Я научу тебя снова жить

Три месяца спустя. Осень вступила в свои права, раскрасив Лондон в рыжие и золотые тона, но в душе Гермионы не было места краскам — только серость и холод, въевшиеся в каждую клеточку тела. Она сидела на подоконнике в гостиной их маленькой квартиры, глядя, как дождь стучит по стёклам, и считала минуты до возвращения Рона. Каждый вечер был игрой в русскую рулетку: сегодня он придёт добрым или злым? Последние недели стали особенно тяжёлыми. Рона уволили из магазина Джорджа — окончательно. Джордж, который сам едва держался на плаву после потери близнеца, не выдержал постоянных прогулов, пьянства и хамства брата. Скандал был громким, Молли рыдала, Артур пытался мирить сыновей, а Рон пришёл домой злой как тысяча дементоров. В ту ночь Гермиона впервые подумала, что не проснётся. Он избивал её так долго, что под конец она перестала чувствовать боль — только глухую пульсацию где-то внутри и удивление, что она ещё жива. После того случая она начала прятать зелья тщательнее. Маленькие пузырьки с противозачаточным— её единственная тайна, единственный бунт, единственный выбор, который она могла сделать сама. Она покупала их у разных аптекарей в разных концах Лондона, платила наличными, никогда не брала в долг и никогда не оставляла следов. Хранила в старом башмаке на дне шкафа, зашитом во внутренний карман пальто, в тайнике за плиткой в ванной — везде по чуть-чуть, на случай если один тайник найдут. Ритуал был отлажен годами. Каждый раз, когда Рон брал её — а он брал всегда, когда хотел, не спрашивая, не интересуясь её желанием, — она ждала. Лежала неподвижно, пока он тяжело дышал над ней, вжималась в матрас, считала секунды до его финиша. Потом, когда он, удовлетворённый, отворачивался к стене и начинал храпеть — а он всегда засыпал мгновенно, словно выключили рубильник, — она ждала ещё десять минут. Двадцать. Чтобы убедиться, что он действительно спит. Потом бесшумно вставала, на цыпочках шла в ванную, закрывала дверь на щеколду и пила своё зелье. Горькое, вязкое, оно обжигало горло, но Гермиона глотала его с благодарностью. Иногда она шептала в пустоту: — Пожалуйста. Только не сегодня. Только не от него. Пожалуйста, пусть я не забеременею. Я не хочу, чтобы мой ребёнок знал такого отца. Не хочу приводить новую душу в этот ад. Она смотрела на себя в зеркало — на тёмные круги под глазами, на бледную кожу, на следы от пальцев на шее, которые магия не успела убрать, — и молилась всем богам, в которых когда-то не верила. Это было единственное, что оставалось в её власти: решать, будет ли у неё ребёнок от этого человека. И она сделала этот выбор семь лет назад, вскоре после свадьбы, когда поняла, что обещания Рона ничего не стоят, что его вспышки гнева не случайность, а система. И с тех пор ни разу не пожалела. Иногда, когда становилось совсем невыносимо, она думала о том, что было бы, если бы она забеременела. Может быть, Рон изменился бы? Может быть, отцовство сделало бы его мягче, ответственнее? Но она тут же отгоняла эти мысли. Она видела, как он обращается с детьми Джинни — нетерпеливо, грубо, иногда с раздражением. Видела, как он кричал на маленького Джеймса, когда тот пролил сок. И понимала: ребёнок не станет спасением. Ребёнок станет ещё одной жертвой. Поэтому она пила зелье. И каждую ночь молилась, чтобы контрацепция сработала. В тот день она решилась на отчаянный шаг. Молли прислала сову с приглашением на воскресный обед, и Гермиона, вместо того чтобы придумать отговорку, вдруг подумала: а если попробовать ещё раз? Если поговорить с Молли