Я научу тебя снова жить

Сознание возвращалось медленно, тягуче, как патока. Первым пришёл запах — незнакомый, чистый, с нотками лаванды и ещё чего-то дорогого, неуловимого. Потом — тепло. Она была укрыта чем-то мягким, невесомым, и это тепло проникало в каждую клеточку измученного тела, согревая после ледяного холода вокзала. Гермиона открыла глаза и несколько секунд смотрела в потолок. Незнакомый потолок. Высокий, белый, с лепниной по краям. Не её квартира. Не та комната, где она просыпалась семь лет. Страх ударил в сердце острым ножом, и она рванулась, пытаясь сесть, но острая боль в боку пригвоздила её обратно к подушке. Она закричала — коротко, сдавленно, и тут же чьи-то руки легли ей на плечи, удерживая. — Тихо, тихо, — раздался голос. Женский, с лёгкой хрипотцой. — Лежи, дура. Ты рёбра сломала, не дёргайся. Гермиона повернула голову и увидела Пэнси Паркинсон. Та сидела в кресле рядом с кроватью, в шёлковом халате, с идеальным макияжем, словно и не было трёх часов ночи. Смотрела на неё с выражением, которое трудно было идентифицировать — смесь брезгливости, жалости и любопытства. — Где я? — прошептала Гермиона. Губы пересохли, горло саднило. — У меня, — коротко ответила Пэнси. — В Лондоне. Сдавать тебя в больницу я не рискнула — там бы сразу заорали во все колокола. Пришлось тащить сюда и звать Блейза, чтобы он на тебя посмотрел. — Блейза? — Гермиона снова дёрнулась, и снова боль пронзила бок. — Забини? Нет... — Успокойся, — Пэнси нахмурилась. — Блейз — лучший целитель, которого я знаю, не из этих... официальных. Он помогал мне не раз, когда надо было тихо и без вопросов. Он не кусается. Хотя от тебя, наверное, и правда шарахнуться можно. Гермиона прикрыла глаза. Голова кружилась, мысли путались. Она пыталась вспомнить, что случилось. Вокзал. Снег. Она сидит на скамейке. И вдруг — Паркинсон. А потом темнота. — Зачем? — спросила она, не открывая глаз. — Зачем ты мне помогаешь? Мы... мы никогда не были друзьями. Повисла тишина. Гермиона открыла глаза и посмотрела на Пэнси. Та сидела, сложив руки на коленях, и смотрела куда-то в сторону. — Понятия не имею, — сказала она наконец. — Наверное, потому что ты выглядела как дохлая собака, которую выбросили на помойку. А я, знаешь ли, собак люблю. Некоторых. В её голосе не было тепла, но не было и привычной язвительности. Скорее растерянность. Словно она сама не понимала, зачем ввязалась в это. Дверь открылась, и Гермиона вздрогнула всем телом, вжимаясь в подушку. В комнату вошёл Блейз Забини — высокий, элегантный, в тёмном халате, с идеально уложенными волосами. В руках он нёс поднос с какими-то пузырьками и тряпками. — Очнулась? — спросил он, даже не взглянув на Гермиону. Поставил поднос на тумбочку, сел на край кровати. — Сейчас я тебя посмотрю. Не дёргайся. Он протянул руку, чтобы приподнять край одеяла, и Гермиона закричала. В голос, дико, отчаянно, забилась, пытаясь отползти, забыв о боли в боку. — Нет! Не трогай! Не подходи! Не надо, пожалуйста, не надо! — кричала она, царапая простыни, пытаясь спрятаться, исчезнуть. Блейз отдёрнул руку, словно обжёгся, и отступил на шаг. На его лице отразилось сначала удивление, потом понимание. Пэнси вскочила с кресла. — Грейнджер, прекрати! — рявкнула она, но Гермиона не слышала. Она сжалась в комок у изголовья кровати, закрывая голову руками, и всё кричала и кричала, пока голос не сорвался в хрип. — Уйди, Блейз, — тихо сказала Пэнси. — Я сама. Блейз кивнул и вышел, бесшумно притворив дверь. Пэнси постояла мгновение, потом медленно, очень медленно подошла к кровати. — Грейнджер, — сказала она негромко. — Гермиона. Слышишь меня? Он ушёл. Здесь только я. Никто тебя не тронет. Гермиона дрожала, спрятав лицо в коленях, и не отвечала. Пэнси вздохнула, присела на край кровати, на безопасном расстоянии. — Слушай, я не знаю, что с тобой случилось, — сказала она. — Но ты в безопасности. Правда. Блейз не причинит тебе вреда. Он вообще... он другой. Он не такой, как... ну, в общем, он не опасен. Особенно