Вальс с адом

Июль пролетел, как одно мгновение, но в то же время растянулся в бесконечность — именно так измеряется время, когда каждый день начинается с улыбки, обращенной к человеку, лежащему рядом. Август вступил в свои права, облив Париж золотом и ленью. Город, словно огромный, утомленный жарой зверь, растянулся на берегах Сены и лениво щурился на солнце, изредка вздрагивая от набегающих облаков. Воздух сделался густым и тягучим и даже вездесущие туристы, казалось, двигались медленнее, подчиняясь общему ритму летнего оцепенения. После той ночи в особняке что-то неуловимо изменилось. Исчезла настороженность, с которой они обходили друг друга первый месяц. Исчезло напряжение — то липкое, невысказанное, висящее в воздухе между ними. Осталась только легкость. И тяга. И какое-то пугающее, непривычное счастье. Холвил все чаще оставался ночевать в Сен-Жермене. После закрытия лавки он садился в метро (Ришелье предлагал машину, но парень отказывался — «не хватало еще, чтобы меня, как какую-нибудь содержанку, развозили по особнякам») и ехал к нему. Иногда с Гамлетом на плече — ворон полюбил кардинальский сад и часами сидел на старом дубе, каркая на прохожих и строя планы по захвату местных голубей. Парень ловил себя на том, что утром, открывая глаза, первым делом ищет взглядом не Гамлета, а Ришелье. Мужчина обычно уже не спал — привычка вставать с рассветом въелась за десятилетия намертво, — и сидел в кресле у окна с чашкой кофе и бумагами. Но стоило Холвилу пошевелиться, как кардинал поднимал голову, и во взгляде его появлялось такое тепло, от которого у парня перехватывало дыхание. — Ты похож на кота, — сказал как-то Ришелье, глядя, как юноша жмурится на солнце, выбираясь из-под одеяла. — Довольного, наглого и совершенно точно знающего, что миска с рыбой появится по первому требованию. — Я знаю, где лежит рыба, — парировал Холвил, потягиваясь так, что позвонки хрустнули. — И умею открывать холодильник. Так что не обольщайся, Арман. Я с тобой не из-за еды. — А из-за чего же? Холвил помолчал, глядя на него из-под спутанных пепельных волос. Потом улыбнулся — той самой, кривоватой, от которой у Ришелье слабели колени даже после всего, что было между ними. — Из-за того, что ты единственный, с кем не страшно молчать. И не страшно говорить. Это дорогого стоит. Магазинчик «Хельхейм» жил своей жизнью. К удивлению Холвила, многие из тех, кого Рошфор пригнал почти силой, возвращались снова. Сами. Платили. Советовали знакомым. Какая-то дама в шелках, которой он нагадал возвращение бывшего-идиота, действительно помирилась с этим бывшим и теперь таскала в лавку всех подруг — «пусть этот мальчик посмотрит, что у вас в рунах, они у него правду говорят, я проверяла». Толстяк в дорогом костюме, которого атаковал Гамлет, прикупил три амулета «от сглазу» и теперь заглядывал каждую неделю — то за свечами, то просто поболтать. Молодой банкир, страдающий бессонницей, исправно заказывал травяные сборы и каждый раз просил погадать на любовь. Денег стало хватать. Не на роскошь, но на аренду, еду и даже на то, чтобы откладывать немного «на черный день» (хотя Холвил предпочитал называть это «на день, когда руны взбесятся и придется бежать в горы»). Чувство независимости, которое давали эти деньги, грело душу сильнее любых подарков. Хотя подарки Ришелье он тоже принимал — научился принимать, не чувствуя себя обязанным, потому что кардинал дарил не для того, чтобы купить, а для того, чтобы порадовать. И всё же главное, что он чувствовал, просыпаясь по утрам в постели мужчины, — это не деньги. Это было чувство нужности. Чувство, что ты не один. Что есть кто-то, кто вдохнет запах твоих волос, даже если ты еще не проснулся. Кто оставит