Доставка с юга

Оливер проснулся оттого, что замерз. Нога вылезла из-под одеяла, и холод сразу забрался под кожу. Он поежился, натянул одеяло обратно и еще несколько минут лежал, глядя в потолок. За окном было серо — то ли утро, то ли уже день. Вчерашнее вспоминалось кусками. Лекарь. Осмотр. Потом — ужин, Демид с этой мазью, и как он рявкнул: «Отстань, волк». И ушел спать. Демид не пошел за ним. Странно. Но почему-то от этого было чуть легче. Он заставил себя встать. Натянул штаны, свитер, сунул ноги в валенки. Спустился вниз, но в доме было пусто. На кухне лежала записка: «Уехал в город. К вечеру буду. Еда в печи. Мясо ешь. Оливер сунул записку в карман. Подошел к печи, понюхал еду — пахло вкусно. Но в животе противно сжалось. Есть не хотелось. Совсем. Он заставил себя съесть несколько ложек каши — просто чтобы что-то было в желудке. Мясо даже не тронул. Убрал чугунок обратно в печь. В доме было тихо. Демид уехал. До вечера никого. Оливер прошелся по кухне, остановился у лавки, где лежали вчерашние банки. Малтус дал их — травяной сбор и мазь. Он взял баночку, покрутил в руках. Мазь пахла травами и мятой. Малтус сказал: надо привыкать к прикосновениям. Чтобы тело реагировало. В доме никого. Никто не увидит. Оливер сжал баночку и поднялся наверх. --- В комнате он закрыл дверь, задернул занавеску. Разделся. Остался голым, поежился от холода, забрался на кровать. Сел, обхватив колени руками. Сердце колотилось. Глупо. Он же один. Открыл баночку. Мазь пахла сильнее, когда поднес ближе. Он макнул пальцы, взял немного. Лег на спину. Закрыл глаза. Дышал глубоко, пытаясь расслабиться. Сначала просто водил пальцами по животу, по бедрам. Привыкал к прикосновениям. Потом рука опустилась ниже. Он взял член в ладонь. Тот был мягким, безжизненным. Оливер сжал, погладил — вяло, без надежды. Пальцы скользили по коже, мазь делала свое дело. Он водил рукой медленно, пытаясь поймать хоть какое-то ощущение. Ничего. Он сжал сильнее, ускорился. Дышал чаще, кусал губу. Пытался представить что-то приятное, но перед глазами стоял только вчерашний осмотр. Член чуть приподнялся, но без огня, без желания. Просто механическая реакция. Оливер выдохнул и убрал руку. Полежал минуту. Потом перевернулся на живот, уткнулся лицом в подушку. Надо было и там. Он снова макнул пальцы в мазь. Протянул руку назад. Сначала просто водил по входу, кругами, осторожно. Кожа там была нежной — но не так, как надо. Просто щекотно, неприятно. Оливер закусил губу и надавил сильнее. Палец вошел. Медленно, по миллиметру. Мазь скользила, но все равно было тесно. Он лежал, уткнувшись в подушку, и двигал пальцем внутри себя. Наружу. Внутрь. Снова наружу. Ничего не чувствовал. Кроме тупого давления. Он добавил второй палец. Стало теснее, почти больно. Оливер зажмурился, заставляя себя дышать ровно. Пальцы двигались глубже, растягивали. И вдруг — когда он чуть согнул пальцы внутри — по телу пробежала дрожь. Не боль, не удовольствие, но что-то. Какая-то искра. Оливер замер. Попробовал снова — провел пальцами по тому месту. Да. Там что-то было. Он начал двигаться ритмичнее, нажимая на эту точку каждый раз, когда пальцы входили глубоко. Другой рукой снова взялся за член — тот наконец начал твердеть, откликаться. Оливер дышал часто, сбивчиво, в подушку. Пальцы двигались внутри, находили это место снова и снова. Член в ладони стал твердым, горячим, и Оливер водил по нему второй рукой, в такт движениям внутри. Это нарастало медленно. Сначала просто тепло, потом приятное напряжение внизу живота, потом — волна, которая поднималась все выше. Он застонал в подушку, когда понял, что сейчас. Пальцы двигались быстрее, рука на члене сжималась ритмично, и вдруг — мир взорвался. Сперма выплеснулась на живот, на простыню, горячая, липкая. Оливер дернулся несколько раз, пальцы внутри сжались, и он замер, тяжело дыша, мокрый от пота и всего остального. Несколько секунд просто лежал, не в силах пошевелиться. Сердце колотилось где-то в ушах. Потом медленно вытащил пальцы. Посмотрел на них — в мази, липкие. Посмотрел на живот — белые разводы на коже, на простыне. — Блин, — выдохнул он. Встал. Ноги