наедине, без Рона, без посторонних? Молли — мать, женщина, она должна понять. Должна услышать. Гермиона приехала в Нору за час до обеда, когда Рон ещё был в городе по каким-то своим делам. Молли хлопотала на кухне, и Гермиона, помявшись в дверях, предложила: — Молли, можно мне помочь? И... можно поговорить? Молли обернулась, вытирая руки о передник. Лицо её выражало удивление и, кажется, лёгкое беспокойство. — Конечно, дорогая. Что случилось? Ты такая бледная. Рон плохо кормит? Гермиона заставила себя улыбнуться. — Нет, с едой всё в порядке. Дело в другом. — Она села за кухонный стол, сцепила руки в замок, чтобы не дрожали. — Молли, я хотела спросить... вы замечали, что Рон в последнее время... ну... он стал очень вспыльчивым? Молли нахмурилась, продолжая мешать что-то в кастрюле. — Вспыльчивым? Рон? Он всегда был вспыльчивым, дорогая. Как и все мужчины в нашей семье. Артур тоже иногда выходит из себя. Это нормально. — Нет, — тихо сказала Гермиона. — Не нормально. Молли, он... он бьёт меня. Слова повисли в воздухе, тяжёлые, как свинцовые шары. Молли замерла, ложка застыла в воздухе. Наступила тишина, нарушаемая только шипением плиты. — Что ты сказала? — голос Молли стал странно спокойным. — Он бьёт меня, — повторила Гермиона, и голос её дрогнул. — Уже несколько лет. Когда выпьет, когда злится. Иногда просто так. Я пыталась скрывать, но... я больше не могу. Мне нужна помощь. Молли медленно повернулась. Её лицо, обычно доброе и румяное, стало каменным. — Ты обвиняешь моего сына в том, что он тебя избивает? — спросила она ледяным тоном. — Я не обвиняю, я говорю правду, — Гермиона чувствовала, как к горлу подступают слёзы. — Посмотрите, — она задрала рукав блузки, обнажая предплечье, покрытое желтовато-фиолетовыми синяками. — Это вчера. Он разозлился из-за того, что ужин остыл. Молли посмотрела на синяки, и на мгновение в её глазах мелькнуло что-то похожее на шок. Но тут же исчезло. — Мало ли что бывает в семье, — сказала она жёстко. — Муж и жена иногда ссорятся. Рон горячий, да, но он хороший мальчик. А ты... ты вечно занята своей карьерой, вечно недовольна. Может, ты сама его провоцируешь? Гермиона почувствовала, как земля уходит из-под ног. — Провоцирую? — переспросила она. — Молли, он насилует меня! Он берёт меня силой, когда я не хочу! Разве это можно спровоцировать? — Замолчи! — рявкнула Молли так громко, что Гермиона вздрогнула. — Как ты смеешь говорить такое о моём сыне! Рон — герой войны, он сражался с Волдемортом, он потерял брата! А ты... ты просто не умеешь быть женой. Мужчина имеет право на близость с женой, это твой долг. Если ты отказываешь ему, конечно, он злится. Сама виновата. Гермиона смотрела на неё и не верила своим ушам. Эта женщина, которую она считала почти матерью, которая пекла ей пироги и штопала носки, сейчас смотрела на неё с холодной враждебностью. — Виновата? — прошептала Гермиона. — Я виновата в том, что меня бьют? — Я этого не говорила, — отрезала Молли. — Я сказала, что в любой семье бывают сложности. А ты вместо того, чтобы работать над отношениями, бегаешь и жалуешься. Иди домой, Гермиона. И подумай о своём поведении. Рон заслуживает хорошей жены, которая будет его поддерживать, а не позорить перед матерью. Гермиона встала, ноги её не слушались. Она хотела сказать что-то ещё, но слова застряли в горле. В глазах стояли слёзы, но она не позволила им пролиться. Молча развернулась и вышла из кухни, из дома, из Норы, которая вдруг перестала быть для неё убежищем и стала чужим, враждебным местом. На улице шёл дождь. Гермиона шла, не