Доставка с юга

Оливер проснулся от того, что горел. Не в переносном смысле — реально горел. Кожа пылала, каждый миллиметр тела будто охватило пламенем, которое не могли потушить ни прохладный воздух комнаты, ни сбитое в кучу одеяло, которое он отшвырнул еще в полусне. Внизу живота тянуло. Глухо, глубоко, ритмично. Так, что хотелось сжаться в комок и одновременно выгнуться. Каждая клетка тела требовала чего-то, чего он не мог понять. А когда понял — стало страшно. Течка. Она началась ночью. За окном было серо — ни рассвет, ни ночь. Время потерялось, смешалось с липким жаром, текущим по венам. Рядом никого не было. Оливер застонал — глухо, сдавленно, утыкаясь лицом в подушку. Тело выгнулось само, без спроса. Бедра дернулись, ища трения, ища хоть какого-то облегчения. Он прижался пахом к скомканной простыне — и зашипел от боли. Острой, режущей, пронзившей низ живота. — А-а-а, — выдохнул он сквозь зубы. Боль не уходила. Она пульсировала в такт сердцу, разливалась по бедрам, отдавала в поясницу. Оливер метался по кровати, сжимая простыню, кусая губы до крови, пытаясь найти положение, в котором станет легче. Не становилось. Тело выгибалось само, ища прикосновений, но каждое прикосновение — даже собственных рук — приносило не облегчение, а новую вспышку боли. Острую, тянущую, сводящую с ума. И тут он почувствовал это. Влажность. Между ягодицами стало мокро. Оливер провел рукой — и пальцы погрузились в липкую, тягучую жидкость, сочащуюся из него. Много. Больше, чем должно быть. Она текла по бедрам, пачкала простыню, пахла терпко, остро, призывно. Оливер замер, понимая. А потом тело выгнулось снова, и новая порция вытекла из него, горячая, скользкая. — Демид, — прохрипел он. — Демид... Тот ворвался в комнату через минуту. Влетел, как зверь, — дверь ударилась о стену, половицы скрипнули под тяжелыми шагами. Глаза горели желтым, грудь тяжело вздымалась, ноздри раздувались, втягивая запах. Запах ударил в него сразу — густой, терпкий, пьянящий. Запах течки. Запах готовности. Запах омеги, который зовет. Демид замер на пороге, вцепившись в косяк. — Оливер... — Больно, — выдохнул тот, вцепляясь в него. — Очень больно. — Знаю. Демид подошел к кровати, сел рядом. Оливер тут же прижался к нему, ткнулся лицом в шею, вдыхая, впитывая этот запах, как умирающий — глоток воздуха. Дрожал всем телом, вцепившись в плечи, боясь отпустить. Демид гладил его по спине — медленно, тяжело. Руки дрожали. От желания, от злости, от бессилия. Оливер был мокрым от пота, дрожал, выгибался, и каждое его движение отзывалось в паху вспышкой острого, животного желания. — Там... — Оливер всхлипнул. — Там течет. — Смазка, — Демид выдохнул, стараясь говорить ровно. — Тело готовится. Чтобы... чтобы легче было. Оливер застонал, чувствуя, как новая волна влаги вытекает из него. Это было странно, пугающе и одновременно — правильно. Тело знало, что делать, даже если голова не понимала. Оливер сам не знал, когда его руки потянулись к Демиду. Когда пальцы вцепились в его одежду, потянули вниз, прижимая ближе. Инстинкт был сильнее разума — тело знало, что ему нужно, даже если голова боялась. — Помоги, — выдохнул он. — Пожалуйста. Демид замер. Смотрел на него долгим, тяжелым взглядом. Желтые глаза горели в полумраке, зрачки расширились. — Ты уверен? — Да. Демид раздел его быстро, но бережно. Руки дрожали, срывая пуговицы, стягивая ткань. Оливер остался голым — дрожащим, мокрым, беззащитным. Смазка все еще текла из него, блестела на бедрах, пачкала простыню. Демид смотрел на это, и в глазах горело что-то древнее, первобытное. — Красивый, — выдохнул он. — Какой же ты красивый. Оливер