Вальс с адом

Прошел месяц. Месяц, который для Ришелье пролетел одним мгновением и одновременно растянулся в вечность. Он ловил себя на том, что проверяет телефон каждые пять минут, ждет сообщений от Холвила, и эта зависимость пугала его сильнее, чем любая политическая интрига. Отношения развивались медленно, осторожно, словно они шли по тонкому льду, боясь, что лед треснет и холодная вода сомкнется над головами. Встречи в маленьких кафе, прогулки по набережным, долгие разговоры ни о чем и обо всем сразу. Ришелье узнавал Холвила — не того дерзкого мальчишку, что плеснул ему в лицо вином, а другого, глубокого, ранимого, с душой, израненной одиночеством так же сильно, как и его собственная. И он делал подарки. Всегда ненавязчиво, всегда с той изящной грацией, которая отличала его от прочих смертных. Не букеты — хотя цветы появлялись в магазинчике каждую неделю, свежие, белые лилии, сменяющие увядающие. Не драгоценности — Холвил не носил ничего, кроме своих языческих амулетов. Маленькие, почти незаметные знаки внимания: редкое издание «Старшей Эдды» на древнеисландском, найденное у букиниста; старинная чернильница с рунами по ободу; крошечный флакончик духов с запахом горькой полыни и лаванды — Ришелье заказал их у парфюмера в Грассе, описав запах магазинчика с точностью химика. Холвил принимал эти дары с улыбкой — той самой, кривоватой, от которой у кардинала слабели колени. Он не отказывался. Но и не просил большего. До постели они так и не дошли. Ришелье, привыкший брать желаемое силой, властью, интригами, вдруг обнаружил себя в положении робкого юнца, боящегося сделать лишнее движение. Он касался руки Холвила при встрече, задерживал дыхание, когда тот смеялся, ловил каждое слово, каждый взгляд. И ничего больше. — Ты меня боишься? — спросил как-то Холвил, глядя на него поверх чашки с лавандовым кофе. — Я боюсь тебя спугнуть, — честно ответил Ришелье. Холвил улыбнулся и ничего не сказал. Но одна проблема оставалась нерешенной. Холвил постоянно нуждался в деньгах. Эзотерическая лавка приносила крохи — туристы покупали сувениры, настоящие клиенты платили за расклады кто сколько мог, а сам Холвил был совершенно не способен торговаться и выбивать долги. Ришелье видел, как парень задерживает аренду, как отказывает себе в нормальной еде, как переживает, что не может купить Гамлету дорогой корм. И это разрывало кардиналу сердце. Он попробовал предложить помощь прямо — и наткнулся на ледяной, колючий взгляд. — Я не содержанка, Ришелье, — отрезал Холвил. — И не нанимаюсь к кардиналам за деньги. — Я не предлагаю тебе наниматься, — возразил Ришелье. — Я предлагаю помочь. — Мои проблемы — мои проблемы. Разберусь. Кредитка, посланная курьером на следующий день, вернулась обратно разорванной пополам в конверте без обратного адреса. Ришелье вздохнул и набрал единственный номер, способный решить эту проблему. — Рошфор, зайдите. Шарль явился через полчаса, в этот раз позволив себе опоздать — проверял границы дозволенного. Он плюхнулся в кресло, вытянул ноги и уставился на кардинала с выражением кота, нашедшего сметану. — Ну? Что на этот раз? Выглядите еще паршивее, чем в прошлый раз. Неужели до постели все еще не дошло? — Он хмыкнул. — Арман, вы меня разочаровываете. Месяц ухаживаний, и никакого прогресса? В вашем возрасте это вредно. Застой крови, знаете ли, приводит к... — Шарль, — голос Ришелье хлестнул, как плеть. — Еще одно слово, и я отправлю тебя в Ватикан с миссией миротворца. На полгода. — Молчу, — Шарль картинно запечатал губы, но глаза его смеялись. — Что нужно сделать? — У Холвила проблемы с деньгами. Лавка еле сводит концы с концами. — Ришелье говорил сухо, деловито, словно обсуждал бюджетные вопросы. — Мне нужно, чтобы у него появились