Доставка с юга

Демид вернулся домой в обед. С утра он расчищал дорожки от снега — после вчерашнего бурана намело так, что ни пройти ни проехать. Спина гудела, руки замерзли, но работа была привычная, почти медитативная. Лопата вжикала по снегу, сугробы летели в стороны, а мысли текли лениво, как смола. Потом заходил к Ладе за молоком. Она встретила его на пороге, как всегда — с ведром в одной руке, с тряпкой в другой, вечно занятая, вечно суетливая. Но глаза теплые, улыбка добрая. — О, Демид! Заходи, заходи. Молоко я тебе отлила, свежее, утром только надоила. Он прошел в сени, присел на лавку, пока Лада собирала бидончик. Разговорились. — Как твой омега? — спросила она, не оборачиваясь. — Привыкает? — Привыкает, — коротко ответил Демид. — Слышала, он к нашим омегам ходит. К Марфе, к Зое. В рукодельный кружок ихний записался вроде. Демид усмехнулся. — Записался. Вяжет чего-то там. Шарф мне обещал. — О! — Лада обернулась, удивленно подняв брови. — Прогресс. Значит, не боится уже? — Не знаю. Не похоже, что боится. Скорее... холодный. Лада вздохнула, поставила бидон на стол. — Демид, ты пойми. Омеги — они такие. Им время надо. Особенно человеческим. Вы, альфы, сразу всё хотите: увидел — и мое. А им привыкнуть надо, душой прикипеть. — Я знаю. — Знаешь, а не торопишь? — Не тороплю. Лада посмотрела на него долгим, изучающим взглядом. Потом кивнула. — Ладно. Верю. Держи молоко. Он взял бидон, расплатился, попрощался. На обратном пути думал о том, что она сказала. Оливер за этот месяц изменился. Сильно. Он освоился в доме — хозяйничал так, будто всю жизнь здесь жил. Готовил, убирал, топил печь, даже дрова научился колоть. Не жаловался, не ныл, делал. Выходил на улицу свободно — сначала робко, только до крыльца, потом дальше. Теперь гулял вокруг дома, ходил в поселок по мелким делам. Правда, всегда отчитывался: «Я к Ладе», «Я к Марфе», «Я скоро вернусь». Словно спрашивал разрешения, хоть Демид никогда не запрещал. В поселке у него появились свои. Омеги — местные, человеческие и оборотни — приняли его. Марфа, Зоя, еще пара женщин. Они собирались раз в неделю у кого-нибудь дома, болтали, пили чай, занимались рукоделием. Оливер вон шарф вяжет. Обещал Демиду. Демид ждал. Но отношения у них не двигались. Совсем. Оливер был... холоден. Вежлив, благодарен, иногда даже улыбался. Но стоило Демиду подойти ближе, чем на метр, — омега отодвигался. Не демонстративно, нет. Просто уходил в себя, становился тише, отводил глаза. Разве что с волком... С волком он был другим. Когда Демид обращался — а он обращался часто, потому что так было легче быть рядом, — Оливер таял. Гладил, чесал за ушами, разговаривал, называл «большим псом» и «пушистиком». Смеялся, когда волк вилял хвостом. Засыпал, прижавшись к теплой шкуре. «Большой пёс», ха. Демиду было и смешно, и горько. Если бы Оливер знал, какие мысли у этого «пса», когда он лежит рядом и вдыхает его запах... Демид тряхнул головой, отгоняя мысли. Хватит. Рано еще. Течки нет — Малтус сказал, что из-за стресса цикл сбился, надо ждать. Может, через неделю, может, через две. Он шел по тропинке к дому и думал о том, что сказала Лада. «Им время надо. Душой прикипеть». Он прикипел уже. Сам не заметил как. Сначала был просто запах. Потом — смех в бане. Потом — испуганные глаза у лекаря. Потом — Оливер, гладящий волка и шепчущий «хороший пёсик». А теперь... теперь Демид ловил себя на том, что думает о нем постоянно. О его голосе, о его улыбке, о том, как он краснеет. О его теле — тонком, гибком, красивом. О том, как он будет скулить на его узле, когда они наконец... Демид зажмурился, остановился посреди тропинки. — Хватит, — сказал он