хотел возразить, хотел спрятаться, но новая волна накрыла его, выгнув дугой. Он застонал, вцепившись в плечи Демида. — Не надо слов, — прошептал он. — Просто... просто сделай что-нибудь. Демид наклонился, поцеловал его — глубоко, жадно, с рыком. Язык проник в рот, властный, требовательный, и Оливер застонал, отвечая, прижимаясь ближе. Тело горело. Каждое прикосновение отзывалось вспышкой, и Оливер уже не понимал — боль это или удовольствие. Всё смешалось. Демид целовал его везде. Шея, ключицы, грудь. Язык обводил соски, покусывал, дул, заставляя выгибаться. Оливер стонал, вцепившись в его волосы, прижимая ближе. — Еще, — просил он. — Еще. Демид двинулся ниже. Живот, бедра, внутренняя сторона ног. Губы касались кожи везде, оставляя влажные дорожки. Он слизывал выступившую смазку с бедер Оливера — и рычал довольно, чувствуя вкус. — Сладкий, — выдохнул он. — Какой же ты сладкий. А потом Демид раздвинул его ноги и наклонился. Язык — горячий, шершавый, настойчивый — прошелся по самому сокровенному месту. Оливер закричал, выгнувшись. Смазки было так много, что язык скользил легко, проникая внутрь, смешиваясь с ней. — Демид... — Тсс. Язык проникал глубже, раздвигал, дразнил. Оливер уже не сдерживал стоны — они вырывались сами, громкие, отчаянные. Вцепившись в подушку, он подавался назад, навстречу, ища продолжения. Демид лизал долго. Пока Оливер не начал умолять. Пока голос не сорвался на всхлипы. — Пожалуйста... Демид... я не могу больше... Демид поднял голову. Губы блестели, глаза горели. — Можешь, — сказал он. — Ещё немного. Смазки хватало — Демид даже не стал брать ту, что дал Малтус. Тело Оливера делало всё само. Пальцы скользили легко, входя сразу по несколько. Оливер чувствовал, как растягивается, как привыкает. — Хорошо, — выдохнул Демид. — Умница. Когда Оливер был готов, Демид навис сверху, глядя в глаза. — Смотри на меня. Оливер смотрел. Демид вошел медленно. Смазки было так много, что он скользнул внутрь почти без сопротивления. Оливер ахнул, чувствуя, как заполняется. Больно? Почти нет. Только жар и это странное чувство полноты. — Терпишь? — спросил Демид, замирая. — Да. Демид выдохнул и двинулся. Сначала медленно. Потом быстрее. Оливер стонал, вцепившись в его плечи, чувствуя, как боль уходит с каждым движением. Уступает место чему-то другому — горячему, глубокому, заполняющему пустоту внутри. Смазка вытекала из него, смешиваясь с потом, делая каждое движение легче, приятнее. Оливер чувствовал, как она течет по бедрам, пачкая простыню, и почему-то это было правильно. — Демид... — выдохнул он. — Что? — Лучше... мне лучше... Демид рыкнул довольно и двинулся быстрее. Тело Оливера приняло альфу, расслабилось, раскрылось. Каждое движение отзывалось вспышками удовольствия, от которых темнело в глазах. — Близко, — выдохнул Оливер. — Я близко. — Знаю. Демид ускорился, входя глубже, быстрее, и Оливер закричал — но не от боли, от того, что внутри закипало что-то неконтролируемое. — Ты... — выдохнул он сквозь стоны, — ты в меня что, дубину засунул?! Демид рыкнул довольно, не сбавляя темпа. Оливер уже не говорил, а выдыхал слова между стонами. — А-а-а... ну и хрен у тебя... — Нравится? — усмехнулся Демид. — Я тебя убью! — выкрикнул Оливер и вдруг замер, выгнувшись. Оргазм накрыл его внезапно — ярко, остро, вышибая дыхание. Тело задрожало, сжалось вокруг Демида, и Оливер потерял нить реальности на несколько секунд. Когда он пришел в себя, Демид все еще был внутри — твердый, пульсирующий, но не кончивший. — Ты... еще нет? — выдохнул Оливер. — Нет. — А чего ждешь? Демид усмехнулся и вдруг перевернул его — легко, будто Оливер