записку на тумбочке: «Уехал по делам. Кофе в термосе. Не смей кормить Гамлета моим завтраком, он и так слишком жирный». Кто будет ждать вечером, уставший после совещаний, но с улыбкой, от которой у Холвила подкашиваются колени. Они ужинали вместе, разговаривали, спорили до хрипоты о политике и религии, о рунах и догматах, о свободе и власти. А потом ложились в постель — и мир переставал существовать, сжимаясь до размеров их тел, их дыхания, их имен, которые они шептали друг другу в темноте. Это пленяло. И пугало. Одновременно. Ришелье чувствовал то же самое. Года одиночества — сознательного, выстраданного, необходимого для выживания, — рухнули в одно мгновение. Он ловил себя на том, что смотрит на часы в ожидании вечера. Что покупает лавандовый сироп, потому что тот закончился в холодильнике. Что разговаривает с вороном, когда Холвил задерживается. Его люди, привыкшие к ледяному, непроницаемому кардиналу, начали подозревать неладное. Он стал чуть мягче. Чуть рассеяннее. Чуть чаще смотрел в телефон с улыбкой, которую тут же прятал, если кто-то входил. Рошфор ржал в открытую. В тот день совещание выдалось особенно мерзким. Европейские партнеры, как всегда, пытались продавить невыгодные условия, свои, как всегда, торговались хуже базарных бабок, а Ватикан, как всегда, слал запросы, на которые невозможно ответить дипломатично. Ришелье вышел из офиса с таким видом, что секретарша перекрестилась и спряталась под стол. Он посмотрел на часы. Половина седьмого вечера. Солнце еще высоко — август баловал Париж последними теплыми днями. — В Маре, — бросил он водителю, усаживаясь на заднее сиденье. — К магазину «Хельхейм». Машина плавно тронулась. Ришелье откинул голову на подголовник, закрыл глаза — и вдруг понял, что улыбается. Просто от мысли, что через двадцать минут увидит это наглое, прекрасное, невозможное создание. Магазинчик встретил его запахом полыни и лаванды, звоном колокольчика и карканьем Гамлета, который, завидев Ришелье, немедленно перелетел ему на плечо. Ворон за последние месяцы проникся к кардиналу сложными чувствами: с одной стороны, он отбирал хозяина, с другой — приносил вкусное мясо и позволял сидеть на дорогих пиджаках, не прогоняя. Гамлет выбрал тактику осторожного нейтралитета с уклоном в сотрудничество. — Опять ты, — проворчал Ришелье, но рука сама потянулась в карман за заранее припасенным кусочком сыра. Птица  довольно схарчила подношение и вернулась на свой насест. Холвил стоял за прилавком, перебирая руны. Увидев кардинала, он улыбнулся. — О, какие люди, — пропел парень, откладывая камни. — И без охраны, без свиты, без предупреждения? Кардинал, вы рискуете. А вдруг у меня тут тайный языческий шабаш? — Тогда я тем более вовремя, — парировал Ришелье, подходя ближе и касаясь губами его виска — так, между прочим, словно имел право. — Успею разогнать, пока не начали приносить жертвы. — Жертвы уже принесены, — Холвил кивнул на пустую коробку из-под пиццы в углу. — Ты как раз к шабашу доедания холодной еды. Будешь? — Я по делу, — мужчина обошел прилавок и встал рядом, почти вплотную. — Хочу предложить тебе кое-что. — Интригует, — парень приподнял бровь. — Если это очередной способ подсунуть мне денег через третьих лиц, то учти — Рошфор уже засветился, клиенты стали постоянными, я теперь почти богат. Так что не прокатит. — Не денег. — Ришелье взял его за руку, переплел их пальцы. — Прогулку. По набережной. Вечернюю. С видом на Эйфелеву башню и обязательной порцией сладкого, потому что ты слишком мало ешь и слишком много работаешь. Холвил посмотрел на него долгим взглядом. В зеленых глазах плескалось что-то теплое, почти уязвимое. — Ты заехал за мной после работы. Чтобы просто погулять. — Это был