Связка | The Rope

Первые дни в базовом лагере тянулись медленно, как расплавленный свинец. Все чем‑то занимались. Проверяли снаряжение, перебирали рюкзаки, привыкали к разреженному воздуху, который на высоте пяти тысяч метров уже давал о себе знать. Шейн помогал, где мог, но чувствовал себя чужим. Не потому, что его отталкивали. Просто он был омегой среди альф. Это знание висело в воздухе, как та самая разрежённая атмосфера, к которой ещё предстояло привыкнуть. Джим и Паоло не скрывали своего отношения. Перешёптывались, бросали короткие фразы, явно предназначенные для его ушей, но Шейн делал вид, что не замечает. Остальные, Ханс, Юки, Марко, держались нейтрально. Не лезли, но и не защищали. Шейн их понимал. Чужака ещё не приняли, и заступаться за него было не с руки. Марта и Норбу оставались единственными, кто смотрел на него без тени сомнения. Но они были своими, а не частью команды Ильи. Акклиматизация началась на третий день. Илья объявил, что они выходят на разведку ледопада. Нужно было отработать связки, проверить перила, заодно посмотреть, как новичок держится на маршруте. Шейн собирался медленно, пальцы дрожали, но не от холода. От предвкушения. — Боишься? — спросила Марта, помогая ему упаковать рюкзак. — Нет, — ответил он. — Просто не знаю, чего ждать. — Того же, что и всегда. Снега, льда, ветра. — Она усмехнулась, поправила лямку. — И пары идиотов, которые будут смотреть косо. — С ними я справлюсь. — Знаю. Потому ты здесь. Шейн вышел из палатки, когда солнце только начинало золотить вершины. Лагерь уже жил своей обычной суетой. Ханс сидел на корточках у своей палатки, проверял кошки, проводил пальцем по зубьям, прикидывая, не затупились ли. Юки молча перебирал карабины, вешал их на пояс. Марко пил кофе, улыбался своим мыслям и, кажется, никуда не торопился. Джим и Паоло держались отдельно, перебрасывались короткими фразами, но Шейн чувствовал их взгляды на затылке. Тяжёлые, оценивающие. Он не оборачивался. Илья стоял у выхода, спиной к лагерю, и смотрел на гору. Его светлые волосы трепал ветер, и он даже не пытался их убрать. Шейн подошёл, остановился рядом. — Готов? — спросил Илья, не оборачиваясь. — Готов. — Тогда идём. Они пошли первыми, задавая темп. Ханс и Юки чуть позади, Джим и Паоло замыкали колонну. Марко тащил дополнительное снаряжение и насвистывал что-то себе под нос. Похоже, он даже на ледопаде умудрялся сохранять беззаботность. Ледопад встретил их холодом и тишиной. Огромные ледяные глыбы нависали над тропой, заслоняя небо. Каждый шаг приходилось проверять, каждую опору тестировать. Илья шёл уверенно, будто знал каждый камень, каждую трещину. Шейн смотрел на его спину и ловил себя на мысли, что этот человек, ещё вчера бывший чужим, сейчас казался единственной надёжной опорой. — Держись ближе, — бросил Илья, когда они вышли на узкий карниз. — Здесь снег рыхлый, в прошлом году сходила лавина. Шейн шагнул вперёд, чувствуя, как сердце колотится где-то в горле. Илья, не оборачиваясь, протянул руку назад. Шейн взялся. Ладонь оказалась тёплой, мозолистой, сильной. От этого прикосновения почему-то стало спокойнее. Когда опасный участок остался позади, Шейн выдохнул. — Спасибо. — Не за что. — Илья отпустил его руку, но Шейн ещё несколько секунд чувствовал тепло. — В горах без этого никак. Они двинулись дальше. Шейн старался не отставать, но и не лезть вперёд. Просто держался за спиной Ильи, как за маяком, и в этом было что‑то правильное. Впервые за долгое время он не пытался ничего доказывать. Не нужно было показывать, что он сильный, выносливый, достойный. Достаточно было просто идти и смотреть на эту широкую спину в синей куртке, которая разрезала ветер. Прошёл час изнурительного, но спокойного восхождения. Потом Илья остановился, поднял руку, и колонна замерла. Он приказал сделать привал. Все расселись на камнях, кто где, достали термосы, фляги, энергетические батончики. Шейн сел чуть в стороне, на обломок скалы, и наблюдал за командой. Ханс молча пил чай, глядя куда‑то вдаль, на ледник. Юки массировал замёрзшие пальцы, осторожно растирая их, чтобы вернуть чувствительность. Марко травил байки, на которые никто не реагировал, но он, кажется, и не ждал реакции. Просто говорил, чтобы разрядить