ничего не весил. Оказался снизу, усадил омегу на себя сверху. — Теперь ты работай. Оливер замер, глядя на него сверху вниз. Щеки горели, тело все еще дрожало после разрядки, но внутри снова закипало желание. — Я не умею, — прошептал он. — Научишься. Демид придержал его за бедра, помогая двигаться. Оливер поехал вверх-вниз, неуклюже, но с каждым движением находил ритм. Смазки было много — она вытекала из него, смешиваясь с потом, делая каждое движение легким, скользким. — Вот так, — выдохнул Демид, глядя на него снизу вверх. Глаза горели желтым, зрачки расширились. — Умница. Оливер двигался быстрее, чувствуя, как внутри снова нарастает жар. Тело само знало, что делать, даже если голова не понимала. — Демид, — выдохнул он. — Я снова... — Давай, — голос Демида был хриплым, низким, почти рычащим. Оливер задвигался быстрее, вцепившись в широкие плечи альфы, чувствуя, как внутри снова закипает жар. Тело уже не слушалось — двигалось само, на инстинктах, повинуясь древнему зову, что горел в крови. — Еще, — просил Демид, глядя на него снизу вверх. Глаза горели желтым огнем, зрачки расширились, заполняя почти всю радужку. — Еще, Олли. Оливер закричал, когда оргазм накрыл его. Кончил много, густо, горячо — залил живот Демида, свою грудь, даже простыню под ними. Тело выгнулось, задрожало, и Оливер вдруг понял, что не может больше двигаться. Ноги подкосились, бедра затряслись мелкой дрожью. Он придерживал себя обеими руками, вцепившись в пресс Демида, но пальцы скользили по мокрой от пота коже. Силы кончились. Он заваливался вперед, не в силах удержаться. — Тише, тише, — Демид подхватил его, прижал к себе, не давая упасть. — Я держу. Оливер повис на нем, тяжело дыша, уткнувшись лицом в шею. Сердце колотилось где-то в ушах, перед глазами плыли цветные пятна. — Не могу больше, — прошептал он. — Совсем не могу. — Можешь, — Демид поцеловал его в висок, в мокрую щеку. — Ты сильный. Самый сильный. — Врун. — Ни капли. Демид гладил его по спине, по мокрым от пота волосам, давая отдышаться. Оливер висел на нем, как тряпичная кукла, чувствуя, как внутри пульсирует удовлетворение. Но Демид все еще был твердым внутри него. — Ты... — Оливер сглотнул. — Ты еще не? — Нет. — Мрак.... Демид усмехнулся — хищно, довольно. Перехватил Оливера поудобнее, прижал к себе почти вплотную. — Сейчас будут щенята, Олли, — прошептал он ему на ухо. — Держись. — Что? — Оливер не успел понять. Демид начал двигаться. Быстро. Бешено. Глубоко. Он вошел в него с такой силой, что Оливер вскрикнул, вцепившись в его плечи. Каждый толчок отдавался во всем теле, сотрясал, ломал, собирал заново. — Демид! — закричал он. — Ты сдурел?! — Терпи, — выдохнул тот сквозь зубы. — Терпи, родной. Оливер пищал, вскрикивал, стонал — голос срывался, переходил в всхлипы. Демид держал его крепко, почти обнимая, но двигался без остановки, без жалости, гонимый инстинктом. — Подожди, — просил Оливер. — Подожди, я не могу... — Можешь, — рычал Демид. — Ты все можешь. Оливер чувствовал, как внутри нарастает что-то новое. Не оргазм — другое. Демид двигался быстрее, глубже, и вдруг замер. — Сейчас, — выдохнул он. — Сейчас, Олли... Он кончил глубоко внутри, и Оливер почувствовал, как что-то изменилось. Как Демид раздулся внутри него — узел. Настоящий волчий узел, о котором говорили женщины. — А-а-а! — закричал Оливер. — Больно! Больно, Демид! — Знаю, знаю, — Демид прижал его к себе, целуя куда попало — в щеку, в висок, в мокрые от слез глаза. — Потерпи, миленький, потерпи. Сейчас пройдет. — Не проходит, — всхлипывал Оливер, вцепившись в него. — Растягивает... больно... — Тише, тише. Демид гладил его