клиенты. Платежеспособные. Постоянные. Рошфор моргнул. — Простите, я не ослышался? Вы хотите, чтобы я... нагнал к нему людей? Для гадания? — Для гадания. Для покупки его трав, книг, амулетов. Для всего, что у него есть. — Ришелье подался вперед, и в глазах его загорелся холодный, расчетливый огонь. — У меня есть список. Люди, которые мне обязаны. Люди, которые работают на меня. Люди, которые боятся меня. Собери их всех. Всех до единого. И пригони в эту лавку. Пусть он им гадает. Пусть он продает им свои зелья. Пусть они станут его постоянными клиентами. — Он сделал паузу. — Если не хотят по-хорошему, отгони силой. Рошфор слушал, и с каждой фразой его лицо вытягивалось все больше. К концу монолога он откровенно хохотал, утирая слезы. — Господи боже, — выдохнул он, отсмеявшись. — Вы, Арман, гений. Вместо того чтобы дать парню денег, вы создадите ему клиентскую базу. Вместо того чтобы содержать, вы сделаете его успешным. Это... это так по-вашему, что я даже не знаю, плакать или смеяться. — Он покачал головой. — А вы уверены, что он не догадается? Что все эти люди — ваши ставленники? — Пусть догадывается, — пожал плечами Ришелье. — Главное, чтобы он не мог отказаться. От клиентов не отказываются. От денег, заработанных своим трудом, не отказываются. А если он спросит — скажи правду. Скажи, что я узнал о его проблемах и решил помочь единственным способом, который не оскорбит его гордость. — Вы и правда втрескались по уши, — сказал Рошфор тихо, без тени насмешки. — Я же вижу. За десять лет я не видел вас таким. Даже когда вы говорите о Франции, вы менее одержимы. Ришелье промолчал, но взгляд его сказал все. Через три дня «Хельхейм» ломился от посетителей. Рошфор подошел к делу с размахом. Он составил списки, обзвонил всех, кого мог, пригрозил, кого не мог обзвонить, и лично явился в лавку, чтобы проконтролировать процесс. Июльское солнце заливало узкие улочки Маре золотом и тенью. Воздух дрожал от зноя, пахло жареными каштанами (которые летом никто не продавал, но Парижу было плевать на логику), пылью и счастьем. Рошфор толкнул дверь «Хельхейма» и чуть не попятился — внутри было не протолкнуться. Холвил метался между посетителями, как пепельный вихрь. Он был босиком — скинул обувь от жары, — в легких полотняных штанах и свободной рубахе, распахнутой на груди так, что амулеты поблескивали на влажной от пота коже. Волосы растрепались, прилипли ко лбу, глаза горели зеленым огнем, а на губах застыла растерянная, счастливая и одновременно бешеная улыбка. — ...ваш бывший вернется, но вы об этом пожалеете, потому что он идиот, — бросал он через плечо какой-то даме в шелках. — ...нет, руна Уруз не означает, что вам нужно срочно купить красные трусы, она означает силу, которая придет, если вы перестанете ждать у моря погоды... — другому клиенту. — ...да, травы от бессонницы, но если вы будете пить их с коньяком, эффект будет обратным, проверено на личном опыте... Гамлет носился под потолком, каркая что-то неодобрительное, и периодически норовил приземлиться на голову особо назойливым посетителям. Увидев Рошфора, Холвил замер на мгновение, потом пробился к нему сквозь толпу, расталкивая клиентов локтями. — Шарль, — выдохнул он, хватая его за рукав. — Шарль, что за черт? Откуда они все? У меня никогда столько не было. Я уже третью пачку рун испоганил, они от постоянного использования стираются! Я даже поесть не успел! Гамлет оглох от карканья! Рошфор смотрел на него и улыбался — широко, открыто, с какой-то странной нежностью. — Хол, — сказал он. — Это кардинал. Он решил, что так будет правильно. Холвил замер. Глаза его расширились, потом сузились, потом в них вспыхнуло что-то сложное — гнев, нежность, отчаяние, смех. — Он... — начал парень. — Он что, согнал