дрожали. Нашарил тряпку — ту, что висела на спинке стула. Вытер живот, вытер руку, вытер пальцы. Потом посмотрел на простыню — большое мокрое пятно. — Твою ж... Он стянул простыню, скомкал, бросил в угол. Нашел другую, постелил кое-как. Натянул штаны, свитер. Баночку с мазью закрыл и засунул подальше в тумбочку. Стоял посреди комнаты, тяжело дыша, и пытался понять, что сейчас было. Получилось. В первый раз за долгое время получилось. Но внутри — не облегчение, не радость. Странная пустота. Он спустился вниз. Машинально убрал со стола, подмел пол у печи. Мысли были вязкими, тяжелыми. Вымотанный, пустой, он поднялся обратно. Забрался под одеяло — на новую простыню, пахнущую крахмалом и свежестью. Свернулся калачиком и закрыл глаза. Внизу было тихо. Демид еще не вернулся. Оливер провалился в сон, даже не заметив, как. ------ Демид вернулся ближе к обеду. Дорога из города вымотала — снег, ветер, сани то и дело застревали в сугробах. Но он довез всё, что надо: продукты, инструменты, и отдельным мешком — то, что просил Оливер. Пижама, шампуни, сладости. Даже зубную пасту купил, какую-то мягкую, с травами — Лада сказала, такие омеги любят. Он занес покупки в дом, поставил возле стола. Скинул тулуп, валенки, прошел на кухню. В печи еще теплилось — Оливер оставил еду. Демид открыл чугунок, понюхал. Мясо почти нетронуто, каши мало. Нахмурился, но решил не лезть. Сначала поест, потом поднимется. Он ел быстро, механически, думая о своем. О том, что Малтус сказал. О том, что Оливер вчера закрылся и велел отстать. О том, что сегодня он, наверное, спит еще — тишина в доме стояла абсолютная. Доев, Демид поднялся наверх. Подошел к двери, прислушался. Тишина. Открыл осторожно, без стука — и замер на пороге. Оливер спал. Свернулся калачиком под одеялом, лицо спокойное, усталое. Дышал ровно, глубоко. Видно, что вымотался. Демид уже хотел закрыть дверь и уйти, дать поспать, как вдруг втянул носом воздух. Запах. Сначала он не понял. Просто отметил, что в комнате пахнет иначе. Потом ноздри раздулись сами, на автомате — волчье чутье включилось раньше, чем мозг. Мята. Та самая мазь, что дал Малтус. И под ней — еще один запал. Тонкий, терпкий, солоноватый. Запах возбуждения. Запах спермы. Демид замер. Он стоял в дверях, смотрел на спящего Оливера и чувствовал, как внутри закипает что-то древнее, звериное. Омега трогал себя. Сам. Пока Демида не было. Пользовался мазью, пробовал, искал... Это было... это было чертовски приятно. Демид прикрыл глаза, втягивая запах глубже. Мята и секс. Оливер и его тело. Было бы славно, если бы они были вместе. Если бы Оливер позвал. Если бы разрешил помочь. Но пока — и так хорошо. Демид постоял еще минуту, наслаждаясь запахом. Потом заметил, что концентрация запаха смещена. Не от кровати — откуда-то еще. Он прошел в комнату, стараясь ступать бесшумно. Огляделся. Запах вел к корзине для белья в углу. Демид подошел, заглянул. Сверху лежали какие-то тряпки, полотенца. Но запах шел из глубины. Он запустил руку, нащупал ткань, вытащил. Синяя простыня. Смятая, скомканная, засунутая в самый низ. Демид поднес ее к лицу, вдохнул глубоко, с закрытыми глазами. Запах ударил в голову, как брага. Мята, пот, возбуждение, сперма — все вместе, густо, остро. Оливер лежал на этой простыне. Трогал себя. Кончал на нее. — Фак, — выдохнул Демид. У него так давно не было. Он уже не помнил. Запах омеги, живого, теплого, доступного — ударил в пах так, что перехватило дыхание. Он посмотрел на Оливера. Тот спал, не чувствуя, не зная, что альфа стоит в двух метрах и нюхает его простыню. Демид сжал ткань в кулаке. Надо уйти. Надо выйти из комнаты, пока не сделал глупость. Пока не разбудил, не набросился, не... Ноги сами вынесли его в коридор. Он прикрыл дверь, прислонился спиной к стене, прижимая простыню к лицу. Запах. Боже, какой запах. Штаны стали тесны. Демид спустил их, не глядя, одной рукой. Второй все еще прижимал простыню к носу, вдыхал, сходил с ума. Взял член в ладонь — твердый, пульсирующий, готовый взорваться от одного только запаха. Повел рукой быстро, грубо, представляя, что это Оливер. Что его рука. Что его тело. Что он