Я научу тебя снова жить

Три недели прошло с той ночи, когда Рон нашёл пузырёк с противозачаточным зельем. Три недели ада, который стал ещё страшнее, чем всё, что было раньше. Гермиона жила в постоянном ужасе, каждую секунду ожидая нового взрыва, нового избиения, нового насилия. Рон изменился. Если раньше его приступы ярости случались периодически, сменяясь периодами затишья и пьяных извинений, то теперь он стал холодным и методичным. Он больше не просил прощения. Он смотрел на неё с таким презрением и ненавистью, что у неё холодело внутри. И он следил за каждым её шагом. Каждое утро, уходя на работу, он обыскивал её сумку. Каждый вечер, возвращаясь, он проверял карманы её пальто, ящики комода, полки в ванной. Он искал зелья. Он был одержим этой идеей — найти доказательства того, что она продолжает предохраняться. — Я знаю, ты что-то прячешь, — говорил он, перетряхивая её вещи. — Я найду. И тогда ты пожалеешь, что родилась на свет. Гермиона молчала. Она научилась не отвечать, не провоцировать, не привлекать внимания. Она стала тенью — бесшумной, незаметной, старающейся занимать как можно меньше места. Но это не помогало. Рону не нужен был повод. Он находил его сам. Работа в банке оставалась единственным местом, где она могла вздохнуть свободно. Там не было Рона, там были только цифры, отчёты и тишина читального зала. Но и эта отдушина начала закрываться. — Гермиона, зайди ко мне, пожалуйста, — сказал однажды утром её начальник, мистер Кроули, пожилой волшебник с усталыми глазами. Она зашла в его кабинет, чувствуя, как сердце колотится где-то в горле. Мистер Кроули сидел за столом, вертя в руках перо, и вид у него был смущённый. — Гермиона, я получил сегодня сову от твоего мужа, — начал он, не глядя ей в глаза. У неё оборвалось сердце. — От Рона? — Да. Он пишет, что ты... ну, что у вас семейные трудности, и что он просит пересылать твою зарплату непосредственно ему. Для общего семейного бюджета, как он говорит. Гермиона почувствовала, как земля уходит из-под ног. — Мистер Кроули, вы не можете... — Я уже ответил ему, что не имею права распоряжаться твоей зарплатой без твоего согласия, — перебил он, поднимая на неё взгляд. — Но я хотел спросить тебя... всё в порядке? Ты выглядишь... очень уставшей в последнее время. — Всё хорошо, — автоматически ответила она. — Просто много работы. Спасибо, что не согласились. Она вышла из кабинета на ватных ногах. Рон пытался лишить её денег. Единственного, что давало ей хоть какую-то надежду на побег. Значит, он догадывается. Значит, он тоже думает о том, что она может сбежать. В тот вечер дома её ждал скандал. — Твой начальник — старая перечница, — рычал Рон, расхаживая по гостиной. — Я его просил по-человечески, а он отказал. Значит, ты ему нажаловалась? Настроила против меня? — Я ничего ему не говорила, — тихо ответила Гермиона. — Он просто соблюдает правила. — Правила! — Рон рассмеялся, но смех был злым. — Для тебя всегда правила важнее семьи. Ладно. Тогда ты будешь отдавать мне деньги сама. Каждую неделю. Всю зарплату. Я буду тратить их на наши нужды, а ты будешь получать от меня на карманные расходы. Сколько скажу. Гермиона посмотрела на него и поняла: спорить бесполезно. Если она откажется, он изобьёт её и всё равно заберёт деньги. Или заставит уволиться. И тогда она останется совсем без ничего. — Хорошо, — сказала она. Рон удивился такой лёгкой победе, но спорить не стал. С того дня каждую пятницу она приносила домой конверт с зарплатой и отдавала ему. Он пересчитывал галлеоны, кивал и выдавал ей горсть мелочи — ровно столько, по его мнению, ей было нужно на проезд и обеды. Гермиона брала эти жалкие монеты и благодарила. А по ночам, когда он засыпал, она вставала и прятала часть из них в новые тайники. Она знала, что рискует. Если он найдёт — убьёт. Но если она не будет копить, то никогда не сможет уйти. Она