тишину. Джим и Паоло устроились отдельно, на большом плоском камне. Шейн заметил, как Джим наклонился к Паоло и что‑то шепнул ему на ухо, кивнув в его сторону. Паоло усмехнулся, но ничего не сказал. — Не обращай внимания, — раздался голос Ильи. Он опустился на камень рядом, вытащил свою флягу. — Я и не обращаю. — Врёшь. Шейн усмехнулся. Не зло, скорее устало. — Немного. — Они успокоятся, — сказал Илья, кивнув в сторону Джима и Паоло. — Когда увидят, что ты работаешь. Что ты не обуза. — А если не успокоятся? Илья повернулся к нему. Глаза светлые, почти прозрачные, но в них не было холода. — Тогда я их успокою. Шейн посмотрел на него. Илья говорил спокойно, будто обсуждал погоду или состояние перил на маршруте. Но в его голосе чувствовалась та самая уверенность, которая не оставляла сомнений. Он не блефовал. Он действительно мог это сделать. — Ты всегда так защищаешь своих людей? — спросил Шейн. — Всегда. — Илья открутил крышку фляги, сделал глоток. — Потому я здесь главный. Они сидели молча, глядя на ледник, на трещины, на далёкие пики, уходящие в облака. Ветер стих, и тишина стала почти осязаемой. Шейн чувствовал, как напряжение понемногу отпускает. Рядом с этим человеком было спокойно. Странно, непривычно, но факт. Он не пытался казаться сильным, не давил, не проверял на прочность. Просто сидел рядом и пил чай. — Пошли, — сказал Илья, поднимаясь и отряхивая куртку. — Ещё час, и вернёмся. Он протянул руку, помогая Шейну встать. Тот взялся за тёплую, шершавую ладонь и почувствовал, как что‑то внутри снова ёкнуло. Но он не подал виду. Просто поднялся, поправил рюкзак и шагнул следом.

***

Следующие дни потянулись однообразной чередой. Подъёмы сменялись спусками, проверка снаряжения чередовалась с разговорами у костра. Шейн привыкал к высоте, к людям, к тому, что теперь он часть команды. Не своей, чужой, но всё же. Он заметил, что Джим и Паоло стали избегать его. Не то чтобы открыто враждовать, но сторониться, перешёптываться, иногда бросать короткие фразы, которые явно не предназначались для его ушей. Шейн делал вид, что не замечает. Марта советовала не реагировать, и он слушался. Он и сам знал, что любая ответная колкость только подольёт масла в огонь. Но однажды утром, когда они готовились к очередному выходу на ледопад, Шейн понял, что с его страховочной системой что‑то не так. Он замер, перебирая ремни. Не так, как он оставил её вечером. Кто‑то перестегнул карабины, ослабил узлы, сделал так, что при первом же рывке всё могло разойтись. Шейн стоял, сжимая в руках ремни, и смотрел на них, не веря своим глазам. Пальцы дрожали, но не от холода. Он перебрал в голове все варианты. Случайность? Нет. Кто‑то сделал это нарочно. Кто‑то зашёл в его палатку, пока он был на завтраке. Кто‑то хотел, чтобы он сорвался. — Шейн, ты готов? — Илья заглянул в палатку. Омега поднял голову. Илья посмотрел на страховку, и его лицо окаменело. — Что это? — Кто‑то… — Шейн старался говорить спокойно, но голос всё равно дрожал. — Кто‑то перестегнул карабины. Илья молча забрал у него ремни, повертел в руках, проверил узлы. Потом его взгляд стал тяжёлым, почти чёрным. — Ты видел, кто? — Нет. — Иди к Марте, — сказал Илья. — Я разберусь. — Илья… — Иди, — повторил он, и в его голосе прозвучало то, что не терпело возражений. Шейн не стал спорить. Вышел из палатки и направился к Марте. Оглянулся только раз, когда уже подходил к её палатке. Илья стоял напротив Джима и Паоло, и его фигура казалась огромной, почти чёрной на фоне снега. Шейн не слышал слов, только видел, как Джим побледнел, как Паоло попятился. Потом Илья развернулся и пошёл к нему. — Всё, — сказал он, подходя. — Больше не повторится. — Ты… — Я сказал, что если это случится ещё раз, они улетят первым же вертолётом. — Илья смотрел прямо на него. — И они поняли. Шейн хотел спросить, что именно он сказал, какими словами заставил двух альф отступить, но не стал. Вместо этого он просто кивнул. — Спасибо. — Не за что. Илья развернулся и ушёл, оставив Шейна стоять на месте. А Шейн смотрел ему вслед и думал о том, что впервые за долгое время ему не страшно. Но где‑то внутри, глубоко, поселилась тревога. Джим и Паоло не успокоятся. Он знал это. Илья тоже знал. Но оба делали вид, что всё решено.