сам, там, внутри... Рык вырвался сам — низкий, звериный, гортанный. Демид закусил губу, но звук все равно разнесся по коридору. Он кончал, глядя на дверь комнаты, за которой спал омега, и чувствуя его запах на простыне. Сперма брызнула на стену, на пол, на его руку. Демид тяжело дышал, приходя в себя. Несколько секунд стоял, прислонившись лбом к стене. Потом открыл глаза, посмотрел на беспорядок, который устроил. — Твою ж мать, — прошептал он. Нашел взглядом тряпку — какая-то старая валялась в углу. Кое-как вытер стену, пол. Заправился. Простыню Оливера свернул аккуратно и сунул обратно в корзину, на самое дно. Пусть думает, что спрятал. Демид спустился вниз, налил себе воды, выпил залпом. Сердце колотилось, как бешеное. Он только что дрочил в коридоре, как мальчишка, на запах спящего омеги. — Совсем с ума сошел, — сказал он пустой кухне. Но на губах играла улыбка. Оливер трогал себя. Оливер хотел. Пусть сам, пусть тайком — но хотел. Значит, не все потеряно. Демид сел за стол, уронил голову на руки и замер. Теперь оставалось только ждать. Когда Оливер проснется. И когда решится позвать. Демид сидел за столом, уронив голову на руки, и пытался унять дыхание. Не помогало. Сердце колотилось где-то в горле, член ныл от неудовлетворенности — быстрая разрядка в коридоре только раздразнила, не дала настоящего облегчения. Запах Оливера все еще стоял в ноздрях, въелся в слизистую, дразнил, сводил с ума. Слишком мало. Слишком быстро. Для альфы, который мог трахаться днями напролет, эта жалкая дрочка в коридоре была насмешкой. Демид встал, прошелся по кухне. Остановился у окна, глядя на лес. Снег, тишина, холод. Ни души. Надо было сбросить это. Иначе он снова поднимется наверх, разбудит Оливера и сделает то, о чем потом пожалеет. Он вышел на крыльцо, скинул одежду прямо в снег. Холод обжег кожу, но это было даже приятно — отвлекло. Демид закрыл глаза, потянулся внутрь себя, к той части, что всегда ждала своего часа. Зверь откликнулся сразу. Тело хрустнуло, меняясь, ломаясь и собираясь заново. Кость за костью, мышца за мышцей. Боль — привычная, почти родная. А потом — свобода. Волк. Огромный, черный, с густой длинной шерстью, которая почти сливалась с тенями леса. Ростом он был почти как в человеческом облике — мощный, тяжелый, с лапами, которые могли разорвать лося за пару ударов. Глаза горели желтым, страшным, диким. Демид мотнул головой, встряхнулся, разминая мышцы. Запахи ударили в ноздри — лес, снег, мыши под сугробами, где-то далеко лиса, еще дальше — олень. И отсюда, из дома, тонкий, дразнящий запах омеги. Надо было уходить. Бежать. Он рванул в лес. Снег взметнулся вихрем. Волк несся между стволов, не разбирая дороги, — лапы сами находили тропы, тело само огибало деревья. Ветки хлестали по морде, но Демид не чувствовал боли. Только бег. Только скорость. Только попытка заткнуть тот голод, который разбудил запах Оливера. Он бежал долго. Час? Два? Время в волчьем облике текло иначе. Лес сменялся лесом, овраги — полянами, река мелькнула где-то справа. Демид перепрыгнул замерзший ручей, влетел в чащу, замер, тяжело дыша. Горячий пар валил из пасти. Сердце колотилось, но уже не бешено, а ровно, сильно, как и должно. Он простоял минуту, прислушиваясь к себе. Голод никуда не делся. Просто притупился, затаился. Надо было возвращаться. Оливер скоро проснется. Демид развернулся и потрусил обратно, уже спокойнее, но все еще чувствуя, как внутри бродит звериное, темное, голодное. ------- Оливер проснулся от того, что кто-то дышал ему в шею. Горячее, влажное, с присвистом. И пахло — лесом, снегом, зверем. Он замер, не открывая глаз. Сердце пропустило удар, а потом забилось где-то в горле. Осторожно, медленно, Оливер приоткрыл один глаз. И чуть не заорал. На него смотрела огромная волчья морда. Желтые глаза горели в полумраке комнаты, черная шерсть топорщилась, из пасти шел пар. Волк стоял у кровати, положив передние лапы на край, и тянул нос к Оливеру, принюхиваясь. Он был очень большой. Оливер дернулся, вжался в подушку, лихорадочно шаря рукой по тумбочке — там лампа, тяжелая, керамическая. Волк не двигался. Просто смотрел. И нюхал. И вдруг — лизнул. Шершавый, горячий язык прошелся по щеке Оливера от подбородка до виска. — Ах ты ж... — выдохнул Оливер, отпихивая морду. Волк не обиделся. Ткнулся носом в ладонь, толкнул, требуя еще. И вдруг Оливер понял. Глаза. Эти желтые глаза он видел. В бане, когда Демид злился. На пороге комнаты, когда альфа приказывал. — Демид? — прошептал Оливер. Волк мотнул головой, чихнул и сунулся носом ему под мышку. Оливер выдохнул. Напряжение схлынуло. Это Демид. Дурак. — Ты идиот! — сказал Оливер, отпихивая морду, которая уже лезла к его шее. — Совсем сдурел? Я чуть лампой тебя не приложил! Волк моргнул. И снова лизнул — на этот раз в ухо. Оливер дернулся, засмеялся нервно. Отпихнул морду, сел на кровати, натягивая одеяло. Волк тут же сунулся к нему, положил тяжелую голову на колени. — Ты издеваешься, — выдохнул Оливер. Волк лизнул его в коленку. — Господи, — Оливер закрыл лицо руками. — Ты еще и хвостом виляешь. Он убрал руки, посмотрел на эту махину. Шерсть черная, густая. Глаза желтые, но не страшные. И он огромный. — Красивый, — сказал Оливер. — Дурак, но красивый. Волк оживился, сунулся мордой к лицу, лизнул в нос. Оливер фыркнул. И тут волк начал делать то, от чего Оливер окончательно перестал что-то понимать. Он ткнулся носом в одеяло, туда, где под тканью угадывалось тело Оливера, и замер, глубоко вдыхая. Потом сунулся ниже — к ногам, к бедрам, и зарылся мордой в складки одеяла, прямо между ног. — Эй! — Оливер дернулся, отпихивая его. — Ты чего?! Волк не обратил внимания. Он терся мордой, втягивая запах, толкал носом в пах через одеяло, урчал довольно. — Извращенец! — Оливер оттаскивал его за уши, но волк был тяжелый, упертый. — Прекрати! Волк поднял голову, посмотрел на него мутными от возбуждения глазами и снова сунулся — теперь уже под одеяло, пытаясь пробраться носом прямо к телу, к белью, ближе. Он толкался мордой Оливеру между ног, в пах, в зад, втягивая запах, скулил тихонько и терся, терся, терся. — Демид! — Оливер уже не знал, смеяться или злиться. — Хватит! Прекрати, я сказал! Он схватил волка за загривок, оттащил, заглянул в глаза. Волк смотрел на него с обожанием и голодом, дышал часто, хвост ходил ходуном. — Нельзя, — сказал Оливер твердо. — Понял? Нельзя. Волк вздохнул, ткнулся носом ему в плечо и замер. Покорно. Но носом все равно тыкал в шею, в ключицу, нюхал. Оливер выдохнул. Погладил по голове, по ушам. — Дурак, — сказал он тихо. — Большой дурак. Оливер сидел на кровати, прижимая к себе волчью голову, и медленно гладил огромного зверя по ушам. Тот довольно жмурился, тыкался носом в грудь и тихо поскуливал от удовольствия. Минут десять они сидели так в полной тишине — только снег шуршал за окном да волчье дыхание согревало шею Оливера. А потом волк дернулся. Оливер почувствовал, как под пальцами начала меняться шерсть — стала грубее, короче, а потом вообще исчезла. Тело под ним затряслось, хрустнуло, выгнулось, и через секунду на месте огромного зверя сидел абсолютно голый Демид. Оливер заорал и зажмурился. — Твою ж... — он отшатнулся, вжался в спинку кровати, закрывая лицо руками. — Предупреждать нельзя?! Демид сидел на полу у кровати, тяжело дыша после обращения. Мокрый, разгоряченный, с диким блеском в глазах. И абсолютно, совершенно голый. Оливер, конечно, отвернулся сразу — еще в процессе превращения, когда понял, что сейчас будет. Но краем глаза, чисто случайно, чисто рефлекторно, он успел заметить то, что между ног у альфы болталось далеко не в расслабленном состоянии. — О господи, — выдохнул Оливер, зажмуриваясь еще сильнее. — Ты действительно издеваешься? Демид хмыкнул. Судя по звукам, поднялся, нашарил что-то на полу. — Не подглядывай, — сказал он с усмешкой в голосе. — А то мало ли. — Я и не подглядываю! — возмутился Оливер, не открывая глаз. — Иди уже оденься! Шаги. Скрип половиц. Дверь открылась и закрылась. Оливер выдохнул и только тогда рискнул открыть глаза. В комнате было пусто. На полу — вмятина от волчьего тела, скомканное одеяло, которое он сам сбросил в панике. Он откинулся на подушку и уставился в потолок. — Дубина, — прошептал он. — Там же дубина. И засмеялся. Нервно, истерично, но