для таких, как ты. Гермиона медленно подняла голову. Лицо её было мокрым от слёз, глаза красные, опухшие. Она посмотрела на Пэнси, и в этом взгляде было столько боли, что Пэнси отвела глаза. — Я не могу... — прошептала Гермиона. — Я не могу, когда мужчины... я не могу, чтобы ко мне прикасались... пожалуйста... — Ладно, — быстро сказала Пэнси. — Ладно. Никто не будет к тебе прикасаться. Но рёбра тебе лечить надо. И синяки. И, судя по всему, ещё кучу всего. Ты сама-то видела себя? Ты же ходячий труп. Гермиона молчала, только смотрела на неё затравленным взглядом. — Давай так, — Пэнси взяла с подноса пузырёк с мутной жидкостью. — Это обезболивающее. Выпей. Сама. Я только дам. А заживляющее я тебе покажу, ты сама намажешь, где достанешь. Договорились? Гермиона кивнула, всё ещё дрожа. Пэнси протянула пузырёк, стараясь не коснуться её пальцев. Гермиона взяла, выпила залпом, поморщилась от горечи. — Теперь ложись, — сказала Пэнси. — Я оставлю здесь мазь. Раздевайся и мажь сама. А я пока схожу, скажу Блейзу, что ты жива. И принесу тебе поесть. Ты когда ела в последний раз? Гермиона попыталась вспомнить и не смогла. Вчера? Позавчера? Казалось, прошла вечность. — Не помню, — прошептала она. Пэнси сжала губы, но ничего не сказала. Просто кивнула и вышла, оставив Гермиону одну. Она осталась одна в незнакомой комнате. Свет ночника отбрасывал мягкие тени на стены, обитые тканью кремового цвета. Мебель была дорогой, изящной — явно не та, что покупают в дешёвых лавках. Гермиона медленно, превозмогая боль, разделась. Стянула с себя грязный, пропахший потом и кровью свитер, джинсы, бельё. И замерла, глядя на своё отражение в большом зеркале напротив. Она не узнавала себя. Тело, которое когда-то было стройным и красивым, теперь представляло собой одну сплошную гематому. Жёлтые, фиолетовые, багровые пятна покрывали руки, ноги, живот, грудь. Рёбра справа вздулись болезненной шишкой — там, где сломано. На шее темнели следы пальцев. Запястья — в кровоподтёках от того, как он сжимал их. Она смотрела на себя и не чувствовала ничего. Ни стыда, ни жалости, ни боли. Только пустоту. Огромную, ледяную пустоту внутри, которая была страшнее любых синяков. Она взяла мазь и начала втирать в самые болезненные места. Руки дрожали, каждое прикосновение отзывалось болью, но она продолжала, механически, словно делала это сотни раз раньше. Так и было. Сотни раз. Только мазь была другая. Когда она закончила, дверь тихонько открылась, и вошла Пэнси с подносом. На подносе дымилась тарелка супа, лежал хлеб, стоял чай. Пэнси поставила поднос на тумбочку и отвернулась, пока Гермиона натягивала на себя чистую пижаму — явно Пэнсину, шёлковую, дорогую. — Ешь, — сказала Пэнси, когда Гермиона укрылась одеялом. — И пей чай. Потом поговорим. Гермиона послушно взяла ложку. Суп оказался горячим, наваристым, и первый же глоток вызвал спазм в пустом желудке. Её вырвало прямо в тарелку. — Твою мать, — выдохнула Пэнси, но без злости. Отобрала тарелку, протянула стакан воды. — Пей маленькими глотками. Желудок отвык, дура. Есть надо было хоть что-то. Гермиона пила воду, и слёзы текли по щекам. Она не могла их остановить. Они текли сами, и чем больше она пыталась сдерживаться, тем сильнее они лились. — Прости, — прошептала она. — Я не специально. — Да молчи уже, — буркнула Пэнси, но в голосе её не было привычной резкости. Она взяла салфетку и промокнула лицо Гермионы, и это прикосновение было таким неожиданно нежным, что Гермиона разрыдалась в голос. Она плакала долго, навзрыд, уткнувшись лицом в подушку, сотрясаясь всем телом. Пэнси сидела рядом и молчала. Просто сидела и ждала. Иногда протягивала салфетку, иногда гладила по голове — легко, едва касаясь, словно боялась, что та рассыплется. Когда слёзы кончились, Гермиона лежала обессиленная, опустошённая, и смотрела в стену. Пэнси налила новый чай, поставила перед ней. — Пей, — сказала она. — Медленно. Гермиона пила. Чай был сладкий, тёплый, и это было первое, что она почувствовала за много дