наверное, это была его защита. Или просто характер. Но Илья знал, что за этой улыбкой скрывается человек, который на опасном участке превращается в кремень. Ни паники, ни лишних движений. Только работа. — Кофе будешь? — спросил Ханс, протягивая кружку. — Буду. Илья сел, принял кружку, сделал глоток. Кофе был отвратительный. Слишком сладкий, слишком растворимый, с привкусом пластика от термоса. Но в горах не привередничают. Главное, что согревает, спасибо и на этом. — Слышал, у нас пополнение, — сказал Юки. Он не поднимал глаз от своей кружки, но голос звучал ровно, без эмоций. — Омега. Илья вздохнул. Глубже, чем хотел. — Ты тоже будешь ныть? — Я не ною. — Юки наконец поднял взгляд. Тёмные глаза смотрели спокойно, без вызова, без осуждения. — Мне всё равно, кто там по вторичке. Лишь бы в связке не подвёл. Но Джим и Паоло недовольны. Говорят, это опасно. — Джим и Паоло пусть занимаются своим делом. — Голос прозвучал жёстче, чем он хотел. — Я руководитель экспедиции. Я принимаю решения. Если кому‑то не нравится, могут уёбывать. Вертолёт улетает через три дня. Успеют. Марко хмыкнул, отхлебнул кофе. Улыбка у него стала чуть задумчивее, глаза сузились. — Ты всегда был жёстким, Илья. Но тут… правда, не боишься проблем? Илья посмотрел на него долгим взглядом. Марко перестал улыбаться. Под его взглядом испанец вдруг стал серьёзным, будто сбросил маску. — Я боюсь только одного, — сказал Илья медленно, разделяя слова паузами. — Что кто‑то из нас не вернётся. А вторичный пол тут ни при чём. Холландер прошёл тринадцать восьмитысячников. Тринадцать, Марко. Ты сколько прошёл? — Восемь. — Вот. Так что давай без этого бубнежа. Он взял кружку, допил остывший кофе одним глотком. Горько, противно, но надо. Встал, оглядел своих людей. Ханс кивнул, коротко, по‑своему. Юки опустил глаза, продолжая крутить карабин. Марко снова улыбался, но в глазах уже не было той беспечности. — Допили кофе и на разминку, — сказал Илья. — Через час встречаем гостя. Он вышел из палатки, оставив их договаривать. Солнце уже поднялось выше, растопило ночной холод, но ветер всё ещё был колючим. Илья стоял, щурился, смотрел на тропу, которая вела к лагерю. Там, за поворотом, скоро появится тот самый канадец. Тот самый омега, который вызвал столько шума, ещё даже не ступив на ледник. «Посмотрим, — подумал Илья. — Посмотрим, что ты за птица, Шейн Холландер». Ветер снова растрепал волосы, бросил в лицо светлую прядь. Илья стоял на краю лагеря, смотрел на тропу и думал о том, что́ он сейчас почувствует, когда канадец подойдёт ближе. Запах омеги всегда был маркером. Для большинства альф он означал либо раздражение, либо инстинктивное желание доминировать. Илья ненавидел оба варианта. Он привык контролировать себя, не позволял инстинктам командовать, но запах всё равно лез в голову, путал мысли, заставлял организм реагировать раньше, чем включался разум. В базовом лагере, где каждый день приходилось дышать одним воздухом с десятком людей, чужие феромоны становились ещё одним фактором риска, который надо было учитывать. Он ожидал от омеги сладкого, приторного запаха. Так пахли почти все, с кем он сталкивался раньше. Этот запах вызывал у него глухое раздражение, желание отстраниться, выйти на ветер, чтобы не чувствовать. Но в досье Холландера было что‑то, что заставляло сомневаться. Тринадцать восьмитысячников. Такое не берут сладкими феромонами и податливым характером. «Посмотрим, — подумал Илья, втягивая носом воздух. — Посмотрим, как ты пахнешь». Ветер дул с тропы, но запаха пока не было. Только снег, ледник, далёкий дымок из деревни. Илья ждал. Волосы снова лезли в глаза, он откинул их, натянул капюшон поглубже. Позади послышались шаги. Тенцинг подошёл и встал рядом, тоже глядя на тропу. — Волнуешься? — спросил шерпа. — Нет, — ответил Илья. — Просто хочу понять, с кем придётся работать. — Запах почувствуешь, когда подойдёт ближе. — Тенцинг говорил спокойно, будто обсуждал погоду. — Говорят, у омег‑альпинистов запах другой. Не как у тех, кто сидит дома. Илья покосился на него. — Откуда знаешь? — Я много лет в горах. Всяких встречал. — Шерпа усмехнулся в усы. — Один омега из Австралии так пах кедром, что я думал, он дерево. Никакой сладости. А другой, из Швейцарии, пах грозой. Как перед бурей. Сильно. Илья хмыкнул. — А Холландер? — Не знаю. Но досье у него внушительное. У такого и запах не подведет. Они помолчали. Ветер донёс первый, едва уловимый оттенок чего‑то чужого. Илья напрягся. Запах был не сладким. Терпким, горьковатым, с нотками сосны и холода. Как высокогорье. Как ветер на гребне. Он втянул воздух глубже, и внутри что‑то ёкнуло. Не раздражение. Не желание доминировать. Что‑то другое, чему он пока не хотел давать названия. — Чувствуешь? — тихо спросил Тенцинг. — Чувствую. — Хороший запах, — сказал шерпа. — Настоящий. Илья не ответил. Он смотрел на поворот тропы, откуда должен был появиться тот, кто пах так необычно. Пальцы сами собой сжались в кулаки, но он заставил их разжаться. Контроль. Всё дело в контроле. — Иди, — сказал он Тенцингу. — Я встречу его сам. Шерпа кивнул и ушёл, оставив Илью одного. А Илья стоял, вдыхал этот странный, непривычный запах и ждал. Ждал человека, который уже сейчас, ещё не сделав и шага по лагерю, заставлял его чувствовать то, чего он не чувствовал никогда.

