Доставка с юга

Оливер проснулся от того, что за окном было светло. Слишком светло. Он резко сел на кровати, оглядываясь по сторонам, и несколько долгих секунд не мог понять, где находится. Комната из светлого дерева, камин, в котором догорели последние угли, шкуры на полу, тяжелое одеяло, пахнущее зверем... А потом память вернулась. Тайга. Север. Демид. Баня. Оливер закрыл лицо руками и застонал. Вчерашний вечер вспоминался кусками — то ли сон, то ли явь. Неужели они реально сидели голые в бадье и разговаривали? Неужели он смеялся? С ним? Судя по тому, как горели щеки — да. Все так и было. Но спалось ему... хорошо. Удивительно хорошо. Оливер откинулся обратно на подушку, глядя в потолок. Организм просто взял свое — после того пути, который он проделал сюда, после всего стресса, после бани и горячей воды, тело отключилось и проспало, наверное, часов десять. Без снов. Без кошмаров. Просто провал в темноту. Он даже не слышал, как скрипел дом, как выл ветер за окном — ничего. — Ну и ладно, — прошептал он сам себе. — Хоть выспался. Внизу послышались шаги. Тяжелые. Злые. Оливер замер. Шаги приближались к лестнице, потом — по лестнице вверх. С каждым шагом Оливер чувствовал, как напряжение возвращается. Вчерашнее тепло, смех, расслабленность — все это ушло, оставив только липкий страх. Дверь распахнулась без стука. Демид стоял на пороге. Выглядел он... никак не выспавшимся. Под глазами тени, на скулах играли желваки, взгляд тяжелый, с красными прожилками. Одежда пахла морозом и лесом — он явно только что вернулся откуда-то, даже не переоделся. Дел было дохрена. И края не видно. Он был одним из главных охотников стаи, и как раз начались последние месяцы перед зимой, когда нужно добрать мясо, натаскать в погреба и кладовые, чтобы пережить холода. А тут еще этот... Демид посмотрел на Оливера, который сидел на кровати, сонный, взлохмаченный с наглым взглядом в чужом свитере, и внутри у альфы все закипело. Непокорность этого омеги бесила. Бесила до скрежета зубовного. Он явно не понимал своего места. Не понимал, что здесь все работает иначе. Что Демид — альфа. Что его слово — закон. Что этого мальчишку купили за деньги, привезли за тысячи километров, и он должен делать то, для чего его брали. А он вместо этого смотрит на Демида так, будто тот не зверь, а так... большой и странный. Но... Демид смотрел на него и злился. И одновременно где-то глубоко внутри, под слоем усталости и ярости, ворочалось что-то другое. Смущающая мордашка. Он сам себе в этом не признавался, но она стоила того. Этот взгляд исподлобья, эти вечно краснеющие щеки, эта дурацкая привычка огрызаться и тут же замыкаться — все это бесило, но и цепляло. Заставляло возвращаться. Проверять. Смотреть. Демид тряхнул головой, отгоняя лишние мысли. Демид: — Проснулся? Хорошо. Голос низкий. Хриплый от усталости. Он прошел в комнату, сел в кресло у камина, не спрашивая разрешения. Вытянул длинные ноги, уставился на Оливера в упор. Демид: — Слушай сюда. Бабки Марфы у нас нет. Сама она не придет. Готовить и убирать теперь твоя обязанность. Оливер замер. — Что? Демид: — Что слышал. Утром завтрак сам сделаешь — себе. Меня не жди, я в дозоре до вечера. А вечером... Он сделал паузу, смакуя момент. Демид: — Вечером ужин. Полноценный. Чтобы горячее, чистое, вовремя. И уборка — за собой и в тех комнатах, куда скажу. Оливер открыл рот. Закрыл. Открыл снова. — Я... я не умею готовить! Я в универе учился, а не... не на повара! Демид усмехнулся. Зло. Устало. Демид: — Научишься. Продукты в кладовке и в погребе. Печку растопишь — разберешься. Не маленький. Он поднялся, давая понять, что разговор окончен. Демид: — И чтобы без фокусов. Я устал, злой, и если вечером не будет ужина — пожалеешь. На пороге задержался. Бросил взгляд через плечо. Демид: — И причешись. Страшно смотреть. Дверь закрылась. ---- Оливер сидел на кровати и смотрел в одну точку ровно до тех пор, пока внизу не хлопнула входная дверь. Он выдохнул. Ладно. Значит, так. Перечить альфе? Смысла нет. Демид зол, устал, и если вечером не будет ужина — Оливер действительно пожалеет. Не хотелось проверять, в каком именно смысле. К тому же... если подумать, это даже к лучшему. Работа отвлекает. А сидеть в этой комнате и ждать неизвестно чего — хуже любой уборки. Оливер встал, натянул штаны, свитер, сунул ноги в валенки и решительно направился вниз. --- Кухня оказалась огромной. Настоящая деревенская кухня, каких Оливер вживую не видел никогда — только в фильмах. Огромная печь, занимавшая полстены, чугунные сковородки всех размеров, горшки, ухваты, какие-то непонятные приспособления. Пахло травами, подвешенными под потолком, и старой золой. Оливер постоял посреди этого великолепия, пытаясь понять, с какой стороны подойти к печке. Он учился на фармацевта. Химия, биология, процессы — это его тема. А кухня... ну, булочки иногда пек с бабушкой. Похлебку варить умел — простую, без заморочек. Но здесь все было чужое, древнее, и непонятно, где что лежит. — Ладно, — сказал он вслух. — Сначала запасы. Потом готовка. Потом уборка. Погреб нашелся сразу за кухней — дверь, ведущая вниз, в холодный полумрак. Оливер спустился и присвистнул. Запасов было... дохрена. Мешки с картошкой и морковью, бочки с квашеной капустой и солеными огурцами, связки лука и чеснока, висящие под потолком. Мясо — вяленое, соленое, мороженое — хранилось отдельно, в ледяном закутке. Крупы в мешках: гречка, рис, овес. Мука. Яйца в большой корзине, набитой соломой. Оливер зауважал Демида. Внутренний омега довольно мурлыкнул — альфа явно знал, что делает. С такими запасами можно пережить любую зиму. — Ну хоть так, — пробормотал он, набирая продуктов для похлебки. --- С печкой пришлось повозиться. Дрова нашлись в ящике у стены, растопка — береста и лучины. Оливер помнил, как бабушка топила печь, но одно дело — смотреть, и совсем другое — делать самому. С третьей попытки у него получилось разжечь огонь, не устроив пожар, и он выдохнул с облегчением. Похлебку он соорудил простую: картошка, морковка, лук, мясо — нарезал мелкими кусочками, бросил в горшок, залил водой. Посолил на глаз, как учила бабушка. Пусть варится. Булочки... С булочками было сложнее. Мука, вода, соль, дрожжи — дрожжи нашлись в кладовке, сухие, в банке. Он смешал все в большой миске, вымесил тесто — как умел, не слишком усердно — и поставил в теплое место, на печку. Бабушка всегда говорила: "тесто любит руки и тепло". — Ну, руки у меня есть, — вздохнул Оливер. — Посмотрим, что получится. Пока похлебка варилась, а тесто подходило, он занялся уборкой. Дом был... не то чтобы грязным, но и уютным его не назвать. Будто здесь жили, но не замечали беспорядка. Оливер прошелся по комнатам на первом этаже: большая зала с камином, столом и лавками, кабинет Демида (заходить не стал — постеснялся), сени, кладовка. Везде было пыльно, на полу сор, посуда кое-где немытая. Оливер нашел ведро, тряпки, веник — и взялся за дело. Он был чистоплотным. Бабушка с дедушкой приучили: дом должен быть в порядке. Если уж он тут остался — по крайней мере, можно сделать это место чище. Для себя. Он подметал, вытирал пыль, мыл посуду. Работа отвлекала от мыслей, от страха, от того, что будет через неделю. Руки были заняты, и это спасало. Через пару часов кухня блестела, зала сияла чистотой, а по дому плыл запах похлебки и выпечки. Булочки, правда, вышли кривоватые — не круглые, а какие-то плоские, но пахли умопомрачительно. Оливер вытер пот со лба и оглядел результаты своих трудов. Внутри разлилось теплое, почти забытое чувство — гордость за то, что сделал сам. И где-то глубоко внутри омега довольно потянулся, радуясь тому, что смог, что справился, что дом теперь пахнет уютом. Он сел за стол, налил себе похлебки, взял булочку — горячую, с маслом — и вдруг поймал себя на мысли, что впервые за долгое время чувствует