по спине, по голове, целовал мокрое лицо, шептал что-то неразборчивое, ласковое. Оливер дрожал в его руках, чувствуя, как пульсирует узел внутри, как тело привыкает, принимает. — Сейчас отпустит, — шептал Демид. — Сейчас легче станет. Ты умница. Ты справляешься. Оливер всхлипывал, уткнувшись ему в шею, и постепенно боль уходила. Уступала место странному чувству полноты, тепла, защищенности. Демид целовал его — нежно, благодарно, счастливо. Оливер обмяк в его руках, чувствуя, как силы уходят. — Я сейчас усну, — предупредил он. — Спи. Оливер закрыл глаза. Тело стало ватным, тяжелым, чужим. Демид все еще был внутри, узел не спал, но это уже не беспокоило. Только тепло и покой. --- Течка длилась еще несколько дней. Оливер потерял счет времени. Дни смешались с ночами, свет за окном сменялся темнотой, а он все лежал в постели Демида — голый, мокрый, обессиленный, но почему-то счастливый. Демид не отходил от него ни на шаг. Он был везде — рядом, внутри, сверху, снизу. Он вылизывал Оливера насухо после каждого раза, собирая языком все, что вытекало. Соки омеги — соленые, сладкие, терпкие — текли по его подбородку, и он рычал довольно, проглатывая. Он проверял его растяжку постоянно. Пальцы, язык, член — Оливер уже не различал, чем именно Демид заполняет его в этот раз. Тело привыкло, раскрылось, принимало все, что давали. — Легко, — удивлялся Демид, входя в него без подготовки. — Совсем легко. — Потому что ты меня уже разодрал, — огрызался Оливер, но без злости. Демид только усмехался и двигался глубже. Оливер ел с его рук. Не потому, что не мог сам — просто Демид не давал. Сажал к себе на колени, прижимал к груди и кормил кусочками мяса, фруктов, хлеба, макая в мед. — Открой рот, — командовал он. Оливер открывал. Жевал, глотал, чувствуя, как Демид гладит его по животу. — Хорошо, — довольно говорил альфа. — Еще. Оливер пил из его рук. Воду, молоко, травяные отвары, которые приносила Лада. Демид подносил кружку к его губам, придерживая за затылок, и Оливер пил, глядя ему в глаза. Купались они вместе. Демид носил его в баню на руках — Оливер уже не мог ходить, ноги подкашивались после очередного раза. Сажал в большую деревянную бадью с теплой водой, мыл сам — осторожно, бережно, но каждый раз не выдерживал и снова брал его прямо в воде. — Ты ненасытный, — стонал Оливер, вцепившись в край бадьи. — Ты вкусный, — рычал Демид сзади. К концу третьего дня Оливер совсем обмяк. Он висел на Демиде, как тряпичная кукла, не в силах пошевелиться. Каждое движение отзывалось дрожью в мышцах, но внутри было тепло и пусто. Высосанный до дна. — Не могу больше, — прошептал он, уткнувшись в шею альфы. — Совсем не могу. — Можешь не мочь, — усмехнулся Демид, гладя его по спине. — Я сам все сделаю. Он заворачивал Оливера в одеяло, носил на руках по комнате, поил чаем с медом, кормил с ложки. Оливер прилип к нему — физически не мог оторваться. Если Демид отходил на шаг, он начинал хныкать, тянуть руки, звать. — Иди сюда, — шептал он. — Не уходи. — Я здесь, — Демид возвращался, прижимал к себе. — Я никуда не уйду. Оливер засыпал у него на груди, чувствуя, как сильные руки гладят по голове. Снилось ему что-то теплое, светлое, где были щенки и этот огромный волк, который ни за что не даст в обиду. --- — Уйди, — прохрипел Оливер, пихая Демида в бок. Тот только придвинулся ближе, прижимаясь теплым боком. — Уйди, чудовище! — Оливер пихнул сильнее, но сил почти не было. Руки дрожали, тело ломило, а внизу... внизу было такое, о чем он вообще не хотел думать. Демид приоткрыл один глаз. — Ты чего? — Уйди, я сказал! — Оливер пытался отползти, но простыня запуталась в ногах, а задница... боже, его задница. Каждое движение отзывалось тупой болью там, где последние несколько дней постоянно кто-то был. Оливер чувствовал себя так, будто его разорвали и собрали обратно, забыв пару деталей. — Моя попа! — выкрикнул он в отчаянии. — Моя бедная попа! Ты что с ней сделал, псих?! Демид окончательно проснулся. Сел на кровати, глядя на растрепанного, красного от смущения и злости Оливера. — Я? Я ничего. Это мы вместе. — Заткнись! — Оливер запустил в него подушкой. — Ты меня сломал! Я теперь всю жизнь сидеть не смогу! — Сможешь, — усмехнулся Демид, ловя подушку. — Дня три поболит и пройдет. — Три дня?! — Оливер схватился за голову. — Боже, убейте эту псину кто-нибудь! Он попытался встать, чтобы уйти, но ноги подкосились сразу. Пришлось сесть обратно, чувствуя, как всё внутри протестует. — Больно? — Демид вдруг стал серьезным. — Нет, — огрызнулся Оливер. — Мне просто нравится сидеть и чувствовать, будто я на кол сел. Демид молча протянул руку, притянул его к себе, уложил на грудь. — Лежи. Я принесу мазь. Малтус давал специальную, для заживления. — Не надо мне твоей мази, — буркнул Оливер в его кожу, но не отодвинулся. — Надо. — Отстань. — Не отстану. Оливер вздохнул. Глубоко, устало. Тело ныло, но в груди разливалось тепло. Демид гладил его по спине, по голове, по плечам, и это было... приятно. — Ты меня убил, — прошептал он. — Псина. — Твоя псина. Оливер закрыл глаза и позволил себе просто лежать. Следующие несколько дней Оливер провел на руках у Демида. Буквально. Альфа носил его по дому, как пушинку, — в кровать, на диван, в баню, обратно. Оливер сначала брыкался, пихался, требовал поставить его на пол. — Я не инвалид! — возмущался он, когда Демид подхватывал его на руки, чтобы отнести на кухню. — Знаю, — спокойно отвечал Демид. — Но ты не ходишь. — Потому что ты меня отодрал так, что я теперь сидеть не могу! — Вот поэтому и ношу. Оливер закатывал глаза, но спорить переставал. Сил не было. Да и, если честно, было приятно. Огромные ручищи держали его бережно, как хрупкую вещь, и Оливер позволял себе просто висеть и не думать. Демид готовил сам. Таскал Оливера на кухню, сажал на лавку, закутывал в одеяло и колдовал у печи. Оливер смотрел, как двигаются широкие плечи, как ловко альфа управляется с ножом и чугунками, и чувствовал что-то странное в груди. Теплое. Липкое. Непонятное. — Чего смотришь? — спрашивал Демид, не оборачиваясь. — Ничего, — буркнул Оливер и отводил взгляд. Но Демид видел. Все видел. На третий день Оливер поймал себя на том, что трогает живот. Просто кладет ладонь и замирает, глядя в одну точку. Мысли путались. Там, внутри, могло уже быть что-то. Маленькое. Их. — О чем думаешь? Голос Демида вырвал из задумчивости. Оливер убрал руку, покраснел. — Ни о чем. — Врешь. — Не твое дело. Демид подошел, сел рядом, взял его ладонь и снова положил на живот. Свою сверху. — Мое, — сказал тихо. — Теперь мое. Оливер хотел огрызнуться, но не смог. Слишком тепло было от его руки. Слишком правильно. — Глупости, — прошептал он. — Не глупости. Так они и сидели — молча, глядя друг на друга, чувствуя, как под ладонями бьется жизнь. Вечером, когда Оливер уже задремал у него на груди, Демид вдруг сказал: — Нам в город нужно. Оливер приоткрыл глаза. — Зачем? — Вещи кое-какие купить. И к Малтусу зайти, проверить... ну, как там. Он не договорил, но Оливер понял. — Когда? — Завтра. Ты как? Сможешь поехать? Оливер подумал. Ноги еще слабые, но в санях сидеть можно. Да и не хотелось оставаться одному. — Смогу. — Хорошо. Демид поцеловал его в макушку. — Спи. — Не могу Оливер долго молчал, глядя в огонь