вслух. — Рано. Еще рано. Но внутри все горело. Волки не думают долго. Они видят — и всё. Понравилось — значит, мое. Люди могут годами молчать, терпеть, ждать. А волк хочет сразу. Здесь и сейчас. Демид хотел. Каждую минуту каждого дня. Но этот омега... этот цветочек, который он не хотел срывать раньше времени, стал слишком дорог. Не как вещь. Как... как что-то большее. Наверное, любовь. Демид не знал. Он не умел называть это словами. --- Он вошел в дом, стряхнул снег с валенок, прошел на кухню. Оливер был там — возился у печи, помешивал что-то в чугунке. В новой одежде, чистой, опрятной. Волосы чуть отросли, падают на лоб. Повернулся на звук шагов. — О, пришел. Обед через полчаса. — Угу. Демид поставил бидон с молоком на стол, сел на лавку, наблюдая. Оливер двигался легко, уверенно. Ложка в руках мелькала, чугунки переставлялись, полотенце висело на плече. Домашний. Уютный. Почти родной. — У Лады был? — спросил Оливер, не оборачиваясь. — Ага. — Что говорит? — Спрашивала, как ты. — И что ты сказал? — Что нормально. Оливер усмехнулся. — Как всегда, немногословен. — А ты привыкай. Оливер обернулся, глянул на него быстро, мельком. И снова отвернулся к печи. — Привыкаю. Демид смотрел на его спину, на то, как ткань свитера обтягивает лопатки, как шея открывается, когда Оливер наклоняется к огню. Хотелось подойти. Обнять. Прижаться лицом к этим волосам, вдохнуть запах. Он сжал кулаки под столом. — К Марфе сегодня пойдешь? — спросил, чтобы занять мысли. — Ага. Обещала показать, как носки вязать. Оливер возился у печи, и Демид никак не мог отвести взгляд. Что-то было по-другому сегодня. Оливер подкатал штанины — темные, домашние, мягкие — так, что они стали почти как шорты, открывая худые, но уже не такие бледные, как месяц назад, икры. Печь топилась жарко, в комнате было душно, и Оливер взмок — легкая испарина блестела на висках, на шее, на ключицах, видневшихся в вырезе старой рубахи. Демид смотрел и чувствовал, как внутри закипает что-то древнее, горячее, почти неуправляемое. Хотелось подойти. Встать сзади. Прижаться к этой влажной шее, вдохнуть запах пота и чистого тела, провести руками по этим открытым ногам, выше, под штанину, к теплу... Он сжал кулаки под столом так, что ногти впились в ладони. — Оливер. — А? — Дрова на завтра надо заготовить. Я схожу. Оливер обернулся, глянул на него удивленно. — Ты только с улицы. Отдохни хоть. — Ничего. Демид встал, направляясь к выходу. Надо было проветриться. Остыть. Иначе... — Стой. Он замер. Оливер подошел к нему. Близко. Слишком близко. Поднял глаза — в них было что-то новое, чего Демид раньше не видел. Не страх. Не холод. Тепло? Забота? — Не коли дрова, — сказал Оливер тихо. — Я сам всё сделаю. Демид нахмурился. — Ты? — А что? Не справлюсь? — Ты омега. Это не твои обязанности. Понял? Оливер смотрел на него снизу вверх. Глаза блестели. Уголки губ дрогнули в улыбке. — Понял, — сказал он. И вдруг добавил: — Я благодарен, что ты говоришь, когда уходишь. Продолжай так. Это важно. Демид моргнул. — Что? — Ну, отчитываешься. Говоришь, куда идешь, когда вернешься. Это... это по-человечески. Мне приятно. Демид смотрел на него и не знал, что ответить. Он делал это автоматически — просто сообщал, потому что так было правильно. Потому что Оливер просил когда-то. Потому что сам Демид хотел, чтобы омега знал. — Ладно, — выдавил он. — Буду. Оливер улыбнулся — открыто, тепло, по-настоящему. — Хорошо. Они стояли так несколько секунд. Близко. Очень близко. Демид чувствовал жар, идущий от Оливера, видел каждую капельку пота на его шее, слышал дыхание — чуть учащенное, может, от печки, может, от чего-то еще. — Иди отдыхай, — сказал Оливер и отошел первым. — Обед через десять минут. Демид выдохнул и вышел в сени. Прислонился спиной к холодной стене, закрыл глаза. — Твою ж мать, — прошептал. Оливер в шортах. Оливер потный. Оливер, который сказал, что ему приятно. Это было невыносимо. И прекрасно одновременно. Он постоял так минуту, приводя мысли в порядок, потом вернулся на кухню. Сел за стол. Оливер уже накрывал — дымящаяся каша, мясо, хлеб, масло. — Ешь, — сказал он, садясь напротив. Демид ел. Смотрел, как Оливер жует, как облизывает ложку, как поправляет волосы, упавшие на лоб. И думал о том, что готов ждать. Сколько угодно. Потому что этот омега стоил того. Оливер жевал, смотрел в тарелку и вдруг замер. Ложка остановилась на полпути ко рту, лицо изменилось — стало каким-то... потухшим, что ли. Демид сразу напрягся. — Что? Оливер помолчал, потом отложил ложку. Посмотрел на Демида — и в глазах было что-то новое. Не страх. Тревога. — У меня течка скоро, — сказал он тихо. — Я чувствую. И ты наверное тоже. Демид замер. В груди ёкнуло. Да. Он чувствовал. Уже несколько дней запах Оливера менялся, становился глубже, терпче, призывнее. Демид делал вид, что не замечает. Ждал, когда омега сам скажет. — Скоро, — подтвердил он. — День-два. Оливер кивнул. Покусывал губу, теребил край свитера. Видно было, что он нервничает, но держится. — Я... — начал и запнулся. Сглотнул. — Демид. — М? — Сделаешь мне массаж? Ну, тот, что Малтус просил делать? Демид моргнул. Не ожидал. — Сейчас? — Ну... да. Если можешь. Просто... — Оливер отвел взгляд, щеки покраснели. — Малтус сказал, это помогает. Чтобы тело привыкало. Чтобы не так больно было. Я сам пробовал, но... не очень получается. А ты... ты альфа. У тебя руки другие. Может, с тобой лучше? Он говорил и говорил, как будто боялся, что Демид откажет. А Демид сидел и слушал, и внутри разливалось что-то теплое и тяжелое. Оливер сам попросил. Сам. — Альфа? — позвал Оливер, и это слово прозвучало как-то особенно — мягко, доверчиво. Так он называл его только когда хотел задобрить. Или когда боялся. Сейчас — не похоже, что боялся. — Сделаю, — сказал Демид. Голос чуть сел. — Конечно, сделаю. Оливер выдохнул с облегчением. — Спасибо. — Не за что. Повисла пауза. Неловкая, но уже не страшная. — Сейчас? — спросил Демид. — Давай. Только... можно наверху? В моей комнате? Там теплее. — Можно. Оливер встал и направился к лестнице. Демид поднялся следом, но на первой ступеньке Оливер обернулся. — Масло там, — сказал он. — Малтусово. Я забыл. — Я принесу, — Демид развернулся обратно на кухню. — Иди, ложись. Оливер кивнул и пошел наверх. Демид взял с лавки баночку, сжал в руке, пытаясь унять дрожь. — Спокойно, — шепнул он себе. — Просто массаж. Просто помочь. И пошел следом. Демид поднялся по лестнице, сжимая в руке баночку с мазью. Сердце колотилось где-то в горле, ладони вспотели — он, альфа, главный охотник стаи, а трясется как нашкодивший щенок. — Спокойно, — шепнул он одними губами. — Просто массаж. Дверь в комнату Оливера была приоткрыта. Он толкнул ее и вошел. Оливер лежал на кровати на животе, лицом в подушку. На нем были только свободные трусы — мягкие, домашние, те, что Демид привез из города. Спина открытая, длинная, с выступающими позвонками. Кожа бледная, но уже не такая, как в первый день — теплая, живая. Демид сглотнул. Штаны на нем были свободные, домашние — он специально такие надел, чтобы не сковывали движения. Но сейчас он понял, что это была ошибка. Потому что младший уже давно не был в покое. Он призывно стоял, упираясь в ткань. "Только не посмотри туда" Это всё испортит. — Демид? — голос Оливера прозвучал глухо из подушки. — Ты пришел? — Да, — ответил