себя почти... спокойно. — Ну, Демид, — пробормотал он с набитым ртом. — Посмотрим, как тебе моя стряпня. За окном тихо падал снег. В печи потрескивали дрова. Дом дышал теплом и уютом, которого в нем не было утром. Оливер доел, убрал за собой и пошел наверх — переодеться и причесаться. Как Демид велел. А то страшно смотреть. ---- В это время наш альфа действительно тяжело работал. После долгой и тяжёлой охоты он и другие охотники — те, что пониже рангом — набрали много еды. Туши, шкуры, мясо, которое потом разойдётся по семьям, по закромам, вялиться и солиться на зиму. Демид лично проверил каждую, поговорил с загонщиками, перекинулся парой слов с теми, кто разделывал добычу. Работа привычная. Работа, которая отвлекала. Потом были дела со старейшиной. Разговор о запасах, о распределении, о том, сколько ещё охот нужно провести до того, как ляжет глубокий снег — а он уже лежал, и тайга потихоньку становилась непроходимой. Старейшина слушал, кивал, изредка вставлял замечания — старый, мудрый, себе на уме. — Молодёжь подтягивается? — спросил он под конец. — Работают, — коротко ответил Демид. — Ну смотри. Ты за них теперь в ответе. Демид только кивнул. Он и так знал. Уже на выходе, когда солнце начало клониться к закату, его окликнули. — Демид! Альфа! Постой-ка! Он обернулся. Лада. Женщина средних лет, с тёплыми глазами и вечно занятыми руками. Она держала корову, имела кучу детей, вечно возилась с хозяйством и при этом умудрялась знать всё обо всех. Демид с ней часто общался — то по работе, то просто так. Нормальная баба. Не бесила. — Чего тебе? — спросил он, останавливаясь. Лада подошла ближе, оглядела его с головы до ног — оценивающе, по-матерински — и вздохнула. — Слышала, омегу тебе привезли. Человеческого. Демид поморщился. — Слышала уже. Слухи у вас быстро ходят. — А то, — усмехнулась Лада. — Ты это... характер-то свой попридержи. Мы, омеги, существа нежные. Особенно человеческие. Им и так страшно, а ты ещё рычишь, небось, на каждом шагу. — Я не рычу, — буркнул Демид, но как-то неубедительно. Лада только рукой махнула. — Видела я, какие они приехали. Одно непотребство. Худющие, перепуганные, в чём мать родила почти. Твой хоть одет? — Одел, — Демид помолчал. — Свитер дал. Штаны. — Ну, свитер — это хорошо. Но зима же, Демид. Зима у нас злая. Ему тёплые вещи нужны. Валенки, тулуп, рукавицы. Чтоб не замёрз, если выйти надо. Лада вдруг сунула ему в руки свёрток. — Держи. Тут вещи моего старшего. Он вырос уже, не носит. Думаю, твоему подойдёт. Там и штаны тёплые, и рубахи, и свитер ещё один. Не побрезгуй. Демид взял свёрток, чувствуя себя почему-то неловко. — Я бы и сам купил... — Купил бы, — перебила Лада. — Думай себе что хочешь, а поступай по сердцу. Тебе самому не жалко? Ему ещё детей твоих рожать. Имей совесть. Демид открыл рот, чтобы ответить, но Лада уже продолжила: — А вообще, слышала я про твоё отношение к омегам. Да и ко всем. — Она усмехнулась. — Спасибо хоть на меня не собачишь. А то ишь, альфа, а ведёшь себя порою хуже молодняка. — Лада... — Ладно-ладно, молчу. — Она махнула рукой. — Ты лучше скажи, как вообще дела? Как охота? Как стая? Демид выдохнул. С Ладой спорить бесполезно. — Охота нормально. Запасов хватит. Стая держится. — А омеги? — Лада посерьёзнела. — Слышала, из тех, что привезли, только трое у нас остались. Остальные дальше поехали. — Да, — кивнул Демид. — Остальным кланам тоже нужны. — А твой? — Лада прищурилась. — Твой чего? Как он? Демид помолчал. Вспомнил взлохмаченного, сонного Оливера утром. Его испуганные глаза. И то, как тот всё-таки огрызался, даже когда боялся. — Нормально, — сказал он коротко. — Привыкает. Лада посмотрела на него долгим взглядом. Потом кивнула, будто что-то поняла. — Ну смотри. Если что — обращайся. Я помогу. И вещи пусть носит, не стесняется. Она развернулась и пошла к своей корове, оставив Демида стоять с тёплым свёртком в руках. Демид посмотрел на