Вальс с адом

Утро в особняке Ришелье начиналось не так, как утро где-либо еще. Здесь не было спешки, не было суеты, не было этого дурацкого городского ритма, заставляющего людей вскакивать по будильнику и бежать куда-то сломя голову. Здесь время текло медленно, тягуче, как хороший мед, и Холвил, привыкший к вечной гонке за арендной платой и клиентами, никак не мог к этому привыкнуть. В это конкретное утро он и не пытался. За окнами спальни шумел сад — август уже перевалил за середину, листва начинала чуть золотиться по краям, но солнце все еще грело по-летнему щедро. Лучи пробивались сквозь тяжелые шторы, рисовали золотые полосы на паркете, на кровати, на разбросанной одежде, на них самих — двоих, переплетенных ногами и дыханием. Ришелье проснулся первым, как всегда. Привычку рано вставать не мог отменить даже Холвил, спящий на его плече с выражением полного блаженства на лице. Пепельные ресницы лежали на бледных щеках, губы чуть приоткрыты, амулеты на груди тихонько позвякивали при каждом вздохе. Кардинал смотрел на него и думал о том, что это, наверное, и есть счастье. То самое, о котором пишут в глупых романах и которое он всегда считал выдумкой. — Я чувствую твой взгляд, — пробормотал парень, не открывая глаз. — Ты смотришь на меня, как кот на сметану. Имей совесть, дай человеку доспать. — Уже десять утра, — невозмутимо ответил мужчина, поглаживая большим пальцем его плечо. — Ты проспал полжизни. — Я проспал всего ничего, — Холвил приоткрыл один глаз, зеленый, насмешливый. — А ты, между прочим, обещал, что сегодня выходной. Что мы никуда не бежим. Что будем валяться в постели хоть до вечера. — Я обещал, — согласился Ришелье. — Я всегда держу слово. Но в понятие «валяться» я вкладываю несколько иной смысл, нежели просто лежать пластом и пускать слюни в подушку. — Я не пускаю слюни! — возмутился Холвил, окончательно просыпаясь. — Пускаешь. — Ришелье наклонился и поцеловал его в уголок губ. — Но тебе идет. — Льстец, — хмыкнул Холвил, но по тому, как он потянулся, прижимаясь к теплому телу кардинала, было ясно — комплимент принят. — И какой же иной смысл подразумевает его преосвященство? Чтобы я встал и приготовил тебе завтрак? Так я по утрам готовлю только руны, и то не сразу. — Я хочу, — Ришелье провел губами по его шее, чуть касаясь, дразня, — чтобы мы обсудили... некоторые вопросы, требующие немедленного внимания. — Вопросы? — Холвил повернул голову, и теперь их лица были в сантиметре друг от друга. В зеленых глазах блестел азарт. — Какие такие вопросы могут требовать немедленного внимания в воскресенье утром, когда на улице солнце, у тебя выходной, а я впервые за месяц решил не бежать в лавку с утра пораньше? — Вопросы, — Ришелье положил ладонь ему на талию, медленно повел вниз, — физиологического характера. Связанные с кровообращением. С выработкой эндорфинов. С необходимостью начать день правильно. — О, так ты о сексе, — Холвил картинно закатил глаза. — А я-то думал, ты собрался обсудить со мной геополитическую ситуацию в Европе или последние новости из Ватикана. А ты всего-то хочешь меня соблазнить. — Я хочу тебя, — поправил Ришелье, и в голосе его вдруг исчезла ирония, осталась только хриплая, обнаженная нежность. — Всего. Каждое утро. Каждую ночь. Всегда. Холвил замер на мгновение, глядя в эти темные, бездонные глаза. Потом улыбнулся.  — Ну надо же, — тихо сказал он. — Ладно, уговорил. Но если твои физиологические вопросы займут больше часа, я буду требовать компенсацию в виде круассанов с клубничным вареньем. И кофе с лавандовым сиропом. Двойного. — Идет, — выдохнул Ришелье, накрывая его губы своими в лёгком касании. Холвил фыркнул, но тут же потянулся за поцелуем, углубляя его, запуская пальцы в волосы кардинала — тяжелые, слегка волнистые, идеально уложенные даже после сна, надо же. Поцелуй был долгим, глубоким, обещающим — и, судя по тому, как руки Холвила сами собой вцепились в плечи кардинала, а тело выгнулось навстречу, обещание