Демид, стараясь, чтобы голос звучал ровно. Он подошел к кровати, поставил баночку на тумбочку. Оливер чуть приподнял голову, глянул на него через плечо. — Ты как? Не передумал? — Нет. — Хорошо. Оливер снова уткнулся в подушку. Трусы сидели низко на бедрах, открывая взгляду ямочки на пояснице. Демид зажмурился на секунду. Потом открыл глаза, открутил крышку, взял немного мази на пальцы. — Я начну, — сказал он. — Если будет больно или неприятно — скажи сразу. — Хорошо. Демид сел на край кровати, положил руку Оливеру на спину. Тот вздрогнул, но не отодвинулся. — Расслабься И начал втирать мазь в теплую кожу. Он начал медленно втирать мазь в теплую кожу. Пальцы скользили легко — мазь таяла от тепла, разогревая мышцы, оставляя за собой приятное тепло. Сначала просто водил по спине, кругами, разминая. Оливер лежал тихо, только дыхание чуть участилось. Демид поднялся выше — к плечам. Они были напряжены, каменные. Он надавил сильнее, разминая узлы, и вдруг Оливер издал звук. Не стон, нет. Что-то среднее между вздохом и мурлыканьем. Тихий, довольный, почти кошачий. Демид замер. Оливер тоже замер. В комнате повисла тишина. — Извини, — буркнул Оливер в подушку. — Нечаянно. — Ничего, — ответил Демид, хотя голос предательски дрогнул. Он продолжил. Плечи, шея, снова плечи. Оливер расслабился, позволял себя мять, и иногда снова вырывались эти звуки — тихие, мурлыкающие, которые Демид ловил как самые сладкие ноты. Но Оливер каждый раз замолкал, будто спохватываясь. Демид спустился ниже. К лопаткам. К пояснице. Когда пальцы коснулись поясницы, Оливер вдруг выгнулся. Резко, сильно — прогнулся в спине, откинув голову назад. Из горла вырвался звук громче — не мурлыканье, а что-то похожее на стон. Демид замер с рукой на его спине. Оливер замер тоже. Но тело его дрожало мелкой дрожью. — Ты в порядке? — спросил Демид хрипло. — Да, — выдохнул Оливер. — Просто... там чувствительно. Демид сглотнул. Пальцы сами сжались. Он не понимал — Оливер специально так двигается? Или это непроизвольно? Каждый раз, когда он касался поясницы, Оливер выгибался сильнее, терся бедрами о кровать, и Демид чувствовал, как внутри закипает что-то древнее. Он не контролировал себя, когда выпустил феромоны. Это вырвалось само — волна запаха, густого, тяжелого, альфьего. Воздух в комнате стал вязким, горячим. Оливер дернулся. Втянул носом воздух — глубоко, жадно. И вдруг начал тереться о кровать. Бедрами, пахом, всем телом — двигался, ища трение, прижимался к простыне, и из горла вырывались уже не мурлыканья, а настоящие стоны. — Оливер, — Демид позвал его, но голос сел окончательно. — Я... — Оливер повернул голову, посмотрел на него через плечо. Глаза мутные, зрачки расширены, губы прикушены. — Я не знаю, что со мной. Я просто... хочу... Он снова выгнулся, прижался пахом к кровати и застонал громче. — Ты возбужден, — сказал он прямо. Оливер замер. Посмотрел на него. Потом медленно, словно в трансе, опустил взгляд ниже. Увидел. Щеки вспыхнули алым. — О боже, — выдохнул Оливер и уткнулся лицом в подушку. Демид сидел ни жив ни мертв. Руки так и замерли на его спине, пальцы в мази, сердце колотится где-то в ушах. — Оливер... — Боже, боже, боже, — забормотал тот в подушку. — Гребёная предтечка. Я знал. Я чувствовал. Идиот, зачем я позвал... — Ты ни при чем, — Демид попытался убрать руки, но Оливер вдруг схватил его за запястье. — Уйди. Демид замер. — Что? — Уйди, волк. Быстро. Голос Оливера дрожал, но звучал твердо. Он поднял голову, посмотрел на Демида — глаза мокрые, губы трясутся, но взгляд ясный. — Пожалуйста, — добавил он тише. — Уйди. Сейчас. Или я... я не знаю, что будет. Демид смотрел