***

В тот вечер они сидели у костра вдвоём. Все разошлись по палаткам. Только Марко ещё возился с горелкой, но скоро и он ушёл, пожелав спокойной ночи. Шейн и Илья остались. Сидели на ящиках, глядя на огонь, и молчали. Пламя лизало сухие ветки, искры улетали в тёмное небо, и где‑то далеко потрескивал ледник. — Ты всегда так поступаешь? — спросил Шейн, не глядя на него. — Как? — Защищаешь. Илья пожал плечами. Жест был почти небрежным, но Шейн заметил, как напряглись его плечи. — Если кто то нарушает порядок, я вмешиваюсь. Не важно, кто прав, кто виноват. Важно, чтобы работа не страдала. — А если я прав? — Шейн наконец посмотрел на него. — Если они будут продолжать? — Не будут. — Откуда ты знаешь? Илья усмехнулся. Коротко, почти беззвучно. — Я альфа, Шейн. Я знаю, как говорить с альфами. Шейн хотел спросить, что это значит, но не стал. Вместо этого он задал другой вопрос, который вертелся на языке с самого первого дня. — А как говорить с омегами? Илья повернулся к нему. В свете костра его глаза, обычно светлые, почти прозрачные, казались тёплыми, золотистыми. Он смотрел долго, будто решал, стоит ли отвечать. — С омегами не говорят, — сказал он наконец. — С омегами… работают. Шейн замер. Слова повисли в воздухе, тяжёлые, почти осязаемые. Он чувствовал, как внутри что‑то сжимается и одновременно разжимается, будто пружина. — И как, получается? — спросил он, стараясь, чтобы голос звучал ровно. Пальцы вцепились в край ящика. — Не знаю, — ответил Илья. — Раньше не пробовал. Они смотрели друг на друга, и костёр потрескивал, бросая тени на их лица, на снег вокруг, на тёмные стены палаток. Шейн чувствовал, как внутри разливается тепло, не имеющее ничего общего с огнём. Оно поднималось откуда‑то из груди, растекалось по плечам, по рукам, заставляло сердце биться чаще. — Я первый, — сказал он тихо, почти шёпотом. — Что первый? — Омега, с которым ты работаешь. Илья не ответил. Только кивнул. Один короткий кивок, почти незаметный. Но в этом кивке было больше, чем в любых словах. Больше, чем в длинных разговорах, чем в объяснениях, чем в обещаниях. Они снова замолчали. Костёр догорал, угли светились красным, и воздух наполнился тонким запахом дыма. Шейн знал, что завтра будет новый день, новый подъём, новая борьба. Но сейчас, сидя здесь, рядом с этим странным русским альфой, он чувствовал, что сделал шаг вперёд. Не наверх, не к вершине. К человеку. И это было важнее.

***

На следующий день они снова вышли на ледопад. Шейн чувствовал себя увереннее, хотя пальцы всё ещё дрожали по утрам. Высота давила, но он привыкал. Команда привыкала к нему. Даже Джим и Паоло, казалось, немного остыли. Не разговаривали, не смотрели в упор, просто игнорировали. Шейн решил, что это лучше, чем открытая вражда. Они шли по гребню, когда случилось то, чего никто не ожидал. Склон под ногами Шейна вдруг дрогнул. Снег пошёл трещинами, и он почувствовал, как земля уходит из‑под ног. Времени на раздумья не было. Он рванулся вперёд, вцепился в ледоруб, вбил его в склон изо всех сил. Сердце колотилось где‑то в горле, ноги скользили, и он чувствовал, как верёвка натягивается, готовая либо удержать, либо порваться. — Шейн! — крикнул Илья, но голос его тонул в грохоте. Снег сыпался вниз, под ногами разверзлась трещина. Шейн висел на одной руке, вцепившись в ледоруб, и чувствовал, как силы покидают его. Пальцы разжимались. Он смотрел вниз, в чёрную бездну, и понимал, что если упадёт, его никто не найдёт. И тут он почувствовал запах. Резкий, терпкий, с нотками металла и хвои. Запах альфы, который в обычной ситуации заставил бы его внутренне сжаться, подчиниться. Но сейчас, когда смерть смотрела в лицо, этот запах вдруг показался спасительным. Он не давил, не пугал, не вызывал желания бежать. Он говорил: «Я здесь. Я сильный. Доверься». — Держись! — Илья уже был рядом. Его руки схватили Шейна за запястье, рванули вверх. Шейн почувствовал, как его тело отрывается от склона, как Илья тащит его, не давая сорваться. В ушах шумела кровь, перед глазами плыло, но он чувствовал эту хватку. Стальную, надёжную, не отпускающую. И запах Ильи стал сильнее, гуще, будто тот сам был на пределе. Но в нём не было агрессии. Была только сила и странное, необъяснимое спокойствие. — Я держу, — сказал Илья. — Не отпускай. Шейн вцепился в него, в его куртку, в его плечи, в его руки. Он не знал, сколько это длилось. Секунду? Вечность? Потом он почувствовал под ногами твёрдую поверхность, и Илья отпустил его. — Всё, — сказал он. — Всё, Шейн. Ты на месте. Шейн дрожал. Всё тело тряслось, пальцы не разжимались, он не мог дышать. Запах Ильи всё ещё витал вокруг, тёплый, надёжный, вытесняя страх. Шейн вдруг поймал себя на том, что сам пахнет иначе. Тревогой, потом, чем‑то острым, что всегда вырывается наружу в моменты опасности. Омежий запах страха. Но Илья даже не поморщился. Он стоял рядом, смотрел на него, и его лицо оставалось спокойным. — Дыши, — сказал Илья, придерживая его за плечи. — Ровно дыши. Со мной. Вдох, выдох. Вдох, выдох. Шейн дышал. Смотрел в эти светлые глаза и дышал. Запах Ильи постепенно вытеснял его собственный страх, обволакивал, успокаивал. И постепенно мир переставал плыть, обретал чёткость, возвращался в фокус. — Я… — начал он. — Молчи, — перебил Илья. — Потом. Они стояли на гребне, оба дрожащие, оба мокрые от пота, и вокруг была только гора, снег, ледник. И тишина. Запах альфы и омеги смешался в холодном воздухе, но теперь он не казался чужим. Он казался правильным.

***

В базовый лагерь вернулись затемно. Шейн почти не помнил, как спускался. Ноги несли его сами, тело работало на автомате, отказываясь думать. Он чувствовал только одно: Илья рядом. Его дыхание, его шаги, его голос, который иногда пробивался сквозь шум в ушах. Верёвка, связывающая их, была натянута, но не рвалась. И это почему‑то успокаивало. В лагере их встретили Марта и Норбу. Марта побелела, увидев Шейна, и бросилась к нему, схватила за плечи, заглянула в лицо. — Что случилось? — Ничего, — ответил Шейн и сам не узнал своего голоса, настолько тот был глухим и безжизненным. — Всё нормально. — Он чуть не упал в трещину, — сказал Илья. — Снег сошёл. Марта сжала губы, перевела взгляд на Джима и Паоло, которые стояли у своей палатки. Шейн проследил за её взглядом. Джим смотрел на него. И улыбался. Той самой улыбкой, от которой кровь застывает в жилах. Шейн почувствовал, как внутри всё обрывается. Не от страха. От понимания. Это была не случайность. Илья, стоящий рядом, тоже это понял. Шейн видел, как напряглись его плечи, как сжались кулаки. — Илья, — сказал он тихо. — Я видел, — ответил Илья почти шёпотом. Они не сказали больше ничего. Но Шейн знал: Илья всё понял. И это было страшнее, чем трещина, чем падение, чем всё, что случилось на склоне. Потому что теперь между ними и Джимом с Паоло пролегла не просто неприязнь. Теперь это была война.

***

Ужин прошёл в тяжёлой тишине. Все чувствовали, что что‑то не так, но никто не спрашивал. Марта сидела рядом с Шейном, молчала, но её взгляд то и дело обращался к Джиму и Паоло. Ханс смотрел в свою тарелку, жевал без аппетита. Юки крутил кружку, не отрывая глаз от тёмной поверхности чая. Марко не улыбался. Впервые за всё время он не пытался шутить. Джим отставил кружку. Громко, демонстративно. — Ну и что теперь? — спросил он. Голос гулкий, насмешливый. — Будем нянчиться с омегой, который даже ходить не умеет? Шейн замер. Пальцы сжались под столом. — Джим, — начал Илья. — Что Джим? — Джим встал, сжав кулаки. — Я молчал, когда ты взял его в команду. Молчал, когда он полез на ледопад. Но когда он чуть не угробил нас всех сегодня? Это, блядь, уже не смешно. — Я не… — начал Шейн. — Ебало завали! — рявкнул Джим. — Ты, омежья выскочка, ты даже стоять не умеешь! Тринадцать вершин, говоришь? Полный пиздёж! Купил их, как и всё остальное! — Джим, сядь, — голос Ильи был тихим, почти спокойным, но в нём звенел металл. Тот самый, который не сулил ничего хорошего. — Не сяду! — Джим шагнул к Шейну. — Ты здесь лишний! Ты здесь опасность! Если бы не ты, мы бы уже были на вершине! А теперь сидим, ждём, пока ты соизволишь научиться ходить! Шейн встал. Ноги тряслись, но он выпрямился, глядя Джиму прямо в глаза. Запах альфы ударил в нос, тяжёлый, агрессивный, с нотками злости и пота. Обычно такой запах заставлял Шейна внутренне сжиматься, готовиться к удару или к бегству. Но сейчас он почему‑то не отступил. — Я не просил тебя ждать. Я не просил тебя… — начал он. — Ах, ты не просил? — Джим рванул вперёд, и Шейн почувствовал удар. Боль вспыхнула в скуле, отбросила его назад, он ударился спиной о ящик и упал. В ушах зашумело, перед глазами поплыли красные круги. — Джим! — крикнул Илья. — Что, защищаешь свою сучку? — Джим развернулся к нему. — Смотри, как он прижимается к тебе, смотрит в глаза, ждёт, пока ты его отмажешь! Ты думаешь, он не знает, что делает? Омеги умеют только одно – притворяться слабыми, чтобы альфы их защищали! Илья шагнул вперёд. Его лицо было белым, почти прозрачным, глаза горели ледяным огнём. Запах его альфы вдруг стал тяжёлым, почти удушающим. Шейн чувствовал его даже на расстоянии, и в этом запахе не было ничего спокойного. Была ярость. Холодная, сдержанная, но от этого не менее опасная. — Джим, я сказал, сядь. — Не сяду! — Джим поднял кулак. — Я тебе покажу, как… Он не договорил. Илья ударил первым. Коротко, резко, в челюсть. Джим отлетел к стенке палатки, схватился за лицо. Паоло вскочил, но Илья посмотрел на него, и он замер. Один взгляд, и всё. Даже запах Паоло, до этого такой же агрессивный, вдруг изменился, стал приторно‑сладким, почти трусливым. — Ещё раз, — сказал Илья, глядя на Джима, — и ты улетишь отсюда на вертолёте. Не завтра. Не послезавтра. Сейчас. Понял? Джим смотрел на него, сжимая челюсть. Кровь текла из разбитой губы, капала на куртку. — Ты… — прохрипел он. — Ты защищаешь омегу. Альфа защищает омегу. Ты позоришь… — Я защищаю свою команду, — перебил Илья. — Своих людей. А ты, Джим, забыл, кто ты. Ты забыл, что в горах нет альф и омег. Есть те, кто идёт наверх, и те, кто остаётся внизу. Ты хочешь остаться? Джим молчал. Паоло медленно сел на место, опустил голову. В палатке было тихо, только горелка шипела, да кто‑то тяжело дышал. — Всем спать, — сказал Илья. — Завтра рано вставать. Он не посмотрел на Шейна. Не помог ему подняться. Просто развернулся и вышел. Но Шейн знал: это не потому, что он забыл. А потому, что не хотел показывать всем остальным, как сильно его задело то, что случилось. Шейн остался сидеть на полу, привалившись спиной к ящику. В ушах всё ещё шумело, перед глазами плыли тени, но это было не от удара. От напряжения, которое наконец‑то отпустило. Или, наоборот, сжалось в тугой комок где‑то в груди. Он медленно поднялся. Пальцы дрожали, когда он ощупывал скулу. Кожа горела, но, кажется, ничего не сломано. Джим бил не в полную силу. Или просто не попал как следует. В палатке уже никого не было. Все разошлись. Марта бросила на него короткий взгляд, полный тревоги, но он кивнул, показывая, что в порядке. Норбу задержался на секунду, потом тоже вышел. Ханс и Юки исчезли бесшумно, как тени. Марко, проходя мимо, хотел что‑то сказать, но только сжал губы и покачал головой. Шейн остался один. Он стоял посреди палатки, сжимая и разжимая кулаки. Запах Ильи всё ещё витал в воздухе. Тяжёлый, металлический, с нотками ярости, которая постепенно угасала, сменяясь чем‑то другим. Шейн не мог разобрать, чем именно. Может, усталостью. Может, горечью. Свой собственный запах он чувствовал тоже. Острый, тревожный, с примесью страха и боли. Обычно он старался не обращать внимания на такие вещи. Блокаторы приглушали феромоны, но не убирали их полностью. А сейчас, после всего, они, казалось, били в нос сильнее обычного. Шейн подошёл к выходу из палатки, выглянул наружу. Лагерь спал. Только кое‑где горели тусклые огоньки, да ветер тихо перебирал растяжки. Илья стоял у своей палатки, спиной к нему, и смотрел на гору. Его силуэт вырисовывался на фоне звёздного неба, чёрный, неподвижный, почти сливающийся с темнотой. Шейн хотел подойти. Сделать шаг, другой, сказать что‑нибудь. Слова уже крутились на языке. «Спасибо». «Прости». «Я сам». Но ноги не слушались. Или слушались, но не хотели идти. Он стоял, сжимая край полога, и смотрел, как Илья стоит у своей палатки, и ничего не делал. Потому что не знал, что делать. Потому что впервые за долгое время он не был уверен, что его вмешательство поможет. Не был уверен, что он нужен. Не был уверен, что не сделает хуже. Запах Ильи постепенно выветривался, смешиваясь с холодным ночным воздухом. Шейн вдохнул поглубже, чувствуя, как внутри всё ещё дрожит что‑то, чему он не мог дать названия. Он отступил назад, за полог. Сел на свой спальник, стянул куртку, провёл рукой по лицу. Скула болела, но это было неважно. Важнее было то, что он не знал, как теперь смотреть в глаза Илье. Как быть с этой странной, липкой благодарностью, которая мешалась с обидой и стыдом. Шейн лёг, закрыл глаза, но сон не шёл. Он лежал и слушал, как где‑то рядом, за тонкой стенкой палатки, дышит Илья. Ровно, спокойно, будто ничего не случилось. И только когда дыхание стало глубже, когда тишина сгустилась до предела, Шейн позволил себе выдохнуть. Он повернулся на бок, свернулся клубком, как в детстве, когда боялся темноты. И уснул. Не сразу. Но уснул.

***

Дни потянулись один за другим, каждый был заполнен изнуряющими выходами на высоту. Они поднимались всё выше, привыкали к разреженному воздуху, к головным болям и бессоннице. Третий лагерь на высоте семи тысяч двухсот пятидесяти метров стал их временным домом. Палатки стояли на покатом склоне под Плечом, и спать приходилось в полусогнутом положении, вцепившись в стропы, чтобы не скатиться вниз. Джим и Паоло держались обособленно. После той ночи они почти не разговаривали с Шейном, но и не нападали. Только смотрели исподлобья и перешёптывались, когда думали, что никто не видит. Шейн старался не обращать внимания. У него были другие заботы. Илья оставался рядом. Не навязчиво, не назойливо, но всегда где‑то поблизости. На привалах садился рядом, молча протягивал флягу с чаем. На подъёмах подстраивал свой темп под шаги Шейна, чуть замедлялся, когда тот начинал задыхаться. Не говорил ничего, но Шейн чувствовал его присутствие, и от этого становилось легче. Однажды утром, после очередного возвращения в базовый лагерь, Илья объявил, что пора штурмовать вершину. Погода стояла ясная, безветренная, и барометр не падал. Окно было маленьким, дня три, не больше. Илья собрал команду, распределил обязанности, проверил снаряжение. — Выходим завтра, — сказал он. — Четвёртый лагерь, потом вершина. Всех берём. Вопросы? Вопросов не было. Подъём в четвёртый лагерь занял два дня. Первый день они шли от базового лагеря до третьего, переночевали в палатках на покатом склоне, а наутро двинулись дальше. Тропа вилась среди ледяных глыб, обходила трещины, карабкалась по скальным выступам. Воздух становился всё разреженнее, каждый шаг отнимал силы. Шейн шёл, сжимая ледоруб, и смотрел на спину Ильи. Синяя куртка маячила впереди, и этого было достаточно, чтобы не останавливаться. Ноги гудели, лёгкие горели, но он шёл. Рядом, чуть позади, тяжело дышали Ханс и Юки. Марко насвистывал что‑то сквозь зубы, но мелодия то и дело обрывалась. Джим и Паоло молчали. К вечеру второго дня они добрались до четвёртого лагеря. Высота семь тысяч шестьсот восемьдесят метров давила на лёгкие, каждый вдох давался с трудом. Палатки стояли на относительно ровном участке, но ветер уже начинал гулять, срывая с гребней снежную пыль. Илья распределил людей, проверил крепления, заставил всех выпить горячего чая. Потом устало махнул рукой: — Отдыхайте. Завтра штурм. Люди разбрелись по палаткам, попадали в спальники. Шейн забрался в свою, натянул пуховку, закрыл глаза. Усталость была такой, что он не чувствовал ни рук, ни ног. Но сон не шёл. Ночь в четвёртом лагере была холодной и тихой. После двух дней непрерывного подъёма эта тишина казалась неестественной, почти пугающей. Палатка, ещё вчера ходившая ходуном от порывов, застыла в неподвижности, только лёгкое поскрипывание растяжек напоминало, что они всё ещё на горе, всё ещё в шаге от вершины. Шейн лежал с открытыми глазами и смотрел в темноту. Спальник был тёплым, но внутри всё равно пробирала дрожь. Не от холода. От нервного напряжения, которое накапливалось годами и сейчас, перед самым важным днём, выплёскивалось через край. Завтра. Завтра всё решится. Четыре года подготовки. Тринадцать вершин за плечами. Сотни часов тренировок, десятки унизительных разговоров со спонсорами, которые смотрели на него как на диковинного зверька. Бесконечные перелёты, акклиматизация, боль, страх, сомнения. И всё это ради завтрашнего дня. Или ради провала. Он попытался прогнать эту мысль, но она липла, как снег к липучкам на куртке. Сто метров. В прошлом году он не дошёл всего сто метров. Идиотское, нелепое, обидное расстояние. Рукой подать. Можно было бы докричаться, если бы там был кто‑то, кто услышал. Но там никого не было. Только ветер, только холод, только осознание, что если он сейчас не развернётся, то не вернётся вообще. И всё равно не взял. «А если снова?» — подумал он. «Если снова придётся развернуться? Если снова не хватит сил, времени, удачи?» Спонсоры не простят второго провала. Проект закроют. Школа в Непале останется без денег. Амита, Дженни, десятки других омег, которые смотрели на него и верили, увидят, как их надежда разбивается о камень. Как очередной «пример для подражания» оказывается недостаточно хорошим. «Не думай об этом», — приказал он себе. «Думай о маршруте. О дыхании. О технике. О том, что завтра надо просто идти. Шаг за шагом. Метр за метром». Но мысли не слушались. Они метались, как птицы в клетке, натыкались на страхи, возвращались к одному и тому же. А ещё к другому. К удару. К тому, как кулак Джима врезался в скулу, как мир перевернулся, как он упал, ударившись спиной о ящик. К тому, как Илья заорал, ударил в ответ, а потом просто ушёл. Шейн до сих пор чувствовал тупую боль в скуле. Не сильную, но ноющую, напоминающую. И не только о драме. О том, что Илья не помог ему подняться. Не протянул руку. Не спросил, как он. Просто развернулся и ушёл в ночь, оставив Шейна сидеть на полу в пустой палатке. Он понимал. Наверное, Илья не хотел показывать слабость. Не хотел, чтобы Джим и Паоло видели, как он заботится об омеге. Это сделало бы всё только хуже. Но внутри всё равно саднило. Не скула. Что‑то совершенно другое. Шейн перевернулся на другой бок, пытаясь унять дрожь. Спальник шуршал, пух сбивался под спиной. Он закрыл глаза, но перед ними всё равно стояло лицо Ильи в тот момент, когда тот разворачивался и уходил. Спокойное, непроницаемое. Будто ничего не случилось. И тогда он услышал голос. — Не спишь? — спросил Илья. Шейн вздрогнул. Он думал, что Илья давно спит. Но голос был ровный, спокойный, и в нём не было ни следа недавней ярости. — Не сплю, — ответил Шейн так же тихо. Тишина повисла между ними, густая и тягучая. Шейн слышал, как бьётся его собственное сердце, гулко, быстро, словно после подъёма. — Волнуешься? — спросил Илья. Шейн удивился вопросу. Илья вообще редко спрашивал о чувствах. Не то чтобы не умел, просто считал это лишним. На маршруте важно только одно – работа. Только холодный расчёт, только точные движения, только выживание. А всё остальное потом. Если это «потом» наступит. — Нет, — ответил Шейн. — Думаю. — О чём? Пауза. В темноте палатки было почти ничего не видно, но Шейн чувствовал взгляд Ильи, эти светлые глаза, даже в темноте угадывался их ледяной оттенок. Они смотрели на него, и от этого взгляда по коже бежали мурашки. Не от страха. От того странного, липкого тепла, которое он испытывал всякий раз, когда Илья оказывался рядом. — О том, что завтра всё решится, — сказал он. — Или я возьму эту вершину, или… — Или возьмёшь, — перебил Илья. Жёстко, без тени сомнения, будто отсекал все остальные варианты одним движением. — Других вариантов нет. Шейн усмехнулся в темноту. Эта русская уверенность иногда бесила своей безапелляционностью, своей непоколебимостью. Будто он знает что‑то, чего не знают другие. Будто для него не существует вероятности провала. Но сейчас почему‑то согревала. — Откуда такая уверенность? — Я видел, как ты идёшь, — ответил Илья. Просто, будто это объясняло всё. — Ты дойдёшь. — Ты всего пару дней на меня смотришь. — Достаточно. Шейн замолчал, переваривая. Илья не был щедр на комплименты. Вообще не был щедр на слова. Если он сказал, значит, действительно так думал. Эта мысль была странной и приятной одновременно. — Ты всегда такой уверенный? — спросил Шейн. — Всегда. — И никогда не сомневаешься? Илья помолчал. Дольше, чем обычно. Где‑то вдалеке заскрипел лёд. Гора жила своей ночной жизнью, недоступной людям, равнодушной к их страхам и надеждам. Трещины расширялись, снежные мосты становились тоньше, где‑то срывались вниз камни. А здесь, в маленькой палатке, двое мужчин лежали в темноте и говорили о том, о чём никогда не говорили раньше. — Сомневаюсь, — сказал он наконец. Тихим, почти неслышным голосом. — Каждый раз. Но другим не показываю. Шейн повернул голову в его сторону. В темноте он видел только силуэт, широкие плечи, очертания головы, светлое пятно волос, которые даже здесь, в палатке, казались почти белыми. И эти глаза, он не видел их, но знал, что они смотрят на него. — А мне показываешь? Тишина. Такая густая, что можно было резать ножом. Шейн слышал, как бьётся собственное сердце, гулко, быстро, словно после подъёма. Слышал, как Марко посапывает