прятала монеты в старых носках, которые никто не носил, за подкладкой пальто, в щели между плинтусом и стеной, в книге по истории магии, которую Рон никогда не открывал. Крошечные суммы, по несколько галлеонов в неделю. Капля в море, но это была её надежда. Месяц спустя Рон нашёл один из тайников. Он вернулся домой раньше обычного — в магловском мире случился какой-то праздник, и пабы закрылись, а он надеялся продолжить вечер в компании друзей, но Гарри был занят, а Невилл уехал в Хогвартс. Рон явился домой злой, пьяный и готовый сорваться на ком угодно. Гермиона в это время была в душе. Она стояла под горячей водой, пытаясь смыть с себя усталость и страх, и не слышала, как он вошёл. Не слышала, как он шарит по комнатам в поисках выпивки или просто в поисках, на ком бы выместить злость. Он нашёл носок. Старый, дырявый носок, который лежал на дне ящика с нижним бельём. В носке звякнули монеты. — Что это? — спросил он, когда она вышла из ванной, закутанная в халат, с мокрыми волосами. Он стоял посреди спальни, держа в руках носок, из которого сыпались галлеоны. Сыпались на пол, звенели, катились под кровать. А он смотрел на неё, и в глазах его было что-то страшное — не просто гнев, а торжество. Он поймал её. Он снова поймал её. — Рон, я могу объяснить, — начала она, пятясь назад. — Объяснить? — Он шагнул к ней, и она вжалась в стену. — Ты прячешь от меня деньги? Мои деньги? На что ты копила? На билет, чтобы сбежать? К любовнику? — Нет, никакого любовника нет, это просто... Он ударил её раньше, чем она успела договорить. Кулак влетел в челюсть, голова мотнулась, она ударилась затылком о стену и сползла на пол. Рон навис над ней, тяжело дыша. — Я тебя кормлю, я тебя одеваю, я терплю твои выходки, а ты от меня деньги прячешь? — Он пнул её ногой в бок. — Сколько там? Насобирала? На что? Она не отвечала, только сжималась в комок, закрывая голову руками. Удары сыпались градом — по спине, по рёбрам, по ногам. Она кричала, но крики тонули в его тяжёлом дыхании и матах. — Будешь знать! — выкрикивал он в такт ударам. — Будешь знать, как врать! Потом он устал бить. Отступил, оглядывая комнату. — Где ещё? — спросил он. — Где ещё ты прячешь? — Больше нигде, — прохрипела она. — Врёшь! Он начал обыскивать комнату. Вытряхивал ящики, скидывал книги с полок, перерывал постель. Нашёл ещё два тайника — за плинтусом и в книге. Монеты сыпались на пол, звенели, и с каждым звоном лицо Рона становилось всё темнее. — Сколько лет ты это делала? — спросил он, поворачиваясь к ней. — Сколько лет ты меня обворовывала? — Это мои деньги, — прошептала она. — Я их заработала. — Твои? — Он рассмеялся. — Ты моя жена! Всё твоё — моё! А ты... ты... Он не договорил. Схватил её за волосы, потащил в гостиную, швырнул на диван. — Раздевайся. — Рон, пожалуйста... — Раздевайся, я сказал! Она не успела. Он сам рванул на ней халат, сорвал бельё. И снова навалился, входя в неё грубо, жёстко, с той же звериной жестокостью, что и в ту ночь. Она лежала, не двигаясь, глядя в потолок, и считала секунды. Минуты. Вечность. Когда он кончил, он не отключился, как обычно. Он встал, натянул штаны и посмотрел на неё сверху вниз. — Если я ещё раз найду хоть один галлеон, который ты спрятала, — сказал он тихо, — я тебя убью. Поняла? Она кивнула, не в силах говорить. Он ушёл на кухню, налил себе огневиски и сел перед камином, уставившись в огонь. А она осталась лежать на диване, голая, избитая, уничтоженная, и смотрела, как за окном медленно гаснет вечер. После той ночи жизнь превратилась в ещё более изощрённый ад. Рон не просто следил за ней — он контролировал каждый её шаг. Он провожал её на работу и встречал с работы. Он требовал отчёта о каждой минуте, проведённой вне дома. Он обыскивал её сумку ежедневно, иногда по два раза. И он насиловал её почти каждую ночь, словно пытаясь заткнуть в неё свою злость, свою