камина. Демид уже думал, что он уснул, как вдруг раздался тихий голос: — Я бы хотел в город. Демид напрягся, но промолчал. — Не насовсем, — поспешно добавил Оливер. — Просто... я немного скучаю. Не по тому, что было, а по... не знаю. По возможности выйти и не видеть только снег. По магазинам. По людям вокруг. По тому, что можно просто пойти и купить себе булочку, а не ждать, пока кто-то привезет. Он помолчал. — Друзей у меня там не особо. Скорее знакомые. Но вот колледж... я бы хотел продолжить учиться. Если можно. Я на фармацевта учился, мне нравилось. Там химия, биология... я думал, может, пригодится здесь. Малтусу помогать или еще что. Демид слушал, не перебивая. Гладил его по спине медленно, успокаивающе. — Я подумаю, как это устроить, — сказал он наконец. — В город будем ездить регулярно. А с учебой... может, получится что-то дистанционно. Или договориться с преподавателями. Люди с нашими иногда сотрудничают, если платить хорошо. Оливер приподнял голову, глядя на него с надеждой. — Правда? — Правда. Не сейчас, конечно. Сначала к Малтусу сходим, проверим... ну, всё. А потом будем думать. Оливер кивнул и снова уткнулся ему в грудь. Помолчал. Потом спросил — совсем тихо, почти неслышно: — Демид... а щенята... они рождаются людьми или щенками вообще? И сколько их бывает? Демид улыбнулся в темноту. — По-разному. Первое время — людьми. Маленькими, сморщенными, как все младенцы. А в волчью форму первый раз перекидываются месяца в три-четыре. И обратно не всегда сразу учатся. — А сколько? — Обычно один-два. Редко трое. У омег по-разному. Малтус скажет точнее, когда посмотрит. Оливер молчал, переваривая. — Страшно, — прошептал он. — Что именно? — Всё. Что я теперь здесь. Что ты рядом. Что внутри может уже кто-то быть. Что я не знаю, как это — быть родителем. Демид прижал его крепче. — Я тоже не знаю, — честно сказал он. — Но будем учиться вместе. Хорошо? Оливер кивнул. — Хорошо. Оливер вдруг всхлипнул. Сам не заметил, как. Просто в горле встал ком, глаза защипало, и из груди вырвался тихий, сдавленный звук. — Обними меня, волк, — прошептал он, вцепившись в рубашку Демида. — Пожалуйста. Я не знаю, почему, но мне хочется плакать. Демид не сказал ни слова. Просто прижал его к себе крепче, обхватил руками, зарылся носом в волосы. Огромный, горячий, надежный. — Плачь, — шепнул он. — Я здесь. Оливер разревелся. В голос, по-детски, утыкаясь мокрым лицом в грудь альфы. Плечи тряслись, всхлипы вырывались сами, а Демид только гладил его по спине, по голове, целовал в макушку и молчал. — Прости, — бормотал Оливер сквозь слезы. — Я не знаю, что со мной. Просто все сразу... течка, ты, беременность... я не знаю, как жить дальше. Я не знаю, кто я теперь. — Ты мой, — тихо ответил Демид. — И этого достаточно. — Но я же человек. Я должен был закончить колледж, работать, жить обычной жизнью. А теперь... — А теперь у тебя есть я. Дом. Стая. Скоро будут дети. Это тоже жизнь. Просто другая. Оливер всхлипнул громче. — Я боюсь. — Знаю. — А если я не справлюсь? — Справишься. Я помогу. — А если ты устанешь от меня? — Никогда. Оливер поднял голову, посмотрел на него мокрыми глазами. — Обещаешь? — Обещаю. Демид вытер слезы с его щек большими пальцами, наклонился и поцеловал — нежно, бережно, как самую дорогую вещь в мире. Оливер всхлипнул в последний раз и прижался к нему, позволяя себе просто быть. Слабым. Испуганным. Живым. За окном падал снег. В доме было тепло. А они были вместе. Оливер шмыгнул носом, вытер слезы рукавом и вдруг поморщился. — От тебя воняет, — сказал он, утыкаясь носом в грудь Демида. — Потом и мокрой собакой. Демид усмехнулся. — Сам