на него секунду. Потом медленно кивнул. — Ухожу. Он встал. Штаны все еще позорно топорщились, но сейчас было не до того. Вытер руки о штанину, забрал баночку с мазью — просто чтобы занять руки. — Я внизу, — сказал он. — Если что — кричи. — Ничего не будет, — буркнул Оливер в подушку. Демид вышел. Прикрыл дверь. Прислонился лбом к косяку и выдохнул. — Твою ж мать. Внизу он сел за стол, уронил голову на руки и просидел так минут десять, пытаясь унять дрожь и привести мысли в порядок. Оливер наверху, скорее всего, делал то же самое. Предтечка. Она самая. Дурацкая, не вовремя, но — значит, скоро. Совсем скоро. Оливер толкнул дверь и вошел в дом. В сенях было темно, только из кухни пробивался свет. Он стряхнул снег с валенок, повесил тулуп на крючок и прошел внутрь. Демид сидел за столом — все в той же позе, что и час назад. Локти на столе, голова чуть опущена, взгляд в одну точку. Услышал шаги, поднял глаза. Оливер остановился в дверях. Смотрел на него долго, потом сказал: — Сделай мне приятно. Сейчас. Демид моргнул. Медленно, будто не веря. — Что? — Ты слышал. Волк, немедленно. Голос звучал нагло, но внутри всё дрожало. Гормоны. Предтечка. Оливер сам не понимал, как решился на такое, но отступать было поздно. Он зашел слишком далеко. Демид смотрел на него долгим, тяжелым взглядом. А потом усмехнулся. — Немедленно, значит? Он встал. Медленно, очень медленно подошел. Навис сверху, заставляя Оливера запрокинуть голову. — А кто ты такой, чтобы мне приказывать? Оливер сглотнул. Наглость начала сползать, уступая место смущению. — Я... ну... — Что — ну? — Демид наклонился к самому уху, горячее дыхание обожгло шею. — Сейчас ты такой смелый был. Командовал. Оливер дернулся, пытаясь отстраниться, но Демид держал крепко. — Перестань, — прошептал он, чувствуя, как щеки заливает краской. — Не перестану. Ты хотел — получишь. Но командовать будешь в другой раз. Демид подхватил его на руки — легко, будто пушинку — и понес в гостиную. Опустил на диван, навис сверху, опираясь на локти. Смотрел в глаза долго, изучающе. — Ну? И что дальше? Оливер открыл рот, но ничего не сказал. Стыд жег щеки. Он отвел взгляд, уставился в потолок. — Смотри на меня, — приказал Демид. — Ты же хотел. Так смотри. Оливер посмотрел. В желтых глазах плясали чертики. — Так-то лучше. Демид наклонился и поцеловал — глубоко, жадно, с рыком. Оливер застонал ему в рот, выгибаясь, вцепился в плечи. Когда Демид оторвался, он тяжело дышал, глядя мутными глазами. — Еще, — выдохнул он. — Проси. — Что? — Проси, — повторил Демид с усмешкой. — Вежливо. Оливер покраснел до корней волос. — Пожалуйста, — прошептал он. — Не слышу. — Пожалуйста, Демид. — Уже лучше. Демид стянул с себя рубаху одним движением. Оливер смотрел, как двигаются мышцы под кожей, и кусал губы. Потом Демид потянулся к его штанам. — Сам будешь снимать, или помочь? Оливер замер. Щеки горели огнем. Он сам затеял это, сам командовал, а теперь не знал, куда деться от смущения. — Помоги, — выдавил он еле слышно. — Что? — Помоги, — повторил Оливер громче, но голос все равно дрожал. Демид усмехнулся, но в глазах была нежность. — Хорошо. Он расстегнул пуговицу медленно, глядя в глаза. Потянул вниз — ткань сползла, открывая бедра. Оливер зажмурился, пряча лицо в ладонях. — Не надо, — прошептал он. — Стыдно. — Глупый, — Демид убрал его руки, поцеловал в покрасневшую щеку. — Ты красивый. Не прячься. Он стянул штаны полностью, отбросил в сторону. Остались только трусы. Оливер лежал, не зная, куда деться от смущения, глядя в потолок. Сердце колотилось так, что, казалось, Демид слышит. — Посмотри на меня. Оливер покачал головой. — Посмотри, — мягко, но настойчиво повторил Демид. Оливер посмотрел. В желтых глазах горело что-то такое, от чего внутри все переворачивалось. — Так лучше. Демид наклонился и поцеловал — нежно, почти робко. Оливер выдохнул, расслабляясь. Потом губы двинулись ниже. Шея, ключицы, грудь. Язык лизнул сосок, и Оливер дернулся, закусив губу, чтобы не застонать. — Тихо, — шепнул Демид. — Не сдерживайся. — Стыдно... — Никто не слышит, кроме меня. А мне нравится. Он продолжил — лизал, покусывал, дул, пока Оливер не начал выгибаться и постанывать уже в голос. Стон вырывался тихий, приглушенный, но Демид ловил каждый, будто самые сладкие ноты. — Еще, — просил он. — Хочу слышать тебя. Оливер кусал губы, пытаясь сдержаться, но когда Демид провел языком по животу, ниже, к краю трусов, из горла вырвался настоящий стон — громкий, отчаянный. — Вот так, — довольно выдохнул Демид. — Не прячь. Он стянул трусы одним движением. Оливер остался полностью голым, дрожа от холода и возбуждения. Хотелось закрыться, спрятаться, но Демид держал его запястья, не давая. — Красивый, — сказал он, глядя сверху вниз. — Очень красивый. Он раздвинул Оливеру ноги, устраиваясь между ними. Оливер зажмурился, чувствуя, как жар заливает лицо. — Смотри. Оливер открыл глаза. Демид смотрел на него, и в этом взгляде было что-то такое, от чего хотелось провалиться сквозь землю — и одновременно никогда не отводить глаз. — Запомни этот момент, — тихо сказал Демид. — Ты сам пришел. Сам попросил. — Я знаю, — прошептал Оливер. — И не пожалеешь. Демид наклонился и поцеловал его в бедро. Внутреннюю сторону, где кожа особенно нежная. Оливер вздрогнул, снова закусывая губу. — Не сдерживайся, — напомнил Демид. — Я хочу слышать. И провел языком выше. Оливер застонал, выгибаясь. Руки вцепились в подушку, глаза закатились. Демид двигался медленно, смакуя, касаясь языком самых чувствительных мест. Когда он добрался до паха, Оливер уже не сдерживался — стоны вырывались громкие, отчаянные, перемежающиеся всхлипами. — Пожалуйста, — выдохнул он. — Пожалуйста, Демид... — Что — пожалуйста? — Не мучай... Демид усмехнулся и взял в рот. Оливер закричал. Громко, отчаянно, забыв о стыде — хотя стыд никуда не делся, просто спрятался глубоко, под слоем жара и удовольствия. Щеки горели так, что, казалось, кожу можно потрогать и обжечься. Он понимал, что Демид видит его всего — раскрасневшегося, растрепанного, с мокрыми от слез уголками глаз, с прикушенными до крови губами. Видит и слышит каждый жалкий звук, который вырывается из горла. — Тсс, — Демид оторвался на секунду, облизнулся — по-звериному, смачно. Глаза горели желтым огнем, в полумраке они казались почти светящимися. — Я же сказал — не сдерживайся. — Я и не сдерживаюсь, — выдохнул Оливер и тут же застонал снова, потому что Демид опять наклонился. Язык — горячий, шершавый, настойчивый — прошелся по головке, собирая солоноватую влагу. Оливер дернулся, вцепился в волосы Демида — хотел оттащить, прижать ближе, не знал сам. Стыд жег изнутри, но тело требовало продолжения, выгибалось навстречу, и это было самое унизительное. — Альфа... — простонал он, закатывая глаза. Демид рыкнул — довольно, хищно. Этот звук, низкий, вибрирующий, прошелся по позвоночнику, заставив Оливера вздрогнуть. В звериности было что-то первобытное, от чего внутри все сжималось и одновременно раскрывалось. — Еще раз так назовешь — получишь, — пообещал Демид, отрываясь. Губы блестели, дыхание сбилось. — Мне нравится. Оливер закрыл лицо руками. Горел. Весь. От макушки до пяток. — Не прячься. Демид убрал его руки, прижал запястья к дивану, навис сверху. Огромный, тяжелый, пахнущий лесом и возбуждением. Оливер чувствовал