обиду, свою ненависть. Гермиона перестала спать. Она лежала ночами, глядя в потолок, и ждала. Ждала, когда он заснёт, чтобы хотя бы несколько часов не чувствовать его рук на себе. Но даже во сне она не находила покоя — ей снились кошмары, в которых он снова её насиловал, избивал, душил. Она худела. Одежда висела на ней мешком, но она была рада этому — так проще было скрывать синяки. Она носила только самое закрытое: блузки с длинными рукавами, водолазки под горло, широкие юбки до щиколоток, объёмные кардиганы. Летом она задыхалась в этой одежде, но снимать её не могла. Она боялась собственного тела. Боялась, что кто-то увидит следы и спросит. А если спросит, что она скажет? Правду? Кто ей поверит? Она почти перестала есть. Рон заставлял её, кричал, что она хочет уморить себя голодом, чтобы отомстить ему. Она ела через силу, давясь, и её тошнило. Она думала о том, что, может быть, если она перестанет есть, если она умрёт, всё закончится. Но маленький голос внутри — тот самый, что шептал о побеге, — не давал ей умереть. — Ты сильная, — шептал он. — Ты выживала и не в таком аду. Ты сможешь. Однажды, в середине декабря, когда Лондон завалило снегом, а в квартире было холодно, потому что Рон не давал денег на дрова, Гермиона встретила на работе Полумну. Полумна пришла в банк по каким-то своим делам — она искала спонсоров для экспедиции по поиску редких магических существ. Увидев Гермиону, она просияла. — Гермиона! Как я рада тебя видеть! — Она подошла, обняла её, и Гермиона вздрогнула от неожиданного прикосновения. — Ты такая бледная. Ты болеешь? — Нет, всё хорошо, — ответила Гермиона, отступая на шаг. — Просто устала. Много работы. Полумна смотрела на неё своими большими глазами, и в этом взгляде было что-то пронзительное. — Ты врёшь, — сказала она спокойно. — Вокруг тебя столько грусти. Она как тёмное облако. Ты несчастлива, да? Гермиона молчала, не зная, что ответить. Полумна всегда видела то, чего не видели другие. Но даже она... даже она не могла помочь. — Луна, — тихо сказала Гермиона, оглядываясь по сторонам. — Если я скажу тебе что-то... ты никому не расскажешь? — Конечно, — кивнула Полумна. — Рон... — начала Гермиона и запнулась. Слова застревали в горле. — Рон бьёт меня. Уже много лет. И... и насилует. Она сказала это. Сказала вслух. Впервые за семь лет. И почувствовала, как на глаза наворачиваются слёзы. Полумна смотрела на неё, и лицо её медленно менялось. Удивление, неверие, шок — всё это промелькнуло в её глазах. — Рон? — переспросила она. — Рон Уизли? Герой войны? — Да, — прошептала Гермиона. — Тот самый. Полумна молчала долго, очень долго. Потом покачала головой. — Это, наверное, какая-то ошибка, — сказала она неуверенно. — Рон всегда казался таким добрым. Может, ты неправильно поняла? Может, он просто... — Я неправильно поняла? — перебила Гермиона, и в голосе её зазвенела горечь. — Луна, у меня синяки по всему телу. Я не могу спать по ночам, потому что боюсь, что он придёт. Я хочу умереть, потому что жить так больше нет сил. И ты говоришь, что я неправильно поняла? Полумна отшатнулась, словно от удара. — Я... я не знаю, — растерянно сказала она. — Я не специалист в таких делах. Может, тебе стоит поговорить с кем-то? С Гарри? С Молли? — Я говорила, — горько усмехнулась Гермиона. — Молли сказала, что я сама виновата. Гарри не поверил. А теперь и ты не веришь. — Я верю, — быстро сказала Полумна. — Просто... это так неожиданно. Ты уверена, что не преувеличиваешь? Мужья иногда бывают грубы, это нормально... — Нормально? — Гермиона смотрела на неё и чувствовала, как внутри всё обрывается. — Ты считаешь нормальным, когда тебя насилуют? Когда бьют до полусмерти? Когда ты молишься, чтобы не забеременеть от насильника? Полумна побледнела. — Я... я не знаю, что сказать. — Она отступила ещё на шаг. — Мне нужно подумать. Мне нужно... прости, Гермиона. Мне