засмеялся. Потому что теперь он точно знал: не хочет он с Демидом секса. Не потому что боится, не потому что альфа страшный. А потому что эта штука между его ног просто физически в него не поместится. Никак. Ни при каких раскладах. — Бред, — сказал Оливер вслух. — Полный бред. --- Минут через пять, придя в себя, он спустился вниз. На кухне царил хаос. Демид стоял посреди комнаты, а вокруг него громоздились пакеты, коробки, свертки — штук десять, не меньше. Он разбирал покупки, выкладывая на стол, на лавки, прямо на пол. — О, — сказал он, увидев Оливера. — А вот и ты. Помогай давай. Оливер замер на пороге, оглядывая это богатство. — Ты что, полгорода скупил? — Не ворчи. Садись, разбирай. Оливер подошел, сел на лавку и начал копаться в ближайшем пакете. Там были носки. Много носков — теплые, шерстяные, мягкие, разных цветов. Оливер перебрал их, отложил в сторону, полез дальше. В следующем пакете оказались штаны. Обычные, домашние, удобные — и несколько пар теплых, для улицы. Демид молча выкладывал их рядом, кивая: «Это тоже тебе». Дальше пошли свитера. Мягкие, с высоким горлом, пахнущие новой шерстью. Оливер прижал один к щеке — такой приятный на ощупь, что захотелось зарыться в него с головой. — Нравится? — спросил Демид, не оборачиваясь. — Очень, — честно ответил Оливер. — Носи. Из третьего пакета посыпались мелочи — перчатки, шапка, шарф, какие-то платки. Оливер перебирал их, раскладывая по стопкам, и чувствовал, как внутри разливается тепло. Демид не просто купил первое попавшееся. Он реально постарался. Потом пошли коробки. В одной — обувь. Новые валенки, легкие, удобные, подшитые кожей. В другой — средства гигиены. Шампуни, бальзамы, мыло ручной работы, мочалки, щетки. Оливер открывал, нюхал, рассматривал — глаза разбегались. — Тут на год хватит, — сказал он. — Хорошо, — спокойно ответил Демид. — Значит, на год. И тут Оливер наткнулся на пакет, от которого у него дернулся глаз. Внутри лежало нижнее белье. Много. Обычные хлопковые трусы — удобные, мягкие, спокойных цветов. Несколько пар теплых, длинных, для зимы. Майки. И в самом низу — отдельный сверток, перевязанный ленточкой. Оливер развернул. Из свертка выпали кружевные трусы. Черные. С тонкими кружевными вставками по бокам, полупрозрачные, абсолютно, неприлично омежьи. Оливер замер, держа их в руках, и медленно поднял глаза на Демида. — Ты... — голос сорвался. — Ты серьезно? Демид обернулся, увидел, что в руках у Оливера, и совершенно спокойно пожал плечами. — Лада сказала, таким, как ты, нравится. Я не разбираюсь. Она выбирала. — Лада?! — Оливер покраснел мгновенно, до корней волос. — Ты с Ладой обсуждал, какие мне трусы покупать?! — А с кем? Я в этом не шарю. Она сказала — бери, не прогадаешь. Я и взял. Оливер закрыл лицо руками. Кружевные трусы так и остались висеть на пальцах. — Я тебя убью, — прошептал он. — Честное слово, убью. Демид хмыкнул и отвернулся, продолжая разбирать пакеты. — Носи, не носи — твое дело. Я просто купил. Оливер посидел минуту, пытаясь унять краску, потом аккуратно сложил кружевной ужас обратно в пакет и задвинул подальше. До лучших времен. Которые никогда не наступят. Следующие пакеты были спокойнее. Продукты — чай, кофе, какие-то баночки с вареньем, печенье в коробках. И отдельно, в холщовом мешке, сладости. Оливер развязал мешок и замер. Пряники — медовые, покрытые белой глазурью, с узорами. Конфеты в блестящих фантиках — шоколадные, карамельные, с начинкой. Зефир — белый и розовый, нежный, как облако. Пастила, мармелад, халва, рахат-лукум в коробочке. Шоколад — плитки, много, с орехами, с изюмом, просто молочный. — Боже... — выдохнул Оливер. Запах ударил в нос — сладкий, ванильный, шоколадный, медовый. Оливер вдохнул глубоко, закрыл глаза, и лицо его буквально засветилось. Рот расплылся в улыбке, щеки порозовели, глаза заблестели. — Боже, как вкусно пахнет! — воскликнул он, зарываясь носом в мешок. — Я уже забыл, когда такое ел... Он схватил пряник, откусил сразу половинку и зажмурился от удовольствия. — Ммм... Жевал медленно, смакуя, облизнул губы, откусил еще. Глаза светились счастьем. Демид смотрел на него и не мог