не вопрос, утверждение. — Да. — Кардинал Ришелье, который управляет половиной Франции и частью Ватикана, заехал за мальчишкой-оккультистом, чтобы кормить его сладким на набережной. — Именно. — Боги, — Холвил улыбнулся — открыто, по-детски, без тени своей обычной колючести. — Подожди пять минут, закрою лавку. Ришелье кивнул и отошел к полкам, делая вид, что рассматривает амулеты. На самом деле он смотрел, как парень двигается — легко, словно танцуя — собирает руны, тушит свечи, говорит что-то Гамлету, который недовольно каркает, оставшись без компании. Пепельные волосы рассыпаны по плечам, длинные пальцы порхают, амулеты на груди позвякивают при каждом движении. — Идем, — сказал Холвил, накидывая на плечо легкую сумку. — Гамлет, не скучай. Если что, вон там корм, вон там вода, а вон там твоя невеста-чучело, развлекайся. Ворон каркнул что-то явно неприличное. Улицы Маре дышали вечерней прохладой. Солнце уже клонилось к закату, окрашивая старые здания в золотисто-розовые тона. Пахло хлебом из пекарен, духами прохожих и пылью — обычный парижский вечер, прекрасный в своей обыденности. Холвил шел рядом, чуть касаясь плечом локтя Ришелье. На нем была простая льняная рубашка цвета слоновой кости, распахнутая на груди так, что амулеты были хорошо видны. Черные джинсы облегали длинные ноги, на ступнях — легкие парусиновые туфли без носков. Пепельные волосы рассыпались по плечам, и ветер играл с ними, как с живыми. Ришелье смотрел на него и не мог насмотреться. — Смотри по сторонам, а то в фонарь врежешься, — прокомментировал Холвил, не поворачивая головы. — Я чувствую твой взгляд кожей. И это приятно, но фонари не резиновые. — Я смотрю, потому что ты красивый, — спокойно ответил мужчина. — И имею на это полное право. Мы спим вместе уже месяц, если ты не забыл. — О, мы спим вместе, — протянул Холвил с усмешкой. — Интересная формулировка. Термин «спим» подразумевает именно сон? Или то, чем мы занимаемся перед сном, тоже входит в это понятие? Ришелье открыл было рот для ответной колкости, но в этот момент не смог ничего придумать – слишком было красиво.  Они медленно шли пешком — до набережной было минут двадцать неспешным шагом. Узкие улочки Маре сменялись более широкими бульварами, дома становились выше и наряднее, воздух — свежее. Пахло вечерней прохладой, цветами из чьих-то окон и, конечно, хлебом — Париж никогда не переставал пахнуть хлебом. У маленькой булочной с кремовой вывеской кардинал остановился. — Стой здесь, — скомандовал он и скрылся за дверью, а Холвил остался ждать на тротуаре, переминаясь с ноги на ногу и разглядывая прохожих. Через минуту он вышел с бумажным пакетом, из которого торчал золотистый круассан, и торжественно вручил его Холвилу. — Это тебе. С клубничным вареньем, как ты любишь. И не смей говорить, что не голоден, я слышал, как у тебя урчало в животе, когда ты закрывал лавку. Парень взял круассан, поднес к лицу, вдохнул запах. В зеленых глазах мелькнуло что-то сложное — удивление, нежность, легкое раздражение на самого себя за эту нежность. — Ты что, решил меня откормить? — спросил парень, но руки уже сами тянулись чтобы отломить кусок хрустящей выпечки и, не думая, запихнуть в рот. — Я решил тебя побаловать, — поправил Ришелье. — Есть разница. В первом случае — забота о здоровье, во втором — о душе. Твоя душа, кажется, просила клубники. — Моя душа просила, чтобы ты перестал быть таким... — Холвил запнулся, подыскивая слово. — Таким? — Таким идеальным. Это раздражает. Ришелье ничего не сказал, усмехаясь в усы. Только взял его за руку и повел дальше, к набережной. Сена в августе — это отдельный вид искусства. Вода переливается золотом заката, по ней скользят прогулочные катера, с мостов