его запах каждой клеткой — терпкий, дразнящий, от которого кружилась голова. — Смотри на меня, — приказал Демид. — Хочу видеть твои глаза, когда ты кончишь. — Я не... я не могу... — Можешь. Демид наклонился и поцеловал — глубоко, почти жестоко, кусая губы. Оливер застонал ему в рот, чувствуя, как внутри закипает что-то неконтролируемое. А потом Демид отпустил его запястья и скользнул рукой вниз. Пальцы — грубые, мозолистые, горячие — обхватили член, и Оливер выгнулся, закричав. — Тише, тише, — Демид двигал рукой медленно, сводя с ума. — Я же с тобой. — Демид... я сейчас... — Знаю. Демид ускорился, и Оливер почувствовал, как мир схлопывается в одну точку. Крик вырвался сам — громкий, отчаянный, совершенно бесстыдный. Тело выгнулось, задрожало, и на несколько секунд он вообще перестал что-либо соображать. Когда сознание вернулось, он лежал, тяжело дыша, и чувствовал, как по щекам текут слезы. От стыда. От облегчения. От всего сразу. Демид наклонился, слизнул слезу с его щеки. — Соленая, — сказал он довольно. — Как и ты сам. Оливер всхлипнул, пряча лицо у него на груди. — Отстань... — Не отстану, — Демид гладил его по спине, по волосам, успокаивая. — Ты молодец. Красивый. Мой. — Я не твой, — пробурчал Оливер в его кожу. — Мой, — спокойно ответил Демид. Оливер хотел возразить, но сил не было. Только прижался крепче и закрыл глаза. Оливер хотел возразить, но не успел. Демид перевернул его на живот одним плавным движением — сильно, но осторожно, будто Оливер был стеклянным. Прижал к дивану, навис сверху, и горячее дыхание обожгло поясницу. — А теперь, — голос Демида стал ниже, почти рычащим, — твоя очередь. Попка. — Что? — Оливер дернулся, попытался перевернуться обратно, но Демид прижал его за плечи, не давая пошевелиться. — Лежи. — Демид... — Тсс. Демид наклонился и поцеловал поясницу. Медленно, смакуя. Губы прошлись по коже — горячие, влажные, чуть шершавые. Оливер вздрогнул, вцепился в подушку. — Не надо, — прошептал он, но голос прозвучал неуверенно. — Надо. Демид раздвинул его ягодицы большими пальцами, и Оливер замер, чувствуя, как воздух касается самого сокровенного места. Стыд обжег с новой силой — щеки горели, уши горели, казалось, даже спина покраснела. — Не смотри, — выдохнул он в подушку. — Я не смотрю, — усмехнулся Демид. — Я нюхаю. И правда — Оливер услышал, как Демид глубоко вдохнул, прямо там, у самого входа. Горячее дыхание коснулось нежной кожи, и он дернулся, застонав от одного только этого. — Пахнешь, — довольно выдохнул Демид. — Сладко. Терпко. Моим. — Перестань... — Не перестану. И тогда Демид наклонился и лизнул. Оливер закричал. Язык — горячий, мокрый, шершавый — прошелся по самому чувствительному месту. Оливер дернулся, попытался уползти, но Демид держал крепко, прижимая к дивану. — Демид! — закричал он, но это прозвучало как стон. — Тсс, — Демид оторвался на секунду. — Расслабься. И снова нырнул языком. Он лизал долго, смачно, со вкусом. Язык проникал внутрь, раздвигал, дразнил. Оливер сжимал подушку, стонал, выгибался, пытаясь и сбежать, и податься назад одновременно. Стыд смешивался с удовольствием, и от этого кружилась голова. — Сладкий, — выдохнул Демид, отрываясь. — Какой же ты сладкий. — Ты с ума сошел, — простонал Оливер в подушку. — Это же... — Что — это? — Демид снова лизнул, заставляя его замолчать. — Твое тело. Твое удовольствие. Мое право. Оливер хотел возразить, но Демид выбрал этот момент, чтобы углубить поцелуй. Язык проник глубже, и Оливер застонал уже в голос, забыв о стыде, забыв о том, что хотел возражать. — Да, — выдохнул Демид довольно. — Вот так. Не прячься. Он лизал долго, пока Оливер не начал сам подаваться