отвести взгляд. Оливер счастливый, Оливер жующий, Оливер с блестящими глазами и липкими пальцами — это было... это было лучше, чем любой запах. Лучше, чем все, что он привез. — Вкусно? — спросил он, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Очень, — с набитым ртом ответил Оливер. — Просто невероятно. Ты не представляешь, как я соскучился по сладкому. Он откусил еще, прожевал, облизнул пальцы. Взял зефиринку, отправил в рот, закатил глаза. — Тает, — сказал он счастливо. — Просто тает... И тут Демид не выдержал. — Не так сладко, как ты дрочил сегодня, — сказал он с усмешкой. Оливер замер. С зефиринкой в руке. С недожеванным пряником во рту. Медленно поднял глаза на Демида. — Что? — Ну, запах, говорю, приятный, — Демид ухмылялся во весь рот, довольно, по-волчьи. — Но ты сегодня утром пах... ну, ты понял. Мятой и еще кое-чем. Я когда в комнату зашел, думал, с катушек съеду. Оливер покраснел так, что, кажется, даже волосы на голове изменили цвет. — Ты... ты... — Что? — Демид изобразил невинность, но глаза горели весельем. — Я волк. Нюх у меня хороший. Ты простыню в корзину спрятал, в самый низ, под все тряпки. Я все равно учуял. Оливер закрыл лицо руками. Пряник и зефиринка остались недоеденными на столе. — Я тебя ненавижу, — прошептал он сквозь пальцы. — Врешь, — довольно ответил Демид. — Ешь давай. Оливер сидел, пряча лицо в ладонях, и не знал, куда деться от стыда. Но где-то глубоко внутри, под слоем смущения, шевелилось что-то еще. Теплое. Почти приятное. Его запах понравился альфе. Его запах свел альфу с ума. Он откусил еще пряник — уже почти не стесняясь — и улыбнулся в ладонь. И они продолжили разбирать покупки в тишине, нарушаемой только шорохом пакетов и довольным чавканьем Оливера, который методично уничтожал запас сладостей. ----- Оливер сидел за столом, обложенный пакетами и коробками, и методично уничтожал запас сладостей. Пряник за пряником, конфета за конфетой, зефир таял во рту, шоколад размазывался по пальцам. Он чувствовал себя... человеком. Впервые за долгое время. Не пленником, не вещью, не тем, кого осматривают и обсуждают. Просто человеком, который ест сладкое и кайфует. Глаза защипало. Оливер быстро моргнул, отгоняя слезы. Только слез не хватало. Из-за пряников рыдать — совсем уж детский сад. Но внутри было так тепло и сладко, что хотелось одновременно смеяться и плакать. — Спасибо, — сказал он тихо, не глядя на Демида. Тот дернул плечом, делая вид, что занят разбором какого-то пакета. — Не за что. Оливер жевал и думал. Про дрочку, про то, что Демид сказал. Стыдоба, конечно, жуткая. Но... какое ему, в сущности, дело? Ну, понюхал. Ну, знает. Волк же. Нюх у него такой. Но вот что бесило — Демид превратился обратно в человека. Сидел сейчас напротив, занудный, с этой своей вечной усмешкой, и следил, как Оливер ест. Лучше бы волком остался. Тот был милый, теплый, мягкий. Собака огромная. А этот... — Жаль, что ты обратно превратился, — буркнул Оливер с набитым ртом. — Волком ты лучше. Молчишь хоть. Демид усмехнулся. — Волком я тоже мыслить умею. Просто не говорю. — Ну и молчи дальше. Оливер откусил еще пряник и вдруг замер. Оглядел гору покупок, потом поднял глаза на Демида. — Слушай... а телевизор у тебя есть? Демид нахмурился. — Телевизор? — Ну да. Ящик такой, с экраном. Новости посмотреть, фильмы... скучно же без ничего. Демид молчал пару секунд, потом кивнул. — Есть. В спальне у меня. Только я его убрал. — Убрал? Зачем? — Чтобы ты не смотрел. Оливер замер с пряником у рта. — В смысле — чтобы я не смотрел? Ты специально спрятал? Демид пожал плечами. — Там люди. Новости про людей, про города. Я не хотел, чтобы ты грустил. Сидел бы и смотрел на ту жизнь, которой у тебя больше нет. Зачем? Оливер смотрел на него и не верил. — Ты... ты серьезно? — А что такого? — Демид отвернулся, делая вид, что очень занят пакетами. — Я подумал, так лучше. Привыкнешь сначала, освоишься, а потом... — Потом что? — Потом посмотрим. Оливер отложил пряник. Внутри шевельнулось что-то странное. Забота? Странная, альфья, собственническая — но забота. Демид не хотел, чтобы он грустил. Демид спрятал телевизор, чтобы Оливер не смотрел на то, что потерял. Это было так дико, так нелепо, так... трогательно, что Оливер не знал, смеяться или плакать. Внутренняя омега пищала от восторга: «Он заботится! Он правда заботится! Альфа такой внимательный!» Оливер мысленно закатил глаза. — Заткнись, — прошептал он сам себе. — Что? — переспросил Демид. — Ничего. Это я не тебе. Он снова взял пряник, откусил, зажевал. Мысли путались. Телевизор спрятал. Потому что не хотел, чтобы грустила. Сладости привез. Трусы кружевные купил, потому что Лада сказала. Шампуни, мыло, одежду — целую кучу. — Демид, — позвал он. — М? — Откуда у тебя на всё это деньги? Ты ж вроде охотник, ну, не бизнесмен... Демид хмыкнул. — Охота — не только мясо. Шкуры, клыки, мех. Мы сдаем, нам платят. И у стаи общая казна есть. Я альфа, мне положено. — А это... ну, на меня. Тратить. Тоже из казны? Демид посмотрел на него долгим взглядом. — Это мои личные. Не лезь. Оливер отвернулся, пряча улыбку. Внутренняя омега пищала так, что уши закладывало. Оливер старательно делал вид, что ничего не слышит. Оливер сидел на диване в гостиной и чувствовал себя почти человеком. Вообще-то гостиной в доме раньше как бы и не было — была большая комната с камином, столом и лавками, где они ужинали. Но сейчас, оглядевшись, Оливер понял, что Демид что-то переставил. Диван, который раньше стоял у стены, теперь развернут к небольшому столику, а на столике... телевизор. Настоящий телевизор. Не новый, плоский, как в городских квартирах, а старый, с выпуклым экраном, но работающий. Демид притащил его откуда-то, пока Оливер возился наверху, и теперь эта махина занимала почетное место в углу. Оливер сначала не поверил своим глазам. Стоял в дверях, сжимая в руках кружку с горячим чаем, и смотрел на это чудо техники. — Ты... — начал он, оборачиваясь к Демиду, который возился с проводами. — Что? — буркнул тот, не поднимая головы. — Сказал же, есть телевизор. Вот он. — Но ты говорил, что убрал его. Чтобы я не грустил. — Убрал. А теперь достал. Сиди, смотри. Демид воткнул последний провод, выпрямился, отряхнул руки. На экране замелькало, потом появилось изображение — какие-то новости, диктор что-то вещал про погоду. — Работает, — удовлетворенно кивнул Демид. — Ладно, я на улицу. Дела есть. И ушел, не дожидаясь ответа. Оливер постоял еще минуту, потом медленно подошел к дивану, сел на краешек. Поставил кружку на столик. Откинулся на спинку. Телевизор работал. Новости шли своим чередом. Обычные люди, обычная жизнь, обычные проблемы. Оливер смотрел и не мог оторваться. Диван оказался удобным — мягким, с подушками, на которые можно опереться. Оливер поджал ноги, натянул на плечи плед, который нашел тут же, на спинке. Пижама — новая, мягкая, в мелкий смешной рисунок — грела, чай еще не остыл, за окном падал снег. Хорошо. Тихо. Тепло. Он переключил канал — нашел какой-то старый фильм. Люди ходили, разговаривали, ели в кафе, ссорились и мирились. Обычная жизнь. Та, которая была у него еще недавно. Оливер смотрел и чувствовал, как внутри разливается что-то теплое. Он не скучал по городу. Нет. Но по этому — по возможности сидеть, смотреть телевизор, пить чай, быть просто человеком — по этому скучал. Очень. Он отпил чай, зажевал пряником, который прихватил со стола. Вкусно. Фильм был скучноватый, но Оливер смотрел. Просто потому что мог. Сколько прошло времени — он не заметил. Может, час, может, два. Чай давно выпит, пряники съедены, за окном стемнело. На экране теперь шла какая-то программа про животных. Оливер почти задремал, когда сзади кто-то дохнул в шею. Он подскочил, чуть не свалившись с дивана. Дернулся, обернулся — и замер. Волк. Огромный черный волк стоял прямо за диваном, положив передние лапы на спинку. Морда почти вровень с Оливером, желтые глаза горят в полумраке, из пасти идет пар. Шерсть дыбом, уши торчат. — Твою ж... — выдохнул Оливер, прижимая руку к груди. — Напугал-то как... Волк моргнул. Чихнул. И сунулся носом к его лицу. Оливер зажмурился, ожидая чего угодно, но волк просто лизнул его в щеку. Волк мотнул головой, ткнулся носом в висок, лизнул еще раз. Оливер выдохнул. Напряжение схлынуло, оставив после