сюда всех своих людей? Чтобы я им гадал? — Всех, до кого дотянулся, — подтвердил Рошфор. — И меня попросил проследить, чтобы никто не сбежал. Холвил закрыл лицо руками. Плечи его затряслись. Мужчина испугался было, что мальчишка плачет, но через секунду понял — смеется. Холвил смеялся, беззвучно, взахлеб, прижимая ладони к лицу. — Боги, — выдохнул он наконец, открывая лицо. Глаза блестели от слез. — Боги, Шарль, он сумасшедший. Он совершенно, абсолютно сумасшедший. Я не знаю, то ли убить его, то ли расцеловать. — Я бы на твоем месте выбрал второе, — посоветовал Рошфор. — Но это я, я романтик. В отличие от некоторых, я не боюсь признаваться в чувствах. Холвил покачал головой, вытирая глаза тыльной стороной ладони. — Ладно. Ладно. — Он глубоко вздохнул. — Но если он думает, что теперь я лягу под него из благодарности, он ошибается. — Он не думает, — успокоил его Рошфор. — Он вообще, кажется, не думает последний месяц. Впервые в жизни. Это так мило, что меня тошнит. Толпа за их спинами колыхалась, требуя внимания. Какой-то толстяк в дорогом костюме пытался залезть на стремянку, чтобы рассмотреть амулеты на верхней полке, и Гамлет яростно атаковал его, целясь клювом в лысину. — Шарль, — сказал вдруг Холвил, беря его за руку. — Спасибо. Ты хороший друг. Рошфор смутился — на мгновение, всего на одно мгновение, но Холвил заметил. — Ладно, иди работай, — буркнул мужчина. — А я пока посижу, подожду, пока схлынет. Или пока Гамлет кого-нибудь не заклюет. Но Холвил не отпустил его руку. — Подожди. — Он вгляделся в лицо Рошфора, и веселье в его глазах сменилось внимательной, почти колдовской сосредоточенностью. — Что-то случилось. У тебя на лице написано. Пойдем. Он потащил Шарля вглубь магазина, за тяжелую бархатную штору, в маленькую комнатку, служившую, видимо, личным кабинетом. Здесь пахло еще сильнее — полынью, лавандой, старой бумагой и воском. Горели свечи, на столе лежали руны, в углу дремал на жердочке запасной ворон — чучело, но очень похожее на живое. — Садись, — Холвил указал на стул, а сам опустился на пол, скрестив ноги по-турецки. — Рассказывай. Рошфор помялся, но сел. Смотреть на Холвила сверху вниз, когда тот сидит на полу, было странно — будто позиции поменялись. — Откуда ты знаешь, что что-то случилось? — спросил он. — Ты улыбаешься, но глаза грустные, — просто ответил Холвил. — И ты задержался на входе, глядя в окно, прежде чем войти. Там никого нет, Шарль. Ты смотрел в пустоту и думал о ком-то. О ком? Рошфор молчал долго. Свечи потрескивали, тени плясали на стенах, и в этом полумраке Холвил казался существом из другого мира — древним, мудрым, всевидящим. — Есть одна девушка, — наконец сказал Рошфор. Голос его звучал глухо, незнакомо. — Камилла. Мы познакомились полгода назад. Она... — он запнулся, подбирая слова. — Она невероятная. Умная, острая на язык, красивая. Мы встречались несколько раз. Я думал, все идет хорошо. А потом... — Он развел руками. — Она не отказывает, но и не сближается. Дразнит, манит, но стоит мне сделать шаг — отступает. Я не знаю, что делать. Я не знаю, что ей нужно. Я не знаю, нужен ли я ей вообще. Холвил слушал, не перебивая. В зеленых глазах его отражалось пламя свечей. — Ты ее любишь? — спросил он просто. Рошфор дернулся, хотел отшутиться, но встретил этот взгляд и понял: не получится. — Да, — сказал он. — Кажется, да. Впервые за... очень долго. Холвил кивнул, протянул руку к мешочку с рунами, высыпал их на пол между ними. — Задай вопрос. Мысленно. Четко. Рошфор закрыл глаза. В голове пронеслось: «Что мне делать с Камиллой? Чего она хочет? Есть ли у нас будущее?» Холвил долго водил пальцами над камнями, не касаясь их. Потом выбрал три, разложил в ряд. — Первая — Ансуз, — сказал он тихо. — Руна