разбирая дороги, и дождь смешивался со слезами, которые наконец полились по щекам. Она шла и думала: если Молли, мать, не поверила, то кто поверит? Если она обвинила её саму, то что скажут другие? Гарри, который боготворит Рона? Джинни, которая поглощена своей счастливой семьёй? Невилл, который всегда старается избегать конфликтов? Никто. Никто не придёт на помощь. Она одна. Домой она вернулась поздно вечером, промокшая до нитки, продрогшая до костей. Рон уже был там. Сидел в кресле, пил огневиски и смотрел на неё мутным взглядом. — Где шлялась? — спросил он, не поднимаясь. — В Норе была, — ответила Гермиона, стягивая мокрое пальто. Голос её был безжизненным, пустым. — Помогала Молли с обедом. — А почему без меня? — он прищурился. — Что-то скрываешь? — Ничего. Ты был занят, я поехала одна. Рон встал, пошатываясь, подошёл к ней. Взял за подбородок, повернул лицо к свету. От него разило перегаром. — Плакала? — спросил он, разглядывая красные глаза. — Чего ревела? Мама тебя обидела? — Нет, — прошептала она. — Просто устала. Он хмыкнул, отпустил её и вернулся в кресло. Гермиона, стараясь не делать резких движений, прошла в спальню, переоделась в сухое. Спрятала мокрую одежду в корзину для белья. Потом, когда Рон снова налил себе выпить, тихо проскользнула в ванную и приняла душ, смывая с себя холод и отчаяние. Ночью он снова взял её. Просто подошёл к дивану, где она лежала, дёрнул за руку, приказал идти в спальню. Гермиона подчинилась, потому что знала: сопротивление сделает только хуже. Лёгла на кровать, закрыла глаза и позволила ему делать то, что он хотел. Это длилось недолго — он был пьян и кончил быстро, после чего тут же отрубился, перевернувшись на спину и захрапев. Гермиона лежала неподвижно, глядя в потолок. Ждала. Десять минут. Двадцать. Потом встала, на цыпочках вышла в ванную, заперлась и выпила зелье. Горькая жидкость обожгла горло. Она прислонилась лбом к холодной плитке и прошептала: — Пожалуйста. Пусть в этот раз тоже пронесёт. Я не хочу. Не хочу давать ему ещё одну жертву. Она смотрела на своё отражение в зеркале — на бледное лицо, на тёмные круги, на синяк на ключице, который оставил сегодняшний вечер. И впервые за долгое время она не отвела взгляд. Она смотрела в свои собственные глаза и видела в них не только боль, но и что-то ещё. Упрямство. Желание жить. Даже после всего. — Я выберусь, — прошептала она себе. — Я выберусь отсюда. Не знаю как, но выберусь. Неделя прошла в тягостном ожидании. Рон почти не выходил из дома, пил, злился, срывался на ней. Гермиона ходила на работу, делала вид, что всё в порядке, а вечерами готовила ужин и старалась не попадаться под руку. Она думала о побеге постоянно, но план был смутным, размытым. Нужны деньги, нужно жильё, нужно исчезнуть так, чтобы её не нашли. А у неё не было ничего. В пятницу Рон ушёл к Гарри, сказал, что они будут смотреть квиддич и пить пиво. Гермиона вздохнула с облегчением. У неё было несколько часов тишины. Она решила воспользоваться моментом: проверила тайники, пересчитала деньги, которые откладывала годами — жалкие галлеоны, спрятанные в старом носке, в книге, за плинтусом. Этого хватило бы на пару недель в дешёвом пансионе, не больше. Она сидела на полу в гостиной, перебирая монеты, и не услышала, как открылась дверь. — Чем это ты занимаешься? Голос Рона за спиной прозвучал как гром среди ясного неба. Гермиона вздрогнула, монеты со звоном рассыпались по полу. Она обернулась — Рон стоял в дверях, и вид у него был не пьяный, а, что хуже, трезвый и злой. — Я... просто наводила порядок, — сказала она, стараясь говорить ровно. — Нашла старые вещи. Рон подошёл ближе, посмотрел на монеты, рассыпанные по ковру, потом на неё. — Деньги прячешь? От меня? — спросил он, и в голосе зазвенела сталь. — Нет, это просто мелочь, забытая... Он не дослушал. Резко наклонился, схватил её за руку и дёрнул вверх, заставляя встать. — Врёшь, — сказал он, вглядываясь в её лицо. — Ты что-то задумала. Сбежать собралась? К любовнику? — Никуда я не собираюсь, — ответила она, стараясь не дрожать. — Рон, отпусти, мне больно. Он отпустил, но только для того, чтобы схватить её сумку, висевшую на стуле. Вытряхнул содержимое на пол — книги, пергаменты, косметичка, старый пузырёк из-под зелья, который она забыла выбросить. Пустой пузырёк покатился по полу и остановился у ног Рона. Он посмотрел на него, нахмурился, поднял. — Что это? — Ничего, — быстро сказала Гермиона. — От головной боли. Рон понюхал пузырёк, прищурился. — От головной боли? Пахнет как-то не так. — Он поднёс пузырёк к свету. На донышке осталось немного мутной жидкости. — Знаешь, я видел такие в аптеке. Это не от головы. Это противозачаточное. Гермиона похолодела. Сердце ухнуло куда-то вниз, в животе образовалась ледяная пустота. — Рон, послушай... — Ты пьёшь противозачаточное? — перебил он, и голос его стал тихим, очень тихим. Это было страшнее крика. — Ты пьёшь эту дрянь, чтобы не забеременеть от меня? — Рон, я могу объяснить... — Объяснить?! — взорвался он вдруг, швырнув пузырёк в стену так, что тот разлетелся вдребезги. — Ты всё это время предохранялась?! Годы! Годы я ждал, когда ты родишь мне ребёнка, а ты тайком пила зелья?! Он шагнул к ней, и Гермиона отшатнулась, вжалась в стену. — Рон, пожалуйста, давай поговорим спокойно... — Спокойно?! — заорал он, и удар обрушился на неё раньше, чем она успела закрыться. Кулак влетел в скулу, голова мотнулась, в глазах потемнело. Она упала, но он подхватил её за волосы, дёрнул вверх. — Ты всё это время врала мне! — кричал он, тряся её. — Ты делала вид, что хочешь семью, а сама травила себя дрянью! Ты не хотела моих детей! Ты считала меня недостойным! — Нет, — прохрипела она, пытаясь вырваться. — Рон, отпусти, пожалуйста! Но он не слышал. Он был в бешенстве, в каком-то красном тумане ярости. Он швырнул её на пол и начал бить — ногами, кулаками, всем, чем попало. Гермиона свернулась в клубок, закрывая голову руками, но удары сыпались градом — по спине, по ногам, по рёбрам. — Ты! — удар. — Не! — удар. — Хотела! — удар. — Моих! — удар. — Детей! Она кричала, но крики застревали в горле, превращались в хрип. В голове пульсировала только одна мысль: «Он меня убьёт. Сейчас он меня убьёт». Но он не убил. Он остановился так же внезапно, как начал. Отдышался, посмотрел на неё, скорчившуюся на полу, и вдруг рванул на ней блузку. Ткань затрещала, пуговицы разлетелись. — Нет, — закричала она, пытаясь отползти. — Рон, не надо! Пожалуйста! — Молчать! — рявкнул он, хватая её за лодыжку и подтягивая к себе. — Ты не хотела по-хорошему? Теперь будет по-плохому. Ты родишь мне ребёнка, сука. Я заставлю тебя родить. Он рвал на ней одежду — юбку, бельё, всё, что попадалось под руки. Гермиона билась, царапалась, кричала, но он был тяжелее, сильнее, и ярость придавала ему сил. Он навалился сверху, раздвинул ей ноги коленом и вошёл в неё грубо, резко, без подготовки, без смазки. Боль пронзила её так, что потемнело в глазах. Она закричала — дико, отчаянно, но крик потонул в его тяжёлом дыхании и хриплых ругательствах. — Будешь знать, — хрипел он, вколачиваясь в неё снова и снова. — Будешь