воняешь. Течкой и сексом. — Фу, заткнись. Оливер попытался отодвинуться, но Демид не пустил. Прижал крепче, зарылся носом в волосы. — Отодвинься, — буркнул Оливер, но сам вцепился в его рубашку мертвой хваткой. — Ты сказал — отодвинься? — Сказал. Но руку не убирай. Демид убрал одну руку, вторую оставил — тяжелую, горячую, на спине. — Грей меня, — скомандовал Оливер. — Понял? — Понял. Демид придвинулся ближе, накрыл его своим телом почти полностью. Оливер засопел довольно, хотя нос все еще морщил от запаха. — Ты как большая печка, — пробурчал он. — Ага. Только лохматая. — Собака. — Волк. — Однохренственно. Демид фыркнул и поцеловал его в макушку. — Спи, маленький. — Сам спи. — Сплю уже. Оливер закрыл глаза. В доме было тихо, только дрова потрескивали в камине где-то внизу. И этот огромный, пахнущий псиной альфа, от которого хотелось одновременно отодвинуться и прижаться навечно. — Дурак, — прошептал Оливер. Оливер улыбнулся в темноту и провалился в сон. --- Днем Демид оставил Оливера в покое. Не то чтобы он хотел уходить — скорее, привычка. За те несколько дней, что длилась течка, он почти не вылезал из дома, разве что дрова носил да воду таскал. А дел накопилось — выше крыши. Оливер спал, когда он уходил. Спал крепко, уткнувшись носом в подушку, раскинув руки и ноги по всей кровати. Демид постоял над ним минуту, глядя на это безобразие, потом наклонился, поцеловал в висок и вышел. Снег намело за ночь — пришлось снова расчищать дорожки. Демид махал лопатой, слушал, как скрипит под ногами, и думал. О том, что сказал Оливер ночью. О колледже, о городе, о будущем. О том, что внутри омеги может уже расти их ребенок. Мысли путались, но на душе было тепло. Закончив с дорожками, он пошел к Ладе. Она встретила его на пороге — как всегда, с тряпкой в руках, вечно занятая, но при виде Демида отложила дела. — Ну? — спросила коротко. — Как там твой? — Нормально. Спит. — Спит? — Лада усмехнулась. — После такой течки не то что спать — месяц отходить будет. Ты его береги, не нагружай. — Знаю. — Знает он, — проворчала Лада, но в глазах тепло. — Молоко я вам оставила, свежее. И творог. Ему сейчас белок нужен, сил набираться. — Спасибо. — Не за что. Малтусу зайдешь? — Зайду. Договорился уже. — Ну смотри. Если что — я рядом. Демид кивнул, забрал бидон с молоком и пошел дальше. У Малтуса просидел с полчаса. Говорили о течке, о том, как прошло, о возможной беременности. Малтус слушал, кивал, что-то записывал в свои замусоленные блокноты. — Через пару недель приводи, — сказал он на прощание. — Посмотрим, закрепилось ли. А пока — корми, пои, не трогай. Пусть отдохнет. — Понял. — И сам отдыхай, — добавил Малтус, хитро прищурившись. — Не молодой уже, небось, тоже вымотался. Демид только рукой махнул. Потом зашел к парням. Те сидели у сарая, чинили сани, курили, травили байки. Увидели Демида — заулыбались. — О, альфа! Живой! А мы думали, ты там того, с омегой своим сгинул. — Не дождетесь, — усмехнулся Демид, присаживаясь на бревно. — Ну как оно? — подмигнул кто-то. — Сильно устал? — Работайте давайте, — беззлобно огрызнулся Демид. — А то языками только чесать горазды. Посмеялись, но работать продолжили. Демид помог немного, перекинулся парой слов, узнал последние новости стаи. Кто куда ходил, что привезли, какие планы. К вечеру, когда солнце уже село, он вернулся домой. В доме было тихо. Оливер все еще спал — перевернулся на другой бок, зарылся в одеяло. Демид постоял в дверях, глядя на него, потом прошел на кухню, поставил молоко, разжег печь. Надо было готовить ужин. Надо было кормить своего омегу. Надо было жить дальше — теперь уже не только вдвоем.