это принималось с благодарностью. — Знаешь, — иронично прошептал парень между поцелуями, — если ты будешь меня так отвлекать каждое утро, я вообще никогда не встану. Разорю свою лавку. Гамлет умрет с голоду. Клиенты проклянут меня всеми известными богами. — Я куплю Гамлету завод по производству сыра, — пообещал Ришелье, спускаясь губами к его шее. — Клиентов я и так тебе обеспечил. А лавка... лавка подождет. — Арман, — выдохнул Холвил, запрокидывая голову, открывая доступ к горлу, — ты невыносим. Ты просто... Договорить он не успел. Резкая, настойчивая трель телефона ворвалась в спальню, как холодный сквозняк. Дзынь-дзынь-дзынь-дзынь-дзынь. Ришелье замер. Холвил замер тоже. Телефон надрывался на тумбочке, вибрируя и подпрыгивая на полированной поверхности. — Игнорируй, — выдохнул Ришелье, возвращаясь к прерванному занятию. — Ммм... — Холвил уже почти согласился, но телефон зазвонил снова. И снова. И снова. — Он не унимается, — заметил Холвил, когда они на секунду оторвались друг от друга, чтобы перевести дыхание. — Сбрось. — Ты ближе. Дзынь-дзынь-дзынь-дзынь-дзынь. Ришелье, не размыкая объятий, вслепую потянулся к тумбочке, нашарил телефон и нажал отбой. — Вот и все, — сказал он, возвращая руку на талию Холвила. — На чем мы остановились? — На том, что ты хотел мне продемонстрировать свои достижения в области физиологии, — напомнил Холвил, улыбаясь ему в губы. — И, надо сказать, я уже начинал проникаться... Дзынь-дзынь-дзынь-дзынь-дзынь. — Да что ж такое! — простонал Ришелье, нащупывая телефон и припечатывая к нему ладонь, пытаясь попасть в кнопку ответа. — Кто там настолько обнаглел, что… Да! — рявкнул он в трубку голосом, не предвещающим ничего хорошего. — Ого, — раздался на том конце насмешливый, но с какими-то странными нотками голос Рошфора. — Я, кажется, очень вовремя. Или очень не вовремя? Судя по интонации — скорее второе. — Шарль, — выдохнул Ришелье, садясь в кровати и прикрывая глаза ладонью. — Ты звонишь мне в... — он глянул на часы, — в десять утра. Пять раз подряд. Ты понимаешь, что за это можно и в тюрьму отправиться? На постоянное место жительства? — Понимаю, — голос Рошфора вдруг потерял свою обычную игривость. — Арман, я ищу Хола. Его лавка закрыта, на двери записка: «Хозяин смертельно болен. Если что — спросите Гамлета». Гамлет сидит на прилавке и каркает так, будто хоронит меня заживо. Я звонил ему — телефон недоступен. Я подумал, что он у тебя. Скажи, что он у тебя. И что с ним все в порядке. Ришелье покосился на Холвила, который, заслышав свое имя, приподнялся на локте и теперь с интересом прислушивался к разговору. — Он у меня, — сказал кардинал. — С ним все в порядке. Если не считать того, что он только что лишился утреннего кофе и завтрака, потому что какой-то настырный тип... — Передай ему спасибо за записку, — перебил Рошфор. — «Смертельно болен» — это гениально. Я чуть инфаркт не получил. — Шарль, — голос Ришелье стал серьезным. — Что случилось? Ты никогда не звонишь просто так. И уж тем более не ищешь Хола с утра пораньше. Пауза. В трубке слышалось только дыхание Рошфора — неровное, сбитое. — Камилла, — сказал он наконец коротко. — Неделю молчит. Не отвечает. Сбрасывает звонки. Я... — Он замолчал, подбирая слова. — Арман, я не знаю, что делать. Ришелье посмотрел на Холвила. Тот уже сел в кровати, настороженный и внимательный. — Приезжай, — сказал кардинал коротко. — Через час. Обсудим. — Я не хочу мешать... — Рошфор. Приезжай. Мы подождем, — отрезал Ришелье. — Это важно. И, Шарль... возьми такси. Ты в таком состоянии не должен садиться за руль. Он отключился и отбросил телефон в сторону. Повернулся к Холвилу. — Ну вот, — сказал он с кривой усмешкой. — Физиологические вопросы откладываются. Холвил уже не лежал — он сидел в постели, поджав ноги, и вид у него был самый решительный. — Что случилось? — спросил Холвил, касаясь его руки. — У Рошфора проблемы с той девушкой, — Ришелье повернулся к нему. — Камилла. Она замолчала. Он в отчаянии, хотя виду не показывает. — Бедный Шарль, — сказал тихо парень. — Я же ему говорил — не дави. А он, видимо, не выдержал. Мужчины, что с вас взять. — Эй, — возмутился Ришелье. — Я, между прочим, не давил. Я месяц ходил вокруг тебя кругами, боялся дышать. — Ты — исключение, — Холвил чмокнул его в нос. — Подтверждающее правило. Ладно, вставай. Надо встречать гостя. И, Арман... — Он посмотрел на кардинала серьезно. — У тебя есть знакомые психиатры? На всякий случай? Шарль мне нужен живым и здоровым. — У меня есть знакомые кардиналы, — парировал Ришелье, выбираясь из постели. — Они пострашнее психиатров. Рошфор появился ровно через час — ни минутой раньше, ни минутой позже. Он влетел в гостиную особняка, как ураган, но ураган уставший и потрепанный жизнью. — Виски есть? — спросил Шарль вместо приветствия, падая в кресло. — Есть. И кофе есть. И даже вода есть, — Ришелье, уже одетый в домашний халат (небрежная роскошь, которая шла ему невероятно), указал на столик с напитками. — Выбирай. Холвил, устроившийся на диване с ногами, в одной из рубашек Ришелье — огромной на нем, смешно свисающей с плеча, — с любопытством разглядывал Рошфора. — Выглядишь паршиво, — констатировал парень. — Даже хуже, чем кардинал в день нашего знакомства. А он тогда был готов метать молнии. — Спасибо за поддержку, — Рошфор плеснул себе виски, залпом выпил, поморщился. — Камилла. Она... — Он замолчал, уставившись в пустой стакан. — Рассказывай, — мягко сказал Холвил. — Мы слушаем. И Рошфор рассказал. Про письмо, которое он написал после совета Холвила. Про то, как Камилла ответила — не сразу, через три дня, но ответила таким теплым, таким искренним письмом, что у него сердце остановилось. Про то, как они обменялись еще парой посланий — настоящих, бумажных, с запахом чернил и бумаги. Про то, как он решил, что пора двигаться дальше, и написал ей, что хочет встретиться, поговорить, попробовать начать все сначала. И про тишину. Неделя тишины. Неотвеченные звонки. Сброшенные вызовы. Игнор в мессенджерах. И это чувство, что ты падаешь в пропасть, а дна все нет и нет. — Я не понимаю, — закончил он, глядя в одну точку. — Что я сделал не так? Напугал? Сказал что-то не то? Может, она вообще никогда меня не хотела, а просто играла? Ришелье молчал, давая выговориться. Холвил тоже молчал, но глаза его — зеленые, внимательные — не отрывались от Рошфора. — Шарль, — сказал он наконец тихо. — Ты дурак. — Спасибо, — огрызнулся Рошфор. — Я это и без тебя знаю. — Нет, ты не понимаешь. — Холвил подался вперед, и рубашка сползла еще с одного плеча, открывая ключицу. — Ты думаешь, что дело в тебе. А дело, скорее всего, в ней. Она боится. Боится так же, как боялся я. Что ты слишком хорош, слишком успешен, слишком... недосягаем. А она — простая библиотекарь. Что из этого получится? Только боль. Рошфор замер. — Откуда ты... — Я читал ее руны, — соврал Холвил легко и изящно. — Ладно, не читал. Но я знаю таких людей. Я сам такой. И поверь: если она молчит, это не значит, что не любит. Это значит, что боится любить. Ришелье смотрел на своего мальчика с гордостью и удивлением — тот умел видеть глубже, чем кто-либо из знакомых ему политиков. — Что мне делать? — спросил Рошфор хрипло. — А вот это уже интересный вопрос, — Холвил спустил ноги с дивана, потянулся, хрустнув позвонками. — Можно сидеть и страдать дальше. Можно написать еще одно письмо. А можно... — Он посмотрел на часы. — Можно, например, съездить в библиотеку, где она работает. Просто так. Не для разговора, а для... присутствия. Чтобы она увидела, что ты есть. Что ты не исчез. Рошфор смотрел на него, как на сумасшедшего. — Ты предлагаешь мне явиться к ней на работу? После недели молчания? — Я предлагаю тебе сделать шаг, — спокойно ответил Холвил. — Не навязчивый. Не требовательный. Просто быть рядом. А дальше — посмотрим. — Он поднялся, запахивая рубашку. — А мне нужно в лавку. Гамлет, наверное, уже все полки разнес от тоски. Арман, я вечером вернусь? Ришелье кивнул, поймал его за руку, притянул к себе и поцеловал — долго, нежно, не обращая внимания на присутствие Рошфора. — Иди, — сказал он, отпуская. — И будь осторожен. — Я всегда осторожен, — фыркнул Холвил. — Особенно когда лезу в чужие любовные дела. И выскользнул за дверь, оставив после себя запах лаванды и полыни. Центральная библиотека Парижа встретила Холвила запахом бумаги, тишины и старой пыли. Он любил этот запах — он напоминал ему о древних манускриптах, о «Старшей Эдде», о тех временах, когда книги были настоящим сокровищем, а не просто файлами в планшете. Он прошел в читальный зал, огляделся. За высокой стойкой, уткнувшись в компьютер, сидела девушка. Лет двадцать пять, темные волосы собраны в небрежный пучок, из которого выбиваются непослушные пряди, очки в тонкой оправе, под которыми угадываются живые, насмешливые глаза. На ней была простая белая блузка и строгая юбка, но сидело это все с какой-то небрежной элегантностью, словно она надела первое, что попалось под руку, и попала в точку. Камилла. Холвил подошел к стойке, облокотился на нее с видом завсегдатая. — Здравствуйте, — сказал он, включая все свое обаяние. — Мне нужна помощь. Девушка подняла голову, и он увидел ее глаза — карие, с золотыми искорками, умные и чуть настороженные. — Слушаю, — ответила она. Голос у нее оказался низкий, чуть хрипловатый — такой голос бывает у людей, которые много молчат, но когда говорят, их хочется слушать. — Мне нужны книги по скандинавской мифологии, — Холвил улыбнулся самой невинной улыбкой. — Для научной работы. — Раздел 293, — автоматически ответила Камилла. — Третья полка слева. Есть Эдда в переводе Корсуна, есть современные исследования, есть... — А что вы посоветуете для начинающего? — перебил Холвил, глядя на нее в упор. — Я, знаете ли, только вхожу в тему. Боюсь запутаться во всех этих ванах, асах и прочих троллях. Камилла приподняла бровь. В ее взгляде мелькнуло что-то похожее на интерес. — Для начинающего я бы посоветовала сначала Эдду. А потом — Гримма. А потом — если не отвалится голова — можно и в современные исследования нырнуть. — Она помолчала. — А с какой целью интересуетесь? Просто так или для чего-то конкретного? — Для жизни, — честно ответил Холвил. — Я, знаете ли, язычник. Северная традиция. Гадаю на рунах, держу лавку в Маре. А тут клиенты замучили вопросами, надо освежить знания. Камилла смотрела на него долго, оценивающе. Потом вдруг улыбнулась — и улыбка у нее оказалась такая же, как у Холвила, кривоватая, дерзкая, чуть опасная. — Гадаете на рунах? — переспросила она. — И правду говорят? — Всегда, — кивнул Холвил. — Хотите проверить? — Хочу, — неожиданно легко согласилась Камилла. — Но не здесь. У меня перерыв через двадцать минут. Если не боитесь кофе из библиотечного автомата — можем выпить. — Не боюсь, — улыбнулся Холвил. — Я вообще смелый. Они сидели в маленьком кафе на первом этаже библиотеки, перед ними дымились два пластиковых стаканчика с жижей, которую здесь называли кофе, но Холвил мужественно пил, потому что разговор того стоил. Камилла оказалась именно такой, как он и думал: острая, как лезвие ножа, умная, начитанная, с искрометным чувством юмора и какой-то внутренней свободой, которая не сочеталась с ее строгим библиотечным образом. — Вы не похожи на библиотекаря, — сказал Холвил, допивая кофе. — А вы не похожи на язычника, — парировала она. — Скорее на ангела с фрески. Который вот-вот упадет. — Уже упал, — усмехнулся Холвил. — Давно. И теперь грешу в свое удовольствие. Она рассмеялась — открыто, звонко, запрокинув голову. — Слушайте, — сказал он вдруг, меняя тон. — Камилла. Я к вам не просто так пришел. Она замерла, насторожилась. — Рошфор, — продолжил Холвил. — Шарль. Мой друг. Который сходит по вам с ума. Камилла побледнела, потом покраснела, потом снова побледнела. — Он вас подослал? — тихо спросила она. — Нет, — парень покачал головой. — Он вообще не