речи, общения, получения информации. Она говорит, что ты слишком много молчишь. Ты ждешь, что она прочитает твои мысли, а она не умеет. И не должна. Рошфор открыл было рот, но Холвил остановил его жестом. — Вторая — Наутиз. Нужда, принуждение, ограничение. Ты давишь. Не явно, но она чувствует. Твоя потребность в ней, твое желание — они как удавка. Ты душишь ее своей любовью, не давая дышать. — Я... — начал Рошфор. — Третья, — перебил Холвил, и голос его стал мягче. — Йера. Цикл, урожай, результат. То, что посеяно, взойдет, но не раньше времени. Ей нужно время, Шарль. Она не готова. Может быть, боится. Может быть, ее кто-то обидел до тебя. Но если ты дашь ей пространство, если перестанешь давить — она вернется. Или не вернется. Но давить нельзя. Рошфор молчал, переваривая. Холвил смотрел на него с сочувствием и легкой усмешкой. — Хочешь совет? Не рунный, а мой? — Давай. — Напиши ей письмо. Настоящее, бумажное. Расскажи, что чувствуешь. Без требований, без ожиданий. Просто расскажи. И отдай. А дальше — отпусти. Если судьба — она придет. Если нет — значит, не твое. Рошфор усмехнулся. — Ты прямо психотерапевт. — Я просто читаю руны, — пожал плечами Холвил. — И людей. Иди, Шарль. Спасибо, что пригнал толпу. И спасибо, что ты есть. Он поднялся с пола одним плавным движением, обнял Рошфора — быстро, по-дружески, но крепко. И выскользнул из-за шторы обратно в магазин, к клиентам, к Гамлету, к своей новой, странной, навязанной, но такой нужной популярности. Рошфор посидел еще немного в тишине, глядя на догорающие свечи. Потом достал телефон, открыл заметки и начал писать письмо. Особняк Ришелье в Сен-Жермене скрывался за высокой кованой оградой, увитой плющом так густо, что сквозь зелень не просвечивали даже фонари. Холвил стоял перед массивными воротами, чувствуя себя персонажем сказки — то ли принцем, пришедшим будить спящую красавицу, то ли жертвой, добровольно шагающей в логово дракона. Он выбрал второе. Это было ближе к истине. Кардинал пригласил его «на ужин». Сухо, официально, через сообщение, словно боялся, что личный звонок выдаст его с головой. Холвил усмехнулся, прочитав, и написал в ответ: «Буду. Но если там будет икра и шампанское, я развернусь и уйду. Я человек простой, мне полынного вина и сыра с плесенью достаточно». Ришелье ответил: «Договорились». Ворота бесшумно открылись, приглашая войти. Холвил шагнул внутрь, и они сомкнулись за его спиной с тихим щелчком — как мышеловка. Или как дверь в рай. Сад поражал воображение. В сумерках июльского вечера он казался бесконечным — старые деревья, чьи кроны смыкались высоко над головой, создавая зеленый свод; мраморные статуи, белеющие в темноте, как призраки; фонтан, журчащий где-то в глубине, невидимый, но слышимый. Пахло розами, влажной землей и еще чем-то неуловимо знакомым — полынью, что ли? Холвил пошел по дорожке, выложенной старым камнем, и через минуту увидел особняк. Трехэтажный, с колоннами, с широкой террасой, залитой теплым светом из высоких окон. На террасе был накрыт стол — небольшой, интимный, на двоих. Белая скатерть, свечи в тяжелых подсвечниках, хрусталь, фарфор. И ни души. — Ты пришел. Голос Ришелье раздался из-за спины так неожиданно, что Холвил вздрогнул и обернулся. Кардинал стоял в тени старого дуба, почти невидимый. Он сделал шаг вперед, и свет из окон упал на него. На Ришелье был не деловой костюм, не сутана, а просто светлый летний пиджак, белая рубашка с расстегнутым воротом, темные брюки. Он выглядел... почти обычным. Почти доступным. — Я же обещал, — Холвил улыбнулся, разглядывая его. — А ты, смотрю, решил сменить имидж? Где твой кардинальский перстень? Где суровый взгляд инквизитора? — Перстень в сейфе, — серьезно ответил Ришелье, подходя ближе. — А взгляд... взгляд