назад, навстречу. Пока стоны не стали громкими, отчаянными. Пока Оливер не закричал, кончая от одного только языка, без единого прикосновения к члену. Тело била дрожь. Дыхание сбилось. А Демид все еще гладил его по ягодицам, по спине, шептал что-то неразборчивое, ласковое. — Тише, тише, — говорил он. — Я здесь. Я с тобой. Оливер лежал, уткнувшись в подушку, и чувствовал, как по щекам текут слезы. От стыда. От удовольствия. От всего сразу. Демид наклонился, поцеловал его в мокрую щеку Оливер всхлипнул и прижался к нему крепче. Оливер лежал, тяжело дыша, голый, раскрасневшийся, мокрый от пота и всего остального. Тело все еще била дрожь, мысли путались, а перед глазами плыли разноцветные круги. Демид поднял голову, облизнулся — довольно, по-звериному, глядя на него сверху вниз. На губах блестело. — Какая мерзость, — выдохнул Оливер, глядя на него мутными глазами. — Какая же это мерзость? — усмехнулся Демид. — Это сладость. — Ты... Оливер хотел сказать что-то едкое, но Демид вдруг наклонился и лизнул его в живот. Прямо туда, где все еще блестели следы того, что случилось. — Ты что делаешь?! — Оливер дернулся, пытаясь отползти. Но Демид держал крепко — прижал бедра к дивану, не давая пошевелиться. И продолжил. Язык прошелся по животу, собирая влагу. Оливер замер, не веря своим глазам. Демид слизывал все — медленно, тщательно, будто это было самое вкусное лакомство. — С ума сошел, — прошептал Оливер, чувствуя, как щеки заливает краской. — Совсем с ума сошел. — М, — довольно отозвался Демид, не отрываясь. Он вылизывал его дочиста — живот, бедра, даже то место, от которого Оливер хотел провалиться сквозь землю. А когда закончил, поднял голову и облизнулся снова. — Вкусно, — сказал он довольно. Оливер смотрел на него и не знал, то ли ударить, то ли засмеяться. — Ты... ты... — выдавил он, заикаясь. — Что — я? — Демид усмехнулся, нависая сверху. — Я волк. Мне можно. — Псина, — выдохнул Оливер и вдруг засмеялся. Нервно, истерично, но засмеялся. — Глупая псина. Демид улыбнулся в ответ — широко, довольно, счастливо. И поцеловал его — долго, нежно, с привкусом соли и сладости. Оливер застонал ему в рот и обвил руками шею. --- Они спали вместе. Оливер не спрашивал, как оказался в спальне Демида — просто открыл глаза и понял, что лежит не на диване, а на большой кровати, застеленной мягкими шкурами. Рядом, прижимаясь горячим боком, сопел Демид — огромный, теплый, расслабленный после всего. Оливер замер, боясь дышать. Течка уже начиналась — он чувствовал это по тянущей боли внизу живота, по тому, как обострились запахи, как тело стало чужим и одновременно своим. Скоро будет хуже. Или лучше? Он не знал. Мысли путались. Он корил себя. За то, что сорвался. За то, что пришел и попросил. За то, что позволил Демиду делать с ним всё это. Стыд жег изнутри, не давал покоя. Но где-то рядом, под слоем стыда, жило другое чувство. Защита. Демид рядом — огромный, сильный, опасный для всех, кроме него. Демид, который лизал его, целовал, держал так крепко, будто боялся потерять. Демид, который обещал ждать — и ждал. Демид, который сдержал слово. Оливер привязался. Сильно. До дрожи. До боли в груди. Это пугало. Он прыгнул в омут с головой, даже не глядя, есть ли там вода. И теперь плыл, захлебываясь, не понимая, правильно ли сделал. Стыдно. Очень стыдно. Но внутри, глубоко, жила уверенность: это правильно. Оливер вздохнул и прижался к Демиду ближе. Тот во сне обнял его, притянул к себе, уткнулся носом в макушку. — Олли — прошептал Демид сквозь сон. Оливер замер. Потом улыбнулся в темноту. — Посмотрим, — прошептал он. И закрыл глаза. Проблемы — завтра. А сегодня — просто спать.