знает, что я здесь. Он сейчас у кардинала в особняке пьет виски и страдает. А я... я просто хочу понять. Вы его любите? Прямой вопрос повис в воздухе. Камилла смотрела в свой стакан, молчала долго, очень долго. — Люблю, — сказала она наконец еле слышно. — Но... — Но? — Но кто я такая? — она подняла голову, и в глазах ее блестели слезы, которые она яростно сдерживала. — Обычный библиотекарь. А он…. Он вращается в таких кругах, где люди вроде меня — просто обслуживающий персонал. Что у нас может быть? Месяц, два? А потом он встретит кого-то из своего мира — красивую, успешную, богатую — и я останусь с разбитым сердцем. Я не хочу так. Лучше сразу больно, чем потом невыносимо. Холвил слушал и кивал. Он понимал. Он чувствовал каждое ее слово. — Знаете, — сказал он тихо, — я тоже так думал. Про кардинала. Столько лет власти, политики, интриг. И я — мальчишка с вороном и рунами. Что у нас общего? — парень усмехнулся. — А он купил мне круассан с клубничным вареньем. И накормил чаек на набережной. И теперь я сплю в его рубашке и думаю, что это самое лучшее, что было в моей жизни. Камилла смотрела на него, и слезы уже текли по щекам, но она не вытирала их. — Вы думаете, у нас есть шанс? — Я не думаю, — Холвил взял ее за руку. — Я знаю. Руны не врут. И люди не врут, когда любят. А он любит. Поверьте мне. Я вижу. Они просидели в кафе еще час, непринужденно болтая. Камилла рассказала о своей жизни, о работе, о том, как любит старые книги и тишину читальных залов. Холвил рассказывал о Гамлете, о магазинчике, о странных клиентах. Им было легко друг с другом — той легкостью, которая бывает только у родственных душ. — Знаете что, — сказала вдруг Камилла, когда Холвил посмотрел на часы. — А поехали в вашу лавку. Я прогуляю работу. Ну ее, эту статистику. Сердце важнее. — Сердце важнее, — согласился Холвил, и они выскочили на улицу, как два заговорщика. Магазинчик встретил их полумраком, запахом полыни и лаванды и возмущенным карканьем Гамлета, который немедленно перелетел Холвилу на плечо и принялся что-то выговаривать, сердито щелкая клювом. — Прости, прости, — Холвил протянул ему кусочек сыра. — Я знаю, я злодей. Познакомься, это Камилла. Она хорошая. Гамлет покосился на девушку одним глазом, каркнул одобрительно и вернулся на свой насест. — Боже, какой красивый, — выдохнула Камилла, разглядывая ворона. — И правда говорящий? — Еще как, — подтвердил Холвил. — Но ругается только на древнеисландском. Так что не поймешь — и ладно. Она прошлась по магазинчику, разглядывая полки с книгами, мешочки с травами, кристаллы, амулеты. Остановилась у стола с рунами. — Это они? — спросила тихо. — Те, что говорят правду? — Они, — Холвил подошел ближе. — Хотите, сделаю расклад? На Шарля? Камилла помедлила, потом кивнула. — Давайте. Холвил высыпал руны на стол, перемешал их длинными пальцами, попросил Камиллу задать вопрос мысленно. Вытянул три камня, разложил в ряд. — Первая — Гебо, — сказал он, глядя на руны. — Партнерство. Равный с равным. Вторая — Вуньо. Радость, счастье, исполнение желаний. — Он поднял глаза на Камиллу, и в них плясали черти. — А третья — Ансуз. Получение вестей. Важная встреча. — Он помолчал. — Камилла, он придет. Он будет здесь. И больше никуда не уйдет. Руны так говорят. Она смотрела на камни, и в глазах ее теплилась надежда. — Вы уверены? — Я никогда не был так уверен, — улыбнулся Холвил. И в этот момент дверной колокольчик звякнул. На пороге стоял Рошфор. Он замер, увидев Камиллу. Камилла замерла, увидев его. Холвил замер, увидев их обоих, и почувствовал себя лишним, но в хорошем смысле. — Я... — начал Рошфор хрипло. — Я хотел поговорить с Холом. Без Армана. Не знал, что ты... что вы... — Я тоже не знала, что ты придешь, — ответила Камилла тихо. — Холвил сказал, что руны... — Руны, — эхом отозвался Рошфор, делая шаг вперед. — Камилла. Можно тебя на минуту? Она кивнула. Они стояли друг напротив друга в полумраке магазинчика, и воздух между ними искрил, как