во сне, как ветер где‑то далеко треплет ткань палатки, как где‑то внизу шуршит снег, осыпаясь с гребня. Слышал всё, кроме ответа. Мгновения тянулись, растягиваясь в вечность. Шейн уже начал думать, что переступил какую‑то невидимую границу, что Илья сейчас замкнётся, уйдёт в себя, и утром будет смотреть на него как на чужого. — Тебе да. Эти два слова упали в тишину, как камни в воду. И пошли круги. Сердце пропустило удар. Буквально один удар выпал из ритма, и Шейн на секунду испугался, что оно вообще остановится. Он замер, боясь пошевелиться, боясь спугнуть этот момент, боясь, что если он сейчас сделает вдох, всё исчезнет, растворится в холодном воздухе высокогорья. В груди разлилось что‑то тёплое, незнакомое, опасное. То, чему не было названия, но что уже невозможно было игнорировать. То, что пульсировало в такт сердцу и заставляло забыть о холоде, о высоте, о завтрашнем дне. — Почему? — спросил он. Голос сел, пришлось откашляться, чтобы продолжить. — Почему мне? Илья долго молчал. Шейн слышал его дыхание, ровное, спокойное, но теперь в нём угадывалось что‑то другое. Какое‑то напряжение, которого не было раньше. — Не знаю, — сказал наконец Илья. И это было честнее любых красивых слов, любых признаний, любых обещаний. — Может, потому что ты тоже не показываешь. Мы похожи. — Мы? — Шейн не мог сдержать удивления, хмыкнул безрадостно. — Ты – русский альфа с тремя бескислородными восхождениями на К2. Я – канадский омега, который три месяца уговаривал спонсоров дать ему последний шанс. Мы совсем не похожи. — Похожи, — повторил Илья с детской упрямостью. — Ты просто ещё не понял. — И в чём же? — Ты тоже один. Тоже всем доказываешь. Тоже не веришь, что кто‑то может быть рядом просто так. Слова попали точно в цель. Шейн почувствовал, как к горлу подступает ком. Потому что это была правда. Чистая, неприкрытая, обжигающая правда. — Откуда ты… — начал он и осёкся. — Вижу, — ответил Илья. — Я тоже так жил. Всю жизнь. Шейн хотел возразить, но не успел. Где‑то снаружи завыл ветер, короткий, злой порыв, от которого палатка вздрогнула. Марко перевернулся на другой бок, задев Шейна локтем, что‑то пробормотал во сне и снова затих. — Спи, — сказал Илья. — Завтра рано вставать. — Ты первый. — Я не усну. — Почему? — Думаю. — О чём? Илья молчал так долго, что Шейн решил, что тот не ответит. Уже смирился с этим, уже начал поворачиваться на другой бок, когда услышал: — О том, что завтра, может быть, самый важный день в твоей жизни. И я хочу, чтобы ты запомнил его навсегда. Шейн замер. Эти слова, простые, без пафоса, без лишних эмоций, ударили сильнее любого признания. — Почему ты… — он запнулся, подбирая слова. — Почему тебе это важно? Илья вздохнул. Так, как вздыхают люди, которые устали объяснять очевидное. — Потому что ты мой напарник. Потому что мы в одной связке. Потому что… — Он замолчал, будто решая, стоит ли продолжать. — Потому что я хочу, чтобы у тебя всё получилось. Шейн закрыл глаза. Внутри разливалось тепло, странное, неуместное здесь, на высоте почти восемь тысяч метров, в холоде и темноте. Тепло, которое не могли дать никакие спальники и горелки. — Спасибо, — сказал он тихо. — За что? — За то, что ты здесь. Илья ничего не ответил. Но Шейн почувствовал, как его рука, через разделяющий их сантиметр воздуха, чуть шевельнулась. Будто хотела дотронуться, но не решилась. — Илья, — позвал он шёпотом. — М? — Я тоже хочу, чтобы ты знал. Что ты… — Шейн запнулся, подбирая нужные слова на чужом для себя языке. — Что ты не один. Здесь. Со мной. Тишина. А потом тихое, почти неслышное: — Знаю. И в этом коротком слове было больше, чем в любых длинных разговорах. Они лежали в темноте, разделённые полуметром пустоты, и молчали. Где‑то в палатке посапывал Марко, за стеной выл ветер, гора жила своей жизнью. А здесь, в этой маленькой точке на склоне, двое людей вдруг поняли что‑то важное. Что‑то, что изменит всё. Они уснули под утро, оба, не сговариваясь, провалились в короткий, тревожный сон без сновидений. Но даже во сне их руки, лежащие на границе спальников, почти соприкасались. Почти. Но иногда «почти» это уже достаточно.