***

— Ханс, — окликнул Илья, когда они вышли из палатки‑столовой. — На Плече лавинную обстановку проверял? Он остановился, поднял воротник куртки, защищаясь от ветра, который тут же налетел, хлестнул по лицу колючей снежной пылью. Вдохнул полной грудью, чувствуя, как холод обжигает горло. В такие минуты всегда казалось, что воздух здесь особенный, не такой, как внизу. Жёсткий, с металлическим привкусом, будто сама гора дышит этим холодом. Ханс возился с лямкой рюкзака, поправлял застёжку, которая никак не хотела застёгиваться. Немец вообще не любил суеты, но сейчас что‑то ему мешало. Пальцы в толстых перчатках двигались медленно, неуклюже, и это раздражало его больше, чем любая другая задержка. Илья знал эту его черту: немец терпеть не мог, когда что‑то не подчинялось, будь то снаряжение или погода. — Утром, — ответил мужчина, наконец справившись с пряжкой. Поправил лямку, дёрнул, проверяя надёжность. — Снег держится. Пока держится. Но если ветер усилится, лучше не рисковать. Там в прошлом году такой пласт надуло, что до середины лета лежал. — Помню, — сказал Илья. Он посмотрел наверх, туда, где гребень уходил в облака. Прищурился, будто пытался разглядеть что‑то невидимое. В памяти всплыла та лавина, тот серый поток, который с рёвом пронёсся по склону, сметая всё на своём пути. Тогда они потеряли палатку и часть снаряжения. Людей успели вывести, но осадок остался. — В этот раз уйдём раньше. Не будем ждать, пока солнце начнёт плавить. — А Чёрная пирамида? — спросил он, возвращаясь к настоящему. — Ступени рубить придётся? Ханс хмыкнул. Достал из кармана куртки ледоруб, провёл пальцем по зазубринам. Лезвие блеснуло на солнце, и Илья заметил, что оно заточено до остроты бритвы. — Придётся, — сказал Ханс. — Если хочешь, чтобы кто‑то туда залез. Там лёд, как бетон. В прошлый раз я полдня провозился, пока нормальную дорожку сделал. Думал, руки отвалятся. — Руби, — Илья хлопнул его по плечу. Ханс даже не шелохнулся, только чуть прищурился. — Ты мастер. Кто, если не ты? — Найдётся кому, — буркнул Ханс, но в его голосе не было недовольства. Скорее, привычная сдержанность. Марко, стоявший чуть поодаль, крутил в руках ледоруб, проверял, как ложится в ладонь рукоять. Услышав разговор, он усмехнулся и подошёл ближе, встряхиваясь, как пёс после купания. — А Дымоход? — спросил он, прищуриваясь. Ветер трепал его тёмные кудри, выбившиеся из‑под шапки. — Помню, в позапрошлом году там такие заносы были, что мы три дня ждали, пока расчистят. Сидим в палатках, карты перебираем, а ветер всё воет. Ханс тогда чуть не поседел. — Я и так седой, — сказал Ханс без улыбки, но уголки его губ дрогнули. Для него это было проявлением почти весёлого настроения. — В этом году чисто, — добавил он, возвращаясь к делу. — Я вчера смотрел. С утра, как солнце встало. Можно проходить без лишних остановок. Илья кивнул, поправил на плече лямку рюкзака, прикинул вес. Груз был приличный, но привычный. За годы в горах спина привыкла, и мышцы работали сами, без команды. — Хорошо, — сказал он. — Значит, быстрее пройдём. Успеем до обеда на Чёрную пирамиду заскочить, если не задержимся. — Не задержимся, — ответил Ханс, и в его голосе впервые за утро прозвучала уверенность. Он поднял ледоруб, проверяя баланс, и опустил его обратно. — Я дорогу знаю. — Знаешь, — согласился Илья. Он посмотрел на гору ещё раз, будто проверяя, не передумала ли она, не спряталась ли в облака. Гора молчала. Белая, огромная, равнодушная. — Потому ты и старший. — Потому что старше, — поправил Ханс. — И потому, что старше, — усмехнулся Илья. Они постояли ещё минуту, глядя на гору. Ветер трепал полы курток, срывал с гребня снежную пыль, бросал её в лицо, заставляя щуриться. Где‑то внизу, в базовом лагере, звякнула посуда, кто‑то крикнул, и звук растворился в белой тишине.

***

Через час Тенцинг подал знак. Идут. Илья стоял у входа в лагерь, на том месте, откуда открывался вид на тропу, спускающуюся к леднику. Солнце уже поднялось высоко, снег слепил глаза даже сквозь очки. В белой пустоте медленно двигались три фигуры. Две с большими рюкзаками, носильщики или шерпы. И одна впереди, с лёгкой, почти пружинистой походкой, несмотря на усталость. Шейн Холландер. Илья смотрел, как они приближаются, и чувствовал, что запах становится сильнее. Тот самый, который он уловил ещё издали. Терпкий, горьковатый, с нотками сосны и холода. В нём не было ничего от той приторной сладости, которой обычно пахли омеги. Запах не давил, не вызывал желания отстраниться. Наоборот, хотелось вдохнуть глубже, разобрать его на оттенки, понять, откуда взялись эти ноты, чем пахнет кожа, волосы, одежда. Илья поймал себя на этом желании и мысленно одёрнул. «Сосредоточься. Ты встречаешь нового члена команды, а не…» Он не закончил мысль, просто отогнал её прочь. Он перевёл взгляд на походку. Хромота? Чуть заметная, на левую ногу. Последствия обморожения: в досье было написано, что пальцы пострадали, но сохранили. Значит, ещё восстановился не до конца. Спина прямая, плечи развёрнуты, держится. Голову не опускает, смотрит вперёд, на лагерь. Оценивает. Профессиональная привычка сканировать местность, искать пути отхода, точки укрытия. Илья узнал эту привычку, у самого такая же. Когда Шейн подошёл ближе, Илья смог разглядеть лицо. Тёмные волосы на фото казались просто тёмными, в жизни оказались почти чёрными, с редкими седыми нитками на висках. Для двадцати семи рановато, но горы не щадят. Глаза карие, но не просто карие, с золотистыми искрами, которые загораются, когда на них падает солнце. И веснушки. Господи, эти веснушки, россыпью на скулах, на переносице, даже на лбу. На обветренной, загорелой коже они выглядели… неправильно, слишком по-молодому, слишком по-человечески. Илья поймал себя на том, что разглядывает их дольше, чем следовало бы, и отвёл взгляд. Шейн остановился в паре метров от него, скинул капюшон, стянул очки. Встретился взглядом. — Илья Розанов? — спросил он. Голос оказался чуть ниже, чем в интервью, с хрипотцой, то ли от усталости, то ли от простуды. — Да. А вы – Шейн Холландер. Илья протянул руку. Шейн пожал её. Крепко, без тени сомнения. Ладонь у него была твёрдая, мозолистая, с холодными пальцами. Замёрз, но руку всё равно протянул. Не спрятал в карман. Держит лицо. Илья уже собирался отпустить, когда заметил. Дыхание Шейна перехватило. Всего на секунду, едва заметно, но Илья уловил. Зрачки чуть расширились, на скулах проступил слабый румянец. А потом мгновенное напряжение, такое быстрое, что другой бы и не заметил. Шейн взял себя в руки, выдохнул, и лицо снова стало спокойным, непроницаемым. Илья понял. Шейн почувствовал его запах. И реакция была необычной. Не страх, не отвращение, не то инстинктивное желание подчиниться, которое он иногда видел у омег. Что‑то другое. Что‑то, чего Илья не смог прочитать. Это зацепило. Больше, чем хотелось бы. — Добро пожаловать в базовый лагерь, — сказал Илья. — Как прошёл переход? — Нормально. — ответил Шейн. Голос тоже ровный, но глаза всё ещё чуть шире обычного. — Тропа размечена хорошо, спасибо вашим людям. Илья кивнул, сделал вид, что не заметил ничего. Но краем сознания отметил: этот канадец пахнет не как другие омеги. И реагирует не как другие омеги. И это… интересно. Он отогнал мысль. Не время. Не место. Работа. — Это не мои люди, это шерпы из деревни. Они здесь за свой счёт ставят вешки каждую весну. Шейн кивнул, оглядывая лагерь. Взгляд цепкий, быстрый. Оценивает расположение палаток, снаряжение, людей. Илья отметил: смотрит не просто так, а с пониманием дела. — У вас хорошая организация, — сказал Шейн. — Я насчитал восемь палаток. Вся команда уже здесь? — Почти. Двое подтянутся завтра. Сейчас нас… — Илья оглянулся, пересчитывая своих. — Десять человек, включая шерпов. С вами тринадцать. — Несчастливое число, — усмехнулся Шейн. В глазах блеснуло что-то – то ли ирония, то ли вызов. — Для кого как, — Илья пожал плечами. Улыбаться в ответ не стал. — Для К2 все числа несчастливые, если не умеешь ходить. Шейн усмехнулся – уже по-другому, будто сказали что-то правильное. Из-за палатки вышел Джим. Увидел Шейна, замер на секунду, потом двинулся к ним. Лицо каменное, ни тени улыбки, ни проблеска дружелюбия. Только холодная, тяжёлая настороженность, которая делала его похожим на боксёра перед боем. Илья внутренне напрягся. Только этого не хватало. Он знал этот взгляд, знал этот тон, знал, что сейчас начнётся, и ничего хорошего из этого не выйдет. — Илья, — позвал Джим, подходя. На Шейна не смотрит, только на Илью. Будто канадца вообще не существует. Будто он пустое место, через которое можно пройти, не заметив. — Это он? — Да. Шейн Холландер, это Джим Олдридж, США. Джим наконец соизволил посмотреть на канадца. Смерил взглядом от ботинок до макушки. Слишком откровенно, слишком оценивающе. Как смотрят на вещь, которую собираются купить или забраковать. Илья видел этот взгляд тысячу раз. В горах, в базовых лагерях, в гостиницах, куда съезжались команды со всего мира. Он не нравился ему ни разу. В этом взгляде не было уважения, не было даже здоровой конкуренции. Было только одно: «Ты здесь лишний, и я дам тебе это понять». Американец втянул носом воздух. Громко, демонстративно, будто проверял, чем пахнет новичок. Его лицо на секунду исказила гримаса, будто он учуял что‑то неприятное. Брезгливость, смешанная с превосходством. Илья почувствовал, как внутри закипает раздражение. Этот жест был рассчитан на унижение, на то, чтобы показать: ты здесь чужой, твой запах нам не подходит, ты не такой, как мы. Джим даже не пытался скрыть презрение. Он хотел, чтобы Шейн понял. Он хотел, чтобы Шейн почувствовал себя слабым, уязвимым, лишним. Шейн стоял неподвижно. Ни одна мышца на его лице не дрогнула. Только взгляд стал чуть жёстче, и Илья заметил, как он чуть заметно сжал челюсть. Но Джим, кажется, этого не заметил или сделал вид, что не заметил. — Слышал о вас, — сказал Джим. Тон масляный, сладкий, но с кислинкой. Будто говорит комплимент, а внутри уже точит нож. — Тринадцать вершин. Внушительно. А на К2, говорят, не повезло. Слова повисли в воздухе. Илья чувствовал их тяжесть, видел, как они падают на плечи Шейна, проверяют на прочность. Вопрос был поставлен так, что ответить на него можно было только с позиции слабости. Либо оправдываться, либо злиться. Оба варианта Джима устраивали. Шейн встретил взгляд спокойно. Даже слишком спокойно. Илья заметил, как дрогнули желваки на его скулах, всего на секунду, как пальцы чуть сжались в кулаки, но тут же разжались. Контроль. Идеальный, выученный до автоматизма контроль. Такой бывает у людей, которые слишком часто слышали подобные вопросы и давно научились не реагировать. Илья подумал, что Джим даже не представляет, с кем связался. — Не повезло, — согласился Шейн. Голос ровный, без надрыва, без попытки оправдаться. Просто констатация факта. — В этот раз постараюсь, чтобы повезло больше. — Постараетесь, — Джим хмыкнул. скривил губы в подобии улыбки. — Ну-ну. Главное, чтобы ваши… особенности не помешали. На высоте всякое бывает. «Особенности». Илья сжал челюсть. Слово, за которым прячется всё: предрассудки, презрение, уверенность в том, что омеге не место в горах. Джим даже не пытался скрыть подтекст. Он снова втянул носом воздух, будто проверяя, не изменился ли запах, будто ждал, что Шейн сейчас начнёт пахнуть страхом или слабостью. Но запах оставался тем же. Терпким, горьковатым, с нотками сосны и холода. Илья вдруг поймал себя на том, что тоже вдыхает, и одёрнул себя. Альфа шагнул вперёд. Не специально, просто ноги сами двинулись. Он оказался между Джимом и Шейном, закрывая канадца от этого тяжёлого, давящего взгляда, от этого демонстративного принюхивания, от всей этой грязи, которую Джим пытался на него вылить. Телом чувствовал, как напряжён Шейн за его спиной, но голос, когда он заговорил, был спокойным. — Джим, у тебя снаряжение проверено? Мы завтра выходим на разведку ледопада. — Почти, — Джим не смотрел на него, всё ещё пытался заглянуть за плечо, туда, где стоял Шейн. — Ну так и пиздуй. Проверь до конца. Голос Ильи не повышался, но в нём появилась та самая нотка, которая не терпела возражений. Джим наконец посмотрел на него. В глазах мелькнуло что‑то, то ли злость, то ли обида, но он быстро взял себя в руки. Хотел что‑то сказать, но передумал. Развернулся и ушёл, только снег из‑под ботинок полетел. Шейн проводил его взглядом, потом перевёл глаза на Илью. Взгляд странный, не благодарный. Изучающий. Будто он пытался понять, что только что произошло, почему Илья встал между ними, зачем вмешался. — Спасибо, — сказал он тихо. — Но я сам мог бы… — Я знаю, — перебил Илья. — Могли бы. Но я не люблю, когда в моём лагере начинают выяснять отношения в первый же час. У нас здесь работа. Гора не ждёт, пока мы разберёмся, кто кого недолюбливает. Он говорил и сам не верил в то, что говорит. По крайней мере, не до конца. Потому что внутри, где‑то глубоко, знал: влез он не поэтому. Или не только поэтому. Но разбираться в этом сейчас, стоя перед этим канадцем с его золотыми искрами в глазах и дурацкими веснушками, было последним делом. Шейн смотрел на него несколько секунд. В глазах любопытство, смешанное с чем‑то ещё. Оценка. Прикидывает, с кем имеет дело. Или что‑то другое. — Вы не такой, как я думал, — сказал он наконец. — А вы – такой, — Илья позволил себе лёгкую усмешку, почувствовал, как уголки губ сами собой поднимаются. — Именно такой, как в интервью. Пойдёмте, я покажу вашу палатку. И познакомлю с остальными. Он развернулся и пошёл в глубь лагеря, не проверяя, идёт ли Шейн за ним. Знал, что идёт. Слышал шаги за спиной, чувствовал взгляд между лопаток. Шёл и думал: «Зачем я вообще влез? Сам бы разобрался. Не маленький. Тринадцать вершин, не шутка. Но Джим… Джим бы вытрахал ему все мозги. Достал бы так, что канадец или взорвался бы, или замкнулся. А этот и так на нервах, после всего. Лишний конфликт ни к чему». Он почти поверил в это. Почти убедил себя, что всё дело в профессиональном расчёте, в желании сохранить порядок в лагере. Но где‑то на дне сознания шевельнулось сомнение. Слишком быстро он встал между ними. Слишком резко осадил Джима. Слишком остро почувствовал запах Шейна, когда тот стоял рядом. «Вот и всё, — подумал Илья. — Просто профессиональный расчёт. Да».

***

Вечером, когда стемнело и ветер затих настолько, что слышно было, как где‑то далеко потрескивает ледник, Илья собрал всех в палатке‑столовой. Формально он собирался обсудить план на завтра: выходы, перила, распределение груза. Реально хотел посмотреть, как команда примет новичка. И чтобы новичок понял: здесь не санаторий, никто с ним сюсюкать не будет, но и грязь разводить тоже никто не позволит. Шейн сидел в углу, рядом с Мартой и своим шерпой. Держался спокойно, даже расслабленно, но Илья видел, как он напряжён. Пальцы чуть сжаты на кружке, взгляд скользит по лицам, считывает реакцию, запоминает, кто есть кто. Профессиональная привычка. Такая же, как у самого Ильи: знать, кто друг, кто враг, а кто просто мимо проходил. Джим и Паоло устроились напротив, на ящиках, пододвинутых поближе к горелке. Переглядывались, перебрасывались короткими фразами по‑английски, достаточно громко, чтобы Шейн слышал. Илья заметил, как Джим толкнул Паоло локтем, усмехнулся, потом громко хмыкнул. — Интересно, у него справка от врача есть? — Джим говорил, не понижая голоса, даже не пытаясь делать вид, что говорит для своих. Нагло так, в открытую, будто проверял, как далеко может зайти. — Мало ли, вдруг у омег на высоте крыша едет. Припадок какой, истерика. Или того хуже. — У них же там гормоны скачут, — поддакнул Паоло, понизив голос, но недостаточно, чтобы Шейн не слышал. — На восьми тысячах любое отклонение риск. А если течка на маршруте начнётся? Мы тут при чём? Шейн сделал вид, что не слышит. Марта рядом с ним побелела, губы сжала в нитку, но промолчала. Норбу, его шерпа, наоборот, смотрел на Джима в упор. Взгляд у непальца был нехороший, тяжёлый, такой Илья видел у шерп только перед самым серьёзным разговором. Илья слушал. Ждал. Руки сами собой сжались в кулаки под столом, но он держал лицо. — Может, ему розовые ледорубы выдать? — Джим хохотнул, оглядываясь на Ханса и Юки в поисках поддержки. — Чтобы не потерялся. Или бантик на шлем прицепить, как на новогоднюю ёлку. Пусть красуется. Ханс смотрел в пол, делая вид, что изучает трещины на ящике. Юки уткнулся в свою кружку, пальцы у него на керамике побелели. Марко крутил в пальцах зажигалку, щёлкал крышкой, улыбался уголком