доносится музыка уличных музыкантов, и весь город, кажется, высыпал на набережные, чтобы поймать последнее тепло перед осенью. Они шли медленно, останавливаясь у каждого парапета. Холвил жевал круассан, иногда протягивая кусочки Ришелье, тот послушно открывал рот и жевал, хотя вообще-то терпеть не мог есть на ходу. У одного из мостов, где перила были особенно широкими и удобными, Холвил вдруг остановился и прислонился к ним, глядя на воду. — Смотри, — сказал он, показывая вниз. У самой кромки воды кружили чайки — нахальные, вечно голодные, готовые выхватить еду прямо из рук. Парень отломил кусок круассана и протянул на ладони. — Иди сюда, мелюзга, — позвал он тихо. Первая чайка — самая смелая — спикировала, схватила кусок и унеслась. За ней вторая, третья. Холвил смеялся, подставляя ладонь снова и снова, и птицы кружили вокруг него, как белые призраки, и вечерний свет падал на его лицо, и амулеты позвякивали, и это было так прекрасно, что у Ришелье защемило сердце. Он подошел сзади, обнял одной рукой за талию, прижимая к себе, а вторую руку — с зажатым в ней куском круассана — протянул к птицам.  — Смотри, — прошептал мужчина на ухо парню. — Они и ко мне летят. Боятся, но летят. Чайки заметались, не понимая, кому доверять больше, но любопытство и жадность победили. Одна серая разбойница спикировала и схватила угощение с ладони кардинала, едва не задев клювом фалангу. — Осторожнее, — засмеялся Холвил, откидывая голову ему на плечо. — А то откусит тебе палец. Будешь потом без пальца, некрасиво. — Без пальца, но с тобой, — парировал Ришелье, утыкаясь носом в его волосы. — Я согласен на любые жертвы. Они стояли так долго, кормя чаек. Птицы доели круассан и улетели искать другие мишени. Солнце почти село, небо из золотого стало багровым, потом синим, и на этом фоне вдруг вспыхнули огни — Эйфелева башня зажглась тысячами ламп, рассыпая свет по реке, по набережной, по их лицам. Ветер с реки усиливался, принося запах воды, тины и чего-то еще, неуловимого. Холвил поежился — рубашка была тонкой, льняной, от холода не спасала. — Замерз? — спросил Ришелье, чувствуя, как парень дрожит в его объятиях. — Немного, — признался тот. — Ткань легкая, а ветер достаточно... Мужчина не дал ему договорить. Он снял пиджак — простой, летний, из тончайшей шерсти — и накинул на плечи Холвила. Юноша попытался возразить, но кардинал только прижал пальцы к его губам. — Молчи. Я не замерзну. А ты заболеешь, и кто тогда будет кормить моего ворона? — Твоего ворона? — фыркнул Хол, но пиджак не снял. Наоборот, запахнулся поплотнее, уткнулся носом в воротник. И замер. Пиджак пах дорогим парфюмом — тем самым, сандалом и бергамотом, который Ришелье носил всегда. И ладаном. Тем тонким, едва уловимым запахом, который въелся в его одежду. И еще — самим мужчиной. Теплом его тела, его кожей, его присутствием. Для Холвила это были самые вкусные запахи на свете. — Ты пахнешь домом, — сказал он тихо, не оборачиваясь. — Что? — не расслышал Ришелье. — Ничего, — Холвил взял его за руку, сжал пальцы. — Пойдем. Я есть хочу. Ты обещал сладкое. Они прошли еще немного вдоль набережной, пока не наткнулись на открытый ресторанчик — с плетеными креслами, свечами на столах и видом на Сену и башню. Ришелье выбрал столик у самого парапета. Помог Холвилу сесть, сам устроился напротив. Парень все еще был в его пиджаке — огромном на его худых плечах, смешно свисающем, и он придерживал его пальцами, словно боялся, что одежда свалится. Официант принес меню, зажег свечу, исчез. — Заказывай что хочешь, — Ришелье смотрел на Холвила через пламя свечи. — Сегодня я угощаю, и никаких возражений. — А если я закажу самое дорогое? — Заказывай. Я кардинал, а не нищий. — А если я