я берегу для врагов. Ты не враг. Они стояли друг напротив друга в шаге. Вечерний воздух тек между ними, напоенный ароматами роз и близостью. — Идем, — Ришелье протянул руку, ладонью вверх. — Я обещал тебе сыр с плесенью и полынное вино. Держу слово. Холвил помедлил секунду, глядя на эту руку — сильную, с длинными пальцами, с едва заметными венами на тыльной стороне. Потом вложил свою ладонь в его. Ришелье сжал пальцы — осторожно, словно держал что-то бесконечно хрупкое — и повел к столу. Ужин был странным, как и все в их отношениях. Они говорили ни о чем — о погоде, о вине, о том, что Гамлет наконец подружился с каким-то местным вороном и теперь они вместе терроризируют окрестности. Ришелье слушал, улыбался, подливал вино. Холвил рассказывал, жестикулировал, смеялся — и чувствовал, как напряжение медленно отпускает, уступая место чему-то теплому и пугающе приятному. — Знаешь, — сказал он вдруг, отставляя бокал. — Я так и не поблагодарил тебя за клиентов. Ришелье замер на мгновение, потом поднял бровь. — За каких клиентов? — О, не надо, — Холвил покачал головой, улыбаясь. — Рошфор все рассказал. Вся эта толпа в моем магазине — твоя паства. Твои люди. Которых ты согнал силой или уговорами, чтобы у меня были деньги. Ришелье молчал, глядя в свой бокал. — Зачем? — спросил Холвил тихо. — Зачем тебе это? Ты мог просто дать мне денег. Я бы послал тебя, но мог. А ты... ты сделал так, чтобы я сам заработал. Чтобы я не чувствовал себя обязанным. — Потому что я знаю тебя, — ответил Ришелье, поднимая глаза. В их глубине горел тот самый огонь, от которого у Холвила подкашивались колени. — Ты бы не взял денег. Ты гордый. Ты дикий. Ты как тот ворон — лучше будешь голодать, но свободу не продашь. А клиенты... клиенты — это работа. Работу ты примешь. Холвил смотрел на него долго, очень долго. Свечи оплывали, тени плясали на красивом, властном лице кардинала, делая его почти мягким, почти уязвимым. — Ты невозможен, — сказал наконец парень. — Ты знаешь это? — Знаю, — кивнул Ришелье. — Мне говорили. — Ты самоуверенный, властный, манипулятивный дьявол. — Безусловно. — И ты... — Холвил запнулся, отвел взгляд, снова посмотрел. — Ты единственный человек за последние годы, который увидел меня. Настоящего. И не испугался. Ришелье медленно поднялся, обошел стол и остановился прямо за спиной Холвила, почти касаясь его плечом. — Я испугался, — сказал он тихо. — В тот первый раз, в ресторане. Я испугался, потому что ты смотрел на меня так, словно видел насквозь. И я испугался, потому что ты красивый. Испугался, потому что захотел тебя сразу, в ту же секунду, как ты засмеялся. Холвил замер, не дыша. — И теперь? — спросил он шепотом. — Теперь я все еще боюсь, — Ришелье наклонился, и его губы оказались у самого уха Холвила, обжигая дыханием. — Но боюсь уже не тебя. Боюсь, что ты уйдешь. Боюсь, что я сделаю что-то не так. Боюсь, что спугну. — Ришелье, — Холвил повернулся на стуле, оказавшись с ним лицом к лицу. — Арман. Я здесь. Я не ушел за месяц. Я не уйду и сейчас. Ты что, не понимаешь? Я ждал. Я тоже ждал. Их взгляды встретились. В глазах Холвила плескалась зелень летнего леса, в глазах Ришелье — тьма и звезды. — Чего ты ждал? — спросил кардинал хрипло. — Тебя, — просто ответил Холвил. — Того, что ты перестанешь ходить вокруг да около. Того, что ты сделаешь шаг. Я же сказал тебе тогда, с рунами: я люблю, когда мной управляют. Когда берут инициативу. Я ждал, что ты возьмешь. Ришелье выдохнул — судорожно, словно сбрасывая оковы. И шагнул вперед, сокращая последние сантиметры. Поцелуй был не похож на первый — тот, в магазине, был пробой, вопросом, надеждой. Этот был ответом. Губы Ришелье — твердые, уверенные — накрыли рот Холвила, и тот застонал, вцепляясь пальцами