уходящую Ладу, потом на свёрток. Внутри что-то шевельнулось — то ли неловкость, то ли странное, непривычное тепло. Зима. Злая. Ему тёплые вещи нужны. Демид сунул свёрток под мышку и зашагал к дому. ------ Оливер сидел за столом, доедал похлебку и размышлял. Работы он сделал много. Даже очень. Кухня блестит, зала сияет, похлебка варится, булочки (пусть кривые, но пахнут божественно) уже остывают под полотенцем. Но вдруг этого мало? Вдруг Демид придет, глянет, хмыкнет и скажет: "Это всё? Я думал, ты больше умеешь"? Оливер представил эту картину — и внутри всё похолодело. Нет. Надо перестраховаться. Он встал, подошел к печи, задумчиво постучал пальцем по деревянной столешнице. Что еще можно сделать? Что-то такое, чтобы альфа точно оценил. Чтобы не ворчал. Чтобы посмотрел и подумал: "А этот парень не безнадежен". Запеканка. Бабушка иногда делала творожную запеканку — просто, быстро, из того, что есть. Творог в погребе нашелся, яйца есть, масло, сметана. Оливер вздохнул и взялся за дело. Творог он протер через сито — бабушка учила, что так нежнее. Смешал с яйцами, сахаром, сметаной. Выложил в чугунную сковороду, разровнял, сверху еще сметаной смазал — для корочки. В печь. Пока запеканка доходила, Оливер вытер руки и оглядел кухню. Всё чисто. Вкусно пахнет. Он справился. Но мысль о том, что скоро вернется Демид, снова кольнула под ребрами. Оливер не был высоким. Обычный средний рост, обычное телосложение — не качок, не дрищ. Бабушка с дедушкой вечно пытались его откормить, но так и не получилось. А Демид... Оливер вспомнил, как альфа стоял в дверях утром — огромный, широкий, занимающий собой весь проем. Они рядом — это даже думать страшно. Если Демид захочет сделать больно, Оливер даже пикнуть не успеет. И постоять за себя он не сможет. Просто нечем. От этой мысли внутри всё сжималось. А еще он не видел Демида в облике волка. Оборотни. Настоящие оборотни. Оливер знал, что они существуют, но никогда не видел вживую. А теперь этот огромный мужик, который спит в соседней комнате (или где он там спит?), может в любой момент превратиться в зверя. В волка. В хищника. Страшно. Оливер понимал, что пользы от его маленьких тайников — никакой. Нож, который он нашел на кухне и спрятал под старым ящиком возле кровати, не спасет от оборотня. Глупо. Бесполезно. Но на душе почему-то было спокойнее, зная, что он там есть. — Глупо, — прошептал он сам себе. — Очень глупо. Но нож остался лежать под ящиком. Оставаться дома одному было... странно. С одной стороны — приятно. Тишина, тепло, никто не рычит, не сверлит взглядом, не приказывает. Можно просто сидеть и смотреть в окно на снег. С другой стороны — страшно. Потому что вечером он вернется. И тогда снова будет это напряжение, этот тяжелый взгляд, эти короткие фразы. Оливер поймал себя на мысли, что уже привык к тишине. К тому, что дом только его. И от этой мысли стало еще страшнее. Запеканка зарумянилась. Оливер достал ее из печи, поставил остывать. Похлебка томилась в горшке. Булочки ждали под полотенцем. Он сделал всё, что мог. Теперь оставалось только ждать. ------ За окном уже совсем стемнело, когда Оливер услышал шаги. Сначала скрип снега под тяжелыми ногами на улице. Потом — возня в сенях, стук сбиваемых с валенок снежных комков. Потом дверь в дом открылась. И тишина. Оливер замер у стола, накрытого к ужину. Сердце колотилось где-то в горле. Демид вошел в залу. Он был с ног до головы в снегу — шапка, плечи — всё белое. В руках какой-то сверток. Лицо красное с мороза, глаза блестят. Огромный, злой, усталый — но когда он увидел залу, чистую, прибранную, с теплым светом от печи и камина, что-то в его лице дрогнуло. Он остановился. Огляделся. Втянул носом воздух. Пахло похлебкой, булочками, запеканкой — и чистотой. Дом пах иначе. Жильем. Демид перевел взгляд на Оливера. Тот стоял, вцепившись в край стола, бледный, с красными от усталости глазами, но чистый, причесанный — как велено. Ждал приговора. Демид молчал долго. Очень долго. Потом размотал шарф, бросил сверток на лавку, стряхнул снег с шапки. Демид: — Ну... показывай, что наготовил. Оливер судорожно сглотнул и кивнул. — Похлебка... — голос сел, пришлось прокашляться. — Похлебка в горшке. Булочки... ну, булочки на столе под полотенцем. И запеканка... творожная. Бабушки рецепт. Демид слушал, не перебивая. Снял шапку, повесил на гвоздь у двери. Потом тяжело, с хрустом в коленях, опустился на лавку. — Давай. Оливер заметался. Метнулся к печи, достал горшок с похлебкой, поставил на стол. Метнулся к булочкам, сдернул полотенце. Метнулся к запеканке — и замер, сообразив, что тарелку забыл. — Я сейчас... я мигом... Демид смотрел, как Оливер носится по кухне, хватает то одно, то другое, расплескивает, поправляет, и молчал. В глазах усталость медленно сменялась чем-то другим. Наконец перед ним стояла тарелка с дымящейся похлебкой, три булочки горкой и кусок запеканки на отдельной тарелке. Оливер замер рядом, теребя край свитера. — Я... попробовал. Вроде съедобно. Но ты скажи, если что не так. Я исправлю. В следующий раз... — Сядь. Оливер захлопнул рот и сел напротив. Демид взял ложку. Зачерпнул похлебку. Попробовал. Жевал долго, задумчиво. Оливер следил за его лицом, пытаясь угадать вердикт. Потом Демид отломил кусок булочки, макнул в похлебку, отправил в рот. Снова жевал. Оливер молчал и сходил с ума. Демид отодвинул пустую тарелку, взялся за запеканку. Попробовал. Чуть приподнял бровь — то ли удивленно, то ли одобрительно. — Творог сам нашел? Оливер кивнул. — В погребе. Я... ну, посмотрел. Там много всего. Я не брал без спроса, только то, что нужно было. Демид усмехнулся — устало, но уже без злости. — Без спроса... Ты теперь тут за готовку отвечаешь. Бери что надо. Не тащи только всё сразу. Он доел запеканку. Отодвинул тарелку. Посмотрел на Оливера долгим взглядом. — Нормально. Есть можно. И булочки... кривые, но вкусные. Оливер выдохнул. Кажется, даже не заметил, что задерживал дыхание. — Я... спасибо. Демид встал, подошел к лавке, где оставил сверток. Вернулся, бросил его на стол перед Оливером. — Это от Лады. Женщина одна. Вещи сына передала. Теплые. Зима у нас злая, а у тебя кроме свитера ничего. Оливер смотрел на сверток, не понимая. — Зачем? — Затем, что замёрзнешь, — буркнул Демид. — А больной омега мне не нужен. Он отвернулся, подошел к печи, протянул руки к теплу. — Завтра пойдешь со мной. Стаю покажу. Не в клетке же тебе сидеть. Оливер замер. — Выпустишь? Демид обернулся. Посмотрел тяжело. — Не выпущу. Но покажу. Ты теперь часть этого, хочешь ты или нет. Пауза. Тишина. Только дрова потрескивают. — И нож свой из-под кровати забери, — добавил Демид буднично. — Тупой он. Порежешься еще. Завтра дам нормальный. Оливер открыл рот. Закрыл. Снова открыл. — Ты... откуда... Демид усмехнулся — впервые за вечер по-настоящему. — Дом мой, маленький. Я каждый угол знаю. И запах стали за версту чую. Он отвернулся обратно к печи. — Иди спать. Завтра рано вставать. И прибери тут, не на бардак смотреть. Оливер постоял еще секунду, потом кивнул сам себе и начал убирать со стола. Внутри было странно. Страх никуда не делся, но к нему примешивалось что-то еще. Теплое. Непонятное. Кажется, его похвалили. Оливер убирал со стола и чувствовал спиной взгляд Демида. Альфа стоял у печи, грел руки, но Оливер почему-то знал — он смотрит. Следит. Оценивает. От этого мысли путались, тарелки в руках дрожали, и хотелось провалиться сквозь землю. Нож. Он знает про нож. Мало того что это глупо — прятать кухонный ножик под кроватью, так еще и альфа об этом узнал. И не разозлился даже. Сказал "тупой" и "порежешься". Как ребенку. Оливер не знал, злиться ему или радоваться. Он собрал остатки еды, убрал горшок в печь, протер стол. Демид все стоял у огня, молчал, и эта тишина давила на уши. — Воды согрей, — вдруг сказал Демид не оборачиваясь. — Помоюсь