закажу омара и черную икру? — Заказывай. — А если я закажу... — Хол, — перебил Ришелье тихо. — Я хочу тебя баловать. Позволь мне. Холвил замолчал, глядя на него. В зеленых глазах плясали отблески свечи. — Ты невозможный, — сказал он наконец. — Ладно. Тогда я буду омара. И десерт. Самый сладкий. И клубнику. Они заказали. И ели, и болтали, и смеялись. Ришелье рассказывал про совещание, изображая европейских партнеров с таким сарказмом, что парень давился вином. Холвил рассказывал про новых клиентов — про даму, которая ходила гадать на бывшего; про толстяка, который подружился с Гамлетом и теперь приносит ворону орешки; про банкира, который наконец нашел девушку и теперь ходит благодарить. — Я же говорил, руны не врут, — заметил Холвил, отправляя в рот кусок омара. — Я ему еще в первый раз сказал: перестань ждать у моря погоды, иди в люди. Он пошел. И нашел. — Ты колдун, — усмехнулся Ришелье. — Я просто читаю знаки, — пожал плечами парень. — И людей. Это не магия, это внимательность. Но людям приятнее думать, что это магия. Принесли десерт — воздушное суфле со свежей клубникой и горой взбитых сливок. Холвил с энтузиазмом набросился на него, и через минуту на его верхней губе красовалось белое пятнышко. Ришелье смотрел на это с умилением, которого сам от себя не ожидал. — У тебя сливки, — сказал он, кивая. — Где? — Холвил провел языком по губам, но промахнулся. — Дай я. Кардинал потянулся через стол, взял салфетку — но в последний момент отбросил ее и провел большим пальцем по губе парня, стирая сливки. Задержался на мгновение дольше, чем нужно. И, не отнимая руки, наклонился и поцеловал его. Поцелуй был легким, почти невесомым — просто касание губ. Но в нем было столько нежности, что у Холвила перехватило дыхание. — Доедай — сказал Ришелье, отстраняясь. — И поедем. Они расплатились и вышли из ресторанчика. На Париж уже опустилась ночь, теплая, звездная, пахнущая рекой и цветами. Набережная опустела, только влюбленные парочки сидели на скамейках да редкие прохожие спешили по делам. Кардинал взял парня за руку и повел к машине — черному «Мерседесу», терпеливо ждавшему у обочины. — Мы куда? — спросил Холвил, хотя уже знал ответ. — Ко мне, — коротко ответил Ришелье. Это был не вопрос, не предложение. Это была констатация факта. — Я не спрашиваю, Хол. Я везу тебя домой. Холвил моргнул, потом улыбнулся — медленно, довольно, чуть хищно. — Командуешь? — Командую. — А если я не согласен? — Ты согласен, — усмехнулся Ришелье. — Я вижу. Он открыл дверь, помог парню сесть, сам обошел машину и устроился рядом. Водитель тронулся, и Париж поплыл за окнами — огни, мосты, дома, деревья. Холвил сидел, уткнувшись носом в пиджак Ришелье, который так и не снял, и думал о том, что всего полтора месяца назад он был один. Совсем один. С вороном и рунами. А теперь у него есть этот мужчина — властный, нежный, невозможный, который покупает ему круассаны, кормит с руки чаек и смотрит так, словно Холвил — самое ценное, что есть в его жизни. — О чем думаешь? — спросил Ришелье, обнимая его за плечи и притягивая ближе. — О том, — ответил Хол, — что руны не врут. Они сказали тогда, в ресторане, что будет интересно. Они даже не представляли, насколько. Ришелье усмехнулся и поцеловал его в макушку. — Я тоже не представлял, — сказал он тихо. — Много лет не представлял, что такое возможно. Машина свернула в знакомый переулок, к кованым воротам, увитым плющом. Ворота бесшумно открылись, пропуская их в сад, в особняк, в ночь. Гамлет, оставленный в магазине, каркнул во сне, прижимаясь к чучелу подруги. Ему снились скалы и море, и хозяин, и тот странный человек, от которого пахнет ладаном и который всегда приносит что-то вкусное. Хороший человек. Свой.