в его пиджак, притягивая ближе, еще ближе. Кардинал целовал его жадно, глубоко, словно умирающий от жажды, добравшийся до воды. Руки его скользнули по спине, прижимая к себе, и Холвил почувствовал, как сильно бьется сердце под этой грудной клеткой — бешено, испуганно, счастливо. — Идем, — выдохнул Ришелье, отрываясь от его губ на секунду. — Идем в дом. Холвил кивнул, не в силах говорить. Ришелье взял его за руку и повел внутрь, прочь с террасы, сквозь высокие двери, в полумрак особняка. Спальня кардинала оказалась огромной, с высоченным потолком, с камином, в котором уже горел огонь (июльским вечером огонь казался безумством, но безумство это было прекрасным), с кроватью под балдахином — темного дерева, с тяжелыми бархатными покрывалами. Ришелье закрыл дверь и прислонился к ней спиной, глядя на Холвила. — Ты хочешь? — спросил он. — Только честно. Если нет — мы просто ляжем спать. Я подожду еще. Холвил посмотрел на него — на этого великого человека, кардинала, политика, интригана, стоящего у дверей собственной спальни и дрожащего от желания и страха получить отказ. — Идиот, — сказал он ласково. — Идиот ты, Арман. И сам шагнул к нему, сам потянулся к пуговицам его рубашки. Дальше все было как в тумане — сладком, горячем, тягучем. Ришелье раздевал его медленно, благоговейно, словно совершал таинство. Касался губами ключиц, шеи, плеч. Шептал что-то неразборчивое — то ли молитвы, то ли проклятия, то ли просто имя Холвила, снова и снова. Холвил отвечал ему тем же — дрожал под его руками, выгибался навстречу, кусал губы, чтобы не закричать слишком рано. Амулеты на его шее позвякивали при каждом движении, и этот звук — языческий, древний — смешивался с запахом ладана, которым, казалось, пропитаны стены. — Ты прекрасен, — выдохнул Ришелье, глядя на него сверху вниз, когда они наконец оказались в постели, обнаженные, беззащитные, настоящие. — Ты как те ангелы с фресок. Только живой. Только мой. — Я ничей, — возразил Холвил, глядя ему в глаза. — Я сам по себе. Но сейчас... сейчас я с тобой. Этого достаточно? — Этого более чем достаточно, — ответил Ришелье, накрывая его тело своим. Огонь в камине плясал, отбрасывая тени на балдахин. За окном шелестел сад, пахло розами и приближающейся грозой. А в постели кардинала двое мужчин — сорок три года и двадцать, власть и свобода, лед и пламя — наконец перестали бороться друг с другом и сдались. Когда все закончилось — а закончилось это не скоро, Холвил потерял счет времени, растворившись в прикосновениях, поцелуях и тихих, сорванных стонах, — они лежали в темноте, переплетясь ногами, слушая дыхание друг друга. — Я люблю тебя, — сказал вдруг Ришелье в тишину. Голос его звучал ровно, но Холвил чувствовал, как дрожит его рука на его талии. — Я не должен был этого говорить. Это глупо, опасно, не вовремя. Но я люблю тебя. Холвил повернул голову, посмотрел на него в полумраке. Улыбнулся — той самой, кривоватой, дерзкой улыбкой. — Знаю, — сказал он. — Я тоже тебя. Хотя ты и идиот. Ришелье усмехнулся, притянул его ближе, поцеловал в макушку. — Какой же ты невыносимый. — Я знаю. — Холвил зевнул, устраиваясь поудобнее. — Мне говорили. Гроза наконец разразилась за окном — хлынул дождь, теплый, июльский, щедрый. Где-то вдалеке заворчал гром. А в особняке кардинала Ришелье было тихо и тепло, и двое мужчин засыпали в объятиях друг друга, впервые за долгое время чувствуя себя дома. Гамлет, оставленный в магазине на попечение Рошфора, каркнул во сне и перевернулся на другой бок, прижимаясь к чучелу подруги, которое Холвил все-таки купил — дорогое, из музея, с настоящими перьями. Ворону снились скалы и море, и он был счастлив. Как и его хозяин. Как и кардинал. Как и Париж за окном, умытый дождем и готовый к новому дню.