пора. И она ушла. Просто развернулась и ушла, оставив Гермиону стоять посреди коридора. Гермиона смотрела ей вслед и чувствовала, как последняя надежда умирает. Если Полумна, самая добрая, самая понимающая из всех, не смогла принять правду, то кто сможет? Никто. Никому это не нужно. Все хотят верить в сказку о Золотом Трио, о счастливых Уизли, о мире после войны. А она — та, кто разрушает эту сказку. И её за это наказывают. Она вернулась в свой кабинет, села за стол и долго смотрела в одну точку. Потом достала лист пергамента и начала писать. Письмо, которое никогда не отправит. Письмо родителям. «Мама, папа, если вы когда-нибудь прочтёте это, знайте: я вас очень люблю. Я жалею о том, что сделала с вашей памятью. Я жалею о многих вещах. Но больше всего я жалею о том, что не могу сейчас прийти к вам, упасть в ваши объятия и рассказать всё. Вы бы поняли. Вы бы помогли. А здесь никто не помогает. Здесь все думают, что я сама виновата. Может, они правы. Может, я действительно заслужила всё это. Но я так устала. Я так хочу, чтобы всё закончилось. Если я умру, знайте, что я любила вас. Всегда». Она сложила письмо, спрятала в карман и пошла домой. В тот вечер Рон был особенно зол — он проиграл в карты крупную сумму и нуждался в ком-то, на ком можно сорваться. Гермиона знала, что её ждёт. И покорно пошла в спальню, когда он приказал. Две недели спустя случилось то, что стало последней каплей. Рон нашёл ещё один тайник. Самый последний, самый хитрый — в подкладке зимнего пальто, которое она никогда не носила, потому что на улице было не так холодно. Она зашила туда несколько монет месяц назад, когда он немного ослабил бдительность, и забыла о них. А он, перебирая старые вещи в поисках чего-то, наткнулся на пальто, ощупал его и почувствовал что-то твёрдое внутри. Когда Гермиона вернулась с работы, он ждал её в гостиной. На столе лежало распоротого пальто, рядом — горстка галлеонов. И его глаза — пустые, холодные, страшные. — Я же предупреждал, — сказал он тихо. — Рон, пожалуйста... — начала она, пятясь к двери. Он встал. Медленно, как хищник, приближающийся к жертве. — Я сказал, что убью тебя, если найду ещё хоть один галлеон. — Это не галлеоны, это просто мелочь, я забыла о них, честно... — Врёшь! Удар обрушился на неё раньше, чем она успела закрыться. Он бил долго, методично, со знанием дела. Бил кулаками, ногами, чем попало. Она кричала, но соседи привыкли не обращать внимания на крики из квартиры Уизли — мало ли, может, снова ссорятся молодые. Потом он остановился, тяжело дыша. Посмотрел на неё, скорчившуюся на полу, и вдруг пнул ещё раз — в бок, с особой жестокостью. Что-то хрустнуло внутри. Гермиона закричала от боли — такой острой, такой пронзительной, что потемнело в глазах. — Вставай, — приказал он. Она не могла. Каждое движение отдавалось адской болью в боку, дышать было невозможно. — Вставай, я сказал! Он схватил её за волосы, дёрнул вверх. Она закричала снова, и он ударил её по лицу, затыкая. — Ты думала, что сможешь от меня сбежать? — шипел он, тряся её. — Думала, я позволю? Ты моя жена! Ты никуда не денешься! Ты сдохнешь здесь, со мной, поняла? Она не отвечала. Она не могла говорить — только хрипела и всхлипывала. Он швырнул её обратно на пол и ушёл на кухню пить. А она осталась лежать, чувствуя, как что-то острое колет внутри при каждом вздохе. Ребро. Сломано. Точно сломано. Она лежала на холодном полу и смотрела в потолок, и в голове её вдруг стало пусто и ясно. Всё. Хватит. Больше она не выдержит. Если она останется, он убьёт её. Может, не сегодня, может, завтра, но убьёт. И тогда всё будет кончено. А она не хотела умирать. Не так. Не здесь. Не от его рук. Она должна бежать. Сегодня. Сейчас. Пока он пьян и, может быть, уснёт. Пока у неё есть силы. Она начала подниматься. Каждое движение причиняло невыносимую боль, но она заставляла