рта, но улыбка была невесёлой. Он делал вид, что ему всё равно, но Илья знал эту его улыбку. Шейн поставил кружку на ящик. Медленно. Аккуратно. Очень аккуратно. Поднял глаза на Джима. — Ты хотел что-то сказать? — спросил он тихо. Голос ровный, как лезвие, ни дрожи, ни злости. — Скажи прямо. Я не кусаюсь. Джим опешил на секунду. Видимо, не ожидал, что омега ответит, и тем более таким тоном. Но быстро взял себя в руки, скривился. — А что, непонятно? — он развёл руками, будто объяснял очевидное. — Мы тут все альфы. Профессионалы. А ты… — Джим махнул рукой, будто отгонял муху. — Ты даже вершину взять не смог. В прошлом году. Сто метров не дошёл, развернулся. И теперь нам прикрытием будешь? Со своими омежьими проблемами нам всю экспедицию подставишь? В палатке повисла тишина. Слышно было только, как шипит горелка, как кто‑то сглатывает, то ли Паоло, то ли сам Джим, и как скрипит под чьим‑то весом ящик. Даже Марко перестал щёлкать зажигалкой. Шейн смотрел на Джима в упор. В глазах ни страха, ни злости. Только усталость и какая‑то спокойная, холодная решимость. Илья знал этот взгляд. Так смотрят люди, которые уже всё решили и которым плевать, что там скажут другие. — Я не добрал сто метров из‑за шторма, — сказал Шейн ровно. Без надрыва, без попытки оправдаться, даже без желания объяснить. Просто факт. — А ты, я смотрю, вообще на К2 ни разу не был. Сколько у тебя восьмитысячников, Джим? Пять? Шесть? — Пять, — Джим выпятил подбородок, попытался изобразить уверенность, но голос дрогнул. — Но я на К2… — Ты на К2 не был, — перебил Шейн. В голосе ни тени эмоций, ни презрения, ни насмешки. Простая констатация. — Ты вообще не был на К2. Ты пять вершин взял, и все лёгкие, коммерческие. Эверест по южному склону с проводниками, да? Я твоё досье видел. Так что давай без лекций о том, кто здесь профессионал, а кто нет. Джим вскочил. Кружка опрокинулась, кофе растёкся по ящику, закапал на штаны, на спальники, на карту, лежащую с краю. Он побагровел, кулаки сжались. — Слушай ты, омежка недоебаная, я тебя… — Сядь. Голос Ильи прозвучал тихо. Не громко, не резко, но так, что Джим замер на полусогнутых, будто ему в спину нож воткнули. Словно кто‑то выключил звук, и осталась только эта ледяная, прозрачная тишина. Илья не повышал тона. Он вообще сидел неподвижно, откинувшись на ящик, руки сложены на груди, и смотрел на Джима своими светлыми, почти белыми глазами. В палатке стало холоднее, чем снаружи, даже горелка, казалось, шипела тише. — Сядь, Джим, — повторил он. — И закрой рот, пока я тебе его не захлопнул сам. Джим медленно опустился на место. Руки у него дрожали, он пытался счистить кофе со штанов, но пальцы не слушались. Паоло рядом с ним вжал голову в плечи и смотрел куда угодно, только не на Илью. На карту, на потолок, на свои руки. Илья обвёл взглядом палатку. Ханс смотрел в пол. Юки с любопытством на Шейна. Марко крутил зажигалку, но уже не делал вид, что ему всё равно, ухмылялся в усы, но ухмылка была злая. Марта побелела, но сидела ровно, только побелели костяшки пальцев, сжимающих кружку. Норбу всё так же сверлил Джима взглядом, и в этом взгляде читалось: «Я видел, как люди умирают на этой горе, и ты, америкашка, будешь следующим, если не заткнёшься». Потом Илья перевёл взгляд на Джима и Паоло. Остановился на каждом, выдерживая паузу, давая им прочувствовать, сколько времени может длиться секунда, когда на тебя смотрят такие глаза. — У тебя, Джим, сколько покорённых восьмитысячников? — спросил он всё тем же спокойным, даже скучающим тоном. Будто о погоде спрашивал или о том, поел ли кто. — Пять, — буркнул Джим. Голос сел, пришлось откашляться. — А у тебя, Паоло? — Восемь, — тихо ответил итальянец. Голос дрогнул, как струна, которую отпустили. Илья кивнул. Сделал паузу. Длинную. Тягучую. Давая тишине набухнуть, стать липкой, тяжёлой, такой, что каждый вдох давался с усилием. — А у него, — он кивнул в сторону Шейна, даже не глядя на него, будто тот был просто экспонатом, — тринадцать. Тринадцать, блядь. Почти полная коллекция, вы, мудаки, понимаете? — Илья подался вперёд, голос его стал тише, но каждое слово врезалось в тишину, как кошка в фирн. — Он в горах бывал чаще, чем вы оба в душе за последний месяц. Он видел такое, что вам и не снилось. И вылез оттуда живым. А вы сидите тут, пьёте мой кофе, жрёте мою еду и несёте хуйню про «омежьи проблемы». Джим открыл рот, но Илья поднял руку. Просто поднял ладонь, не торопясь, без лишних движений. Этого хватило. Джим захлопнулся, как мышеловка, которой наступили на край. Губы у него ещё шевелились, будто он пытался выдавить хоть слово, но звука не было. — Я не договорил. — Илья подался вперёд, и свет газового фонаря упал на его лицо, высветил скулы, провалы под глазами, сделал радужки почти белыми, прозрачными, как лёд на верхнем гребне. — У тебя пять, у тебя восемь. А у него тринадцать покемонов за спиной. Он тринадцать раз поднимался туда, где вы оба обосрётесь со страху. И он пришёл за четырнадцатым. Он сделал паузу. Длинную. Тягучую. Каждому слову, которое ещё не сказано, дал время провалиться в тишину, утонуть в ней, стать частью этой палатки, этого вечера, этого разговора. В палатке никто не дышал. Даже горелка, казалось, притихла. — Так что завалите хлеборезки. Оба. — Голос Ильи даже не повысился, но каждое слово било, как пощёчина, и отскакивало от брезентовых стен. — Попиздите, когда соберёте тринадцать покемонов и отправитесь за четырнадцатым. А пока работаем. Молча. Я понятно объясняю? Тишина была плотной, её можно было трогать руками. Кто‑то сглотнул, звук показался оглушительным. Джим смотрел в пол, сжимая челюсти так, что желваки ходуном ходили под тонкой кожей. Руки у него лежали на коленях, побелевшие костяшки, пальцы вцепились в собственные штаны. Паоло уставился в свою кружку, делая вид, что очень занят изучением кофейной гущи. Плечи у него подрагивали, руки слегка тряслись, когда он пытался кружку поставить ровно. Шейн сидел неподвижно, даже не моргнул. Илья краем глаза заметил, как дрогнули его пальцы на кружке, всего на секунду, как тонкая судорога прошла по запястью и утихла. И как Марта рядом с ним выдохнула, будто всё это время не дышала, будто только что нырнула и наконец вынырнула. Норбу коротко кивнул Илье. Уважительно, без тени подобострастия, как один профессионал другому. — Завтра в шесть утра выходим на ледопад, — сказал Илья обычным голосом, будто ничего не произошло. Будто только что не размазал двух альф перед всей командой, будто не заставил их съёжиться, как нашкодивших щенков. — Ханс, ты с Юки идёте первыми, вешаете перила. Марко, ты с Джимом подстраховка. Шейн, вы со мной и Тенцингом. Смотрите, привыкаете к маршруту. Вопросы? Вопросов не было. Никто даже не пошевелился. — Тогда по палаткам. Завтра рано вставать. Люди начали расходиться. Джим вылетел первым, даже не попрощался. Только полог хлопнул, да так, что фонарь на шесте снова качнулся. Паоло выполз следом, стараясь не смотреть на Шейна, на Илью, вообще ни на кого. Он будто пытался стать меньше, раствориться, провалиться сквозь землю, но земля здесь была только каменистая и холодная, так что пришлось просто идти, не поднимая глаз. Ханс задержался на секунду, посмотрел на Шейна. Ничего не сказал, только кивнул коротко, по-своему. Уважительно. По-мужски, без лишних слов. И вышел. Юки тоже замешкался у выхода. Встретился взглядом с Шейном и чуть заметно улыбнулся уголком губ. Мол, нормально, парень, не обращай внимания, бывает. В лагере всякое случается. Потом тоже исчез за пологом. Марко проходил мимо Ильи, хлопнул его по плечу, наклонился к уху. По-испански, быстро, почти шёпотом: — Dios mío, cómo me encanta esto. Has estado magnífico hoy. Илья даже не повернул головы. — Иди спать, Марко. Испанец усмехнулся, хлопнул его по плечу ещё раз и вышел, насвистывая что-то себе под нос. Палатка опустела. Только Тенцинг остался. Он подсел к Илье бесшумно, как всегда умел, поставил на ящик две кружки. — Чай будешь? — Давай. Тенцинг разлил из термоса, подвинул одну кружку поближе. Молчали долго. Пили, слушали, как ветер за стеной трётся о брезент, как где-то в лагере возятся люди, как потрескивает горелка. Потом шерпа отставил кружку, посмотрел на Илью. — Ты правильно сделал. Джим и Паоло совсем распустились. Им надо было напомнить, кто здесь главный. А канадец… — Тенцинг покачал головой. — Он хороший. Я таких сразу вижу. Тринадцать вершин не шутка. Илья не поднял глаз, смотрел в кружку, на