знать, как от меня прятаться. Я тебе покажу, чья ты жена. Гермиона перестала сопротивляться. Тело онемело, сознание поплыло куда-то в сторону. Она смотрела в потолок, на трещину, которая шла от люстры к углу, и считала секунды, минуты, вечность. Он кончил, но не остановился. Откинулся назад, перевернул её на живот и вошёл снова. — Ещё, — бормотал он. — Ещё. Чтобы точно залетела. Сколько это продолжалось, она не знала. Потеряла счёт времени. Он брал её снова и снова, в разных позах, грубо, жестоко, не обращая внимания на её слёзы, на её мольбы, на то, что она уже не могла кричать — только хрипела и всхлипывала. В какой-то момент он устал. Отвалился от неё, тяжело дыша, и через минуту захрапел, отключившись прямо на окровавленной простыне. Гермиона лежала, не в силах пошевелиться. Тело было одной большой раной. Она чувствовала, как что-то тёплое течёт по ногам — кровь, смешанная с его семенем. Каждое движение отдавалось адской болью. Она не знала, сколько прошло времени. Может, час, может, два. Луна светила в окно, освещая комнату призрачным светом. Рон храпел, уткнувшись лицом в подушку. Гермиона собрала остатки сил. Медленно, сантиметр за сантиметром, она отползла от него, сползла с кровати и рухнула на пол. Поползла к ванной, оставляя за собой кровавый след. В ванной она кое-как поднялась, опираясь на раковину, и посмотрела в зеркало. На неё смотрело чудовище. Лицо опухло, заплыло синяками, губа рассечена, один глаз почти не открывался. Шея в багровых пятнах от пальцев. Всё тело в крови, в синяках, в грязи. Она открыла аптечку, дрожащими руками достала укрепляющее зелье, выпила. Потом нашла заживляющую мазь, намазала самое страшное. Магия помогала, но не сразу. Она стояла под душем, пока вода не стала холодной, смывая с себя его запах, его семя, его грязь. И всё это время одна мысль пульсировала в мозгу: «Только бы не забеременеть. Только бы не забеременеть. Пожалуйста, пусть я не забеременею». Она знала, что зелья, которые она пила, не защищают на сто процентов после того, как он кончил в неё столько раз. Знала, что риск огромен. И молилась всем богам, в которых не верила, чтобы её организм не принял семя насильника. Она простояла под душем, пока пальцы не сморщились, потом завернулась в халат и вышла. Рон всё ещё храпел. Она прошла мимо него в гостиную, собрала осколки пузырька с пола, выбросила в мусор. Потом села в кресло, обхватила себя руками и стала ждать утра. В голове крутились обрывки мыслей. Молли, которая сказала «сама виновата». Гарри, который не поверит. Невилл, который отвернётся. Полумна, которая слишком далеко. И никого, никого, кто бы протянул руку помощи. Она думала о том, что только что пережила. О том, что это будет повторяться снова и снова. О том, что если она забеременеет, её жизнь кончится. Она станет привязана к нему навсегда, даже если сбежит — ребёнок будет напоминать о нём, о его насилии, о её унижении. — Я не хочу, — прошептала она в пустоту. — Я не хочу так жить. Я лучше умру. Но рука с палочкой не поднялась. Что-то внутри — тот самый маленький, упрямый голос — не дал ей этого сделать. — Ты заслуживаешь жить, — сказал голос. — Ты заслуживаешь счастья. Не дай ему убить тебя. Не дай. Гермиона закрыла глаза и заплакала. Тихо, беззвучно, чтобы не разбудить монстра в спальне. А когда рассвело, она приняла решение. Она не знала как, не знала когда, но она сбежит. Она найдёт способ. Она выживет. Ради себя. Ради той девочки, которой когда-то была. Ради будущего, в котором нет места насилию и страху. Она сбежит. Чего бы это ни стоило.