себя только дрожь и дикое облегчение. — Дурак, — сказал он, отпихивая морду. — Я чуть инфаркт не получил. Волк не обратил внимания. Он обошел диван, встал рядом, ткнулся носом в колено. Потом положил тяжелую голову Оливеру на ноги и замер, глядя снизу вверх. Огромный. Теплый. И глаза — желтые, но не страшные. Преданные, что ли. Оливер смотрел на него и чувствовал, как внутри разливается тепло. — Ну иди уже сюда, — сказал он, отставляя пустую кружку на столик. Он похлопал по дивану рядом с собой. Волк понял сразу. Одним плавным движением он взгромоздился на диван — весь, целиком, заняв половину. А потом просто лег, положив голову Оливеру на колени, и прикрыл глаза. Тяжелый. Горячий. Огромный. Оливер охнул под этой тушей, но отпихивать не стал. Наоборот — обхватил волка руками, зарылся пальцами в густую черную шерсть. Такая мягкая, теплая, пахнет лесом и снегом. Волк довольно заурчал, ткнулся носом ему в живот и замер. — Большой пёсик, — прошептал Оливер, гладя его по голове, по ушам, по холке. — Огромный просто. И теплый. Самый лучший пёсик. Волк лизнул его в руку. Телевизор фоном показывал что-то свое, за окном падал снег, а Оливер сидел, прижимая к себе огромного зверя, и гладил, гладил, гладил. Волк млел, жмурился, иногда поскуливал от удовольствия. — Хороший, — шептал Оливер. — Самый хороший. Впервые за долгое время ему было спокойно. Совсем не страшно. Потому что кто тронет того, кого охраняет такая махина? Они так и сидели — омега и волк, в теплой гостиной, под бормотание телевизора. И это было правильно. Омега сидел на диване, прижимая к себе огромного черного волка, и гладил его по голове, по ушам, по холке. Зверь млел, жмурился, иногда поскуливал от удовольствия, тыкался носом в живот Оливера и снова замирал. Телевизор бормотал что-то про животных, за окном падал снег, в комнате было тепло и уютно. Оливер чувствовал себя почти счастливым. Впервые за долгое время. — Пушистый— шептал он, зарываясь пальцами в густую шерсть. — Самый хитрый пёсик. Волк при этих словах открыл глаза. Желтые, почти светящиеся в полумраке. Посмотрел на Оливера долгим, странным взглядом. Оливер не заметил. Он гладил, улыбался, прижимался щекой к теплой голове. А волк смотрел. И думал. Омега вел себя странно. Слишком ласково. Слишком доверчиво. Для человека, которого привезли силой, который еще вчера кричал «отстань, волк», сегодня он сидел и гладил зверя, как домашнюю собаку. Демид не понимал. Но сейчас это было не важно. Важно было другое. Запах. Оливер пах. Сладко, терпко, дразняще. Мятой, которой он мазался утром. Возбуждением, которое витало в комнате после его утренних игр. Чистотой нового тела, мылом, которое он использовал. И чем-то еще — глубоким, теплым, омежьим, от которого у Демида внутри все переворачивалось. Хотелось дышать. Просто стоять и вдыхать этот запах, пока легкие не наполнятся до отказа. И хотелось сожрать. Не в прямом смысле. Но язык сам собой вываливался, когда Оливер проводил рукой по шерсти. Челюсти сводило от желания прикусить — не больно, просто сомкнуть зубы на этой тонкой шее, на плече, на руке. Чтобы почувствовать вкус. Чтобы оставить свой запах. Волк внутри выл от голода. Демид зажмурился, пытаясь успокоиться. Нельзя. Рано. Оливер не готов. Малтус сказал — время и ласка. Насилием не возьмешь. Но как же трудно было сдерживаться, когда этот омега сидел рядом, такой теплый, такой пахнущий, такой доступный. — Хороший пёсик, — снова прошептал Оливер, поглаживая за ухом. Демид вздохнул. Глубоко, шумно, с вибрацией. — Молчишь и славно, — продолжил Оливер, не понимая, что творится в голове у зверя. — Вот бы ты всегда таким был. Не говорил ничего. Просто лежал и грел. Волк приоткрыл один глаз. Посмотрел на него. «Если бы ты знал, что я сейчас думаю, — пронеслось в голове Демида. — Если бы знал, какие у меня мысли... убежал бы на край света». Но Оливер не знал. Он продолжал гладить, улыбаться и смотреть телевизор. А волк лежал, вдыхал его запах и мечтал только об одном — чтобы этот омега наконец перестал бояться и позволил сделать то, для чего его сюда привезли. Но пока — просто лежать. Просто дышать. Просто ждать.