с дороги. Оливер кивнул, потом сообразил, что альфа не видит, и хрипло выдавил: — Хорошо. Он направился к ведру, чтобы таскать воду, но не успел сделать и двух шагов. — Стоять. Голос Демида щелкнул как кнут. Оливер замер. Демид подошел к нему, глянул сверху вниз, потом перевел взгляд на ведра. — Ты собираешься это таскать? Оливер растерянно моргнул. — Ну... воду надо. Ты же сказал... — Я сказал — согрей. А не надорвись. Демид обошел его, взял сразу два ведра, будто они ничего не весили, и вышел в сени. Оливер стоял и смотрел, как дверь за ним закрывается. Вернулся альфа быстро. Наполнил бак на печи, подкинул дров, глянул на Оливера, который так и стоял столбом посреди кухни. — Чего застыл? Ужин готов, убрано, сиди отдыхай. Не мельтеши. Оливер открыл рот. Закрыл. Потом все-таки выдавил: — Я сам мог. Не тяжело. Демид посмотрел на него долгим взглядом. Усмехнулся. — Знаю, что мог. Но не надо. Он прошел к столу, сел на лавку, вытянул ноги. — Ты целый день тут убирал, готовил, полы мыл. Устал. Я вижу. А ведра тяжелые. Надорвешься — мне же потом лечить. Или ты думаешь, я живодер какой? Оливер молчал. Внутри ворочалось что-то странное. Никто никогда не таскал за него ведра. Бабушка с дедушкой любили, но они старенькие были, он сам за ними ухаживал, а не наоборот. А тут... альфа. Злой, усталый, который с утра рычал. И ведра таскает. — Спасибо, — выговорил он наконец. Демид дернул плечом. — Не за что. Садись давай, не стой над душой. Оливер сел. На лавку, напротив. Снова сцепил руки на коленях. Вода грелась. В доме было тепло. Тишина стояла уже не напряженная, а какая-то... другая. Уютная, что ли. — Ты про нож, — вдруг сказал Оливер. — Откуда узнал? Демид усмехнулся. — Как ты его туда прятал — я еще утром понял. Оливер покраснел. — Глупо да? — Глупо, — согласился Демид. — Но я же сказал — понимаю. Ты не нападать собирался. Так... для спокойствия. Я угадал? Оливер кивнул. — Угу. — Ну и ладно. Только завтра дам тебе другой. Оливер поднял глаза. — Ты... дашь мне нож? — А что, лучше, чтоб ты снова под кроватью шарил? — хмыкнул Демид. — Дам. Нормальный. Кухонный. Чтоб мясо резать, а не пальцы себе. Он помолчал, потом добавил: — И чтоб спал спокойнее. Я же вижу — не веришь ты мне. Боишься. Это пройдет, наверное. Со временем. А пока пусть нож лежит. Хоть какая-то польза. Оливер смотрел на него и не знал, что сказать. Вода закипела. Демид встал, налил себе в таз, ушел в угол за печку — там была небольшая банная зона, отгороженная занавеской. — Сиди, — бросил он через плечо. — Отдыхай. Оливер сидел. Слушал плеск воды, смотрел на огонь в печи и думал. Про нож. Про ведра. Про то, что этот огромный страшный альфа, который с утра рычал и приказывал, сейчас возится с водой, говорит "отдыхай" и обещает дать нормальный нож, чтобы Оливер спал спокойнее. Странно. Очень странно. Но где-то глубоко внутри, под слоем страха и недоверия, шевельнулось что-то теплое. Омега довольно мурлыкнул — альфа заботится. Пусть грубо, пусть по-своему, но заботится. Оливер тряхнул головой, отгоняя эти мысли. Рано еще. Нельзя расслабляться. Но улыбку спрятать не успел. Демид вышел из-за печки, уже одетый в чистую рубаху, волосы мокрые, взгляд тяжелый, но уже не злой. Посмотрел на Оливера, заметил эту улыбку — и ничего не сказал. Только хмыкнул. — Завтра рано вставать. Иди спать. Оливер кивнул, встал, направился к лестнице. — Оливер. Он обернулся. Демид стоял у печи, смотрел на него. — Ты сегодня молодец. Оливер замер. — Спокойной ночи, — добавил Демид и отвернулся. Оливер постоял еще секунду, потом быстро поднялся наверх. В комнате было тепло, пахло чистотой. Он сел на кровать, обхватил себя руками и вдруг понял, что улыбается. Похвалили. Альфа его похвалил. Глупо. Смешно. Но внутри разлилось такое тепло, что Оливер сам себе удивился. Он залез под одеяло, свернулся калачиком и закрыл глаза. Спалось легко. Без страха. Впервые за долгое время.