тёмную поверхность чая, где дрожал маленький отблеск горелки. — Я не защищал его, — сказал он. — Я просто поставил их на место. Они порядок нарушали. В моём лагере такого не будет. — Конечно, — кивнул Тенцинг. В голосе ни капли веры, только лёгкая усмешка, спрятанная в усах. — Ты просто поставил их на место. Я понял. Он допил чай, поднялся, поправил куртку. — Ладно, спать надо. Завтра рано вставать. И ушёл. Бесшумно, как всегда. Илья остался один. Сидел, смотрел на огонёк горелки, слушал, как она шипит, как газ выгорает, как тишина сгущается вокруг. Перед глазами стояло лицо Шейна в тот момент, когда Илья сказал про покемонов. Тот короткий, почти незаметный миг, когда канадец позволил себе удивление. Брови чуть поднялись, в глазах мелькнуло что-то живое, не то чтобы благодарность, скорее… переоценка. Будто он вдруг понял, что Илья не просто «русский псих с бескислородными восхождениями». Будто он увидел что-то ещё. А потом лицо снова стало спокойным, непроницаемым. Но этот миг остался. «Чёрт бы побрал эти веснушки, — подумал Илья. — И чёрт бы побрал меня за то, что я их замечаю. Вместо того чтобы думать о маршруте, о завтрашнем выходе, о том, что Джим и Паоло теперь будут дуться неизвестно сколько. Нет, я сижу и думаю про какие-то веснушки». Он задул горелку. Палатка погрузилась в темноту. Илья посидел ещё минуту, привыкая, потом поднялся и вышел в ночь.

***

Утром, когда Илья вылез из палатки, Шейн уже стоял у выхода из лагеря. Проверял снаряжение, кошки, карабины, страховку. Рядом с ним Марта и Норбу. Марта что-то говорила, жестикулировала, но Шейн не отвечал, только кивал, занятый своим делом. Норбу молчал, просто стоял рядом, держал рюкзак. Илья подошёл, остановился в паре метров, не мешая. — Рано встаёте. Шейн обернулся. Утренний свет падал на его лицо, высвечивал веснушки, делал их ярче, золотистее. Под глазами тени, не выспался. Или выспался, но тени всё равно есть. Следы прошлого сезона, следы усталости, которая накапливается годами и не уходит за одну ночь. — Привычка, — сказал Шейн. — В горах всегда встаю затемно. — Я тоже. — Илья кивнул на его снаряжение. — Всё в порядке? — Да. — Шейн помедлил, посмотрел на Илью прямо, в упор. — Вчера… вы не должны были за меня вступаться. Я сам бы справился. Илья пожал плечами. Сделал это слишком равнодушно, слишком небрежно, сам чувствовал. — Я не за вас вступался. Я за порядок. Если бы они начали цепляться к кому-то другому, я бы так же ответил. Шейн усмехнулся. Усмешка вышла кривая, невесёлая, с каким-то странным оттенком, который Илья не смог прочитать. — Врёте ведь. Илья поднял бровь. — С чего вы взяли? — С того, — Шейн смотрел ему прямо в глаза, не отводя взгляда, даже не моргая, — что вчера, когда вы говорили про покемонов, вы смотрели не на Джима. Вы смотрели на меня. Хотели увидеть реакцию. Илья молчал несколько секунд. Ветер трепал волосы, лез в глаза, но он не убирал их. Смотрел на Шейна, на эти карие глаза с золотыми искрами, на веснушки, на спокойное, уверенное лицо человека, который привык всё замечать. — Наблюдательный, — сказал он наконец. Усмехнулся, чуть заметно, одними уголками губ. — Приходится. В моём положении без этого никак. Они стояли так, глядя друг на друга. Ветер трепал светлые волосы Ильи, тёмные волосы Шейна. Где-то в лагере залаяла собака, зазвенела посуда, кто-то крикнул, кажется Марко, звал всех завтракать. — Идёмте, — сказал Илья, отворачиваясь первым. — Выходим через час. Опоздаете, пойдёте пешком до ледопада. — Не опоздаю. — Шейн, — Илья остановился, не оборачиваясь. — На «ты» давай. Хватит уже выкать. Мы в одной команде. Повисла пауза. Илья слышал, как за спиной кто-то выдохнул, то ли Шейн, то ли Марта. Потом голос канадца, спокойный, чуть насмешливый: — Хорошо, Илья. Я только за. Илья кивнул, не оборачиваясь, и пошёл к палатке-столовой. Спиной чувствовал взгляд. Тёплый, тяжёлый, изучающий. Но теперь в нём было что-то ещё. Что-то, от чего хотелось улыбнуться. «Чёрт бы побрал эти веснушки, — подумал он. — И чёрт бы побрал этого канадца за то, что он видит меня насквозь. И за то, что мне это… не неприятно». Он тряхнул головой, отгоняя мысли, и нырнул в палатку. Работа есть работа. А всё остальное… неважно. Совсем неважно.