себя. Села. Опираясь на стену, встала. Пошатнулась, ухватилась за подоконник. В груди хрустело и стреляло, но она дышала — мелко, часто, как собака. Рон на кухне наливал себе очередной стакан. Она слышала звон бутылки, его бормотание. У неё есть несколько минут, пока он не допьёт и не придёт за новой порцией. Она на цыпочках, стараясь не стонать, прошла в спальню. Схватила самую большую сумку, которая у неё была, и начала кидать в неё вещи наобум — пару свитеров, джинсы, бельё, тёплые носки. Деньги. Где деньги? У неё почти ничего не осталось, всё забрал. Но в кармане пальто, висящего в прихожей, была мелочь на проезд. И в книге на полке — ещё несколько монет, о которых он не знал. Старый тайник, который он не нашёл. Она метнулась в гостиную, схватила книгу, вытряхнула монеты. Рон всё ещё был на кухне, напевал что-то пьяное. Она замерла, прислушиваясь. Потом скользнула в прихожую, вытащила мелочь из кармана пальто. Всё. Теперь у неё было, может быть, галлеонов двадцать. Капля в море, но на первое время хватит. Палочка. Где палочка? Она всегда лежала в прикроватной тумбочке. Гермиона метнулась обратно в спальню, схватила палочку. И замерла, услышав шаги. Рон шёл в гостиную. Она прижалась к стене, затаив дыхание. Он прошёл мимо двери спальни, не заглянув. Упал в кресло в гостиной, звякнул стакан. Через минуту раздался храп. Он уснул. Пьяный, прямо в кресле. Гермиона выдохнула, но не расслабилась. Времени мало. Он может проснуться в любой момент. Надо уходить сейчас. Она накинула пальто прямо поверх той одежды, что была на ней, застегнула, стараясь не обращать внимания на боль в боку. Взяла сумку, на цыпочках подошла к входной двери. Замерла, прислушиваясь. Храп. Ровный, глубокий. Она повернула ручку. Дверь скрипнула — чуть-чуть, едва слышно. Она замерла. Храп не прекратился. Тогда она выскользнула в коридор, притворила дверь за собой и побежала. Вниз по лестнице, через чёрный ход, во двор. Ноги не слушались, бок разрывался от боли, но она бежала. Бежала, пока не оказалась на улице, в холодном декабрьском воздухе, под падающим снегом. Она остановилась у стены, тяжело дыша, и огляделась. Косой переулок ночью был пуст и тих. Только снег падал на мостовую, укрывая её белым одеялом. И ни души. Гермиона стояла и не знала, куда идти. У неё не было плана. Только желание — убраться как можно дальше. Она думала о том, чтобы аппарировать, но куда? И можно ли аппарировать со сломанным ребром? Она не знала. Боялась, что расщепится. Она пошла пешком. Просто пошла в сторону выхода из Косого переулка, в магловский Лондон. Шла, шатаясь, прижимая руку к боку, и снег падал на лицо, таял на щеках, смешиваясь со слезами. В магловском Лондоне было светлее. Горели фонари, ездили машины, спешили редкие прохожие. Никто не обращал на неё внимания — просто женщина с сумкой, замёрзшая, уставшая. Она шла и шла, сама не зная куда. Она дошла до вокзала Кингс-Кросс. Огромное здание светилось огнями, внутри было тепло и людно. Гермиона вошла, села на скамейку в зале ожидания и закрыла глаза. Боль пульсировала в боку, в голове шумело, но она была свободна. Впервые за семь лет — свободна. Она не знала, что делать дальше. Не знала, куда идти. Но она знала одно: обратно дороги нет. Она скорее умрёт на этой скамейке, чем вернётся в ту квартиру, к нему. И в этот момент, когда она сидела, сжимая сумку на коленях, глотая слёзы и боль, кто-то остановился рядом. — Грейнджер? — раздался изумлённый голос. Женский, с лёгкой хрипотцой. — Какого чёрта ты тут делаешь в таком виде? Гермиона подняла голову и сквозь пелену слёз увидела Пэнси Паркинсон. Элегантную, в дорогом пальто, с идеальной укладкой и сумкой последней коллекции. Пэнси смотрела на неё с таким изумлением, словно увидела привидение. — Паркинсон? — прошептала Гермиона, и это было последнее, что она сказала, прежде чем сознание оставило её.