перед грозой. — Я не знаю, что случилось, — начал Рошфор. — Я не знаю, почему ты замолчала. Я не знаю, что я сделал не так. Но я знаю одно: я люблю тебя. И это не пройдет. Не через месяц. Не через год. Никогда. Камилла смотрела на него, и слезы текли по ее щекам, но она улыбалась. — Я боялась, — сказала она. — Боялась, что я тебе не ровня. Что ты встретишь кого-то лучше. Что я сломаюсь, когда ты уйдешь. — Я не уйду, — Рошфор шагнул еще ближе, взял ее за руки. — Слышишь? Я не уйду никогда. Ты — лучшее, что было в моей жизни. И я не собираюсь это терять. — Даже если я буду спорить с тобой по каждому поводу? — Даже если ты будешь кидаться в меня книгами. — Даже если я заставлю тебя читать вслух по вечерам? — Даже если ты заставишь меня писать любовные письма каждый день. Она засмеялась сквозь слезы и шагнула к нему сама. Рошфор обнял ее, прижал к себе, уткнулся носом в макушку. — Дурак, — прошептала она в его плечо. — Какой же ты дурак. — Я знаю, — ответил он счастливо. — Мне говорили. Холвил стоял в углу, прижимая Гамлета к груди, и чувствовал себя свидетелем чего-то очень важного и очень красивого. — Ладно, — сказал он наконец, нарушая тишину. — Я, конечно, понимаю, что тут любовь-морковь, но может, вы уже поцелуетесь, а то Гамлет нервничает? Они посмотрели на него, потом друг на друга — и расхохотались. А потом поцеловались. Долго, крепко, забыв обо всем на свете. Когда они наконец оторвались друг от друга, Камилла повернулась к Холвилу, подошла и обняла его так же крепко. — Спасибо, — сказала она в его плечо. — Ты... ты колдун. — Я просто прочитал руны, — смутился Холвил. — Ты прочитал нас, — поправила она. — Ты дал нам шанс. Рошфор подошел с другой стороны и тоже обнял его, так что Холвил оказался зажатым между ними, как бутерброд. — Скандинавская сваха, — проворчал Шарль. — Локи во плоти. — Отпустите меня, чудовища! — Ни за что, — засмеялась Камилла, чмокая его в щеку. — Трикстер, — добавил Рошфор, целуя в другую. — Наш личный трикстер. Они выпустили его наконец и, рука в руке, направились к выходу. У двери Рошфор обернулся. — Спасибо, Хол. Правда. — Идите уже, — отмахнулся Холвил. — И не вздумайте снова поссориться. Я второй раз мирить не буду. Разве что за отдельную плату. Дверь закрылась, колокольчик звякнул. Холвил остался один в тишине магазинчика, только Гамлет каркал что-то одобрительное с насеста. Он достал телефон, набрал знакомый номер. — Арман? — сказал он, и в голосе его уже клокотал смех. — Ты не поверишь, что сейчас было. — Рассказывай, — голос Ришелье в трубке звучал тепло и заинтересованно. — Они помирились. Шарль и Камилла. Прямо здесь, в моем магазине. Обнимались, целовались... — Холвил засмеялся уже открыто. — А потом они обняли меня с двух сторон и назвали скандинавской свахой. И Локи во плоти. Арман, они обозвали меня трикстером! Ришелье на том конце рассмеялся — низко, бархатисто, счастливо. — А ты и есть трикстер, — сказал он. — Мой личный трикстер. Который ворвался в мою жизнь и перевернул все вверх дном. — Я просто плеснул тебе вином в лицо, — напомнил Холвил. — И это было лучшее, что со мной случилось за всю жизнь, — ответил Ришелье. — Ты скоро вернешься? — Скоро. Гамлета покормлю и приеду. А то он на меня обижен — я его сегодня с утра бросил, а сам развлекаюсь. — Гамлета бери с собой, — разрешил Ришелье. — Я ему сыр купил. Дорогой, французский. Пусть знает наших. — Ты подкупаешь моего ворона? — притворно возмутился Холвил. — Я подкупаю всех, кто тебе дорог, — серьезно ответил Ришелье. — Чтобы они знали: я надолго. Холвил помолчал, глотая комок в горле. — Одним словом: жду, — голос кардинала потеплел еще больше. Холвил засмеялся, нажал отбой и посмотрел на Гамлета. — Ну что, полетели? Сыр дают. Ворон каркнул довольно и перебрался ему на плечо. Они вышли из магазина, заперли дверь, и пепельноволосый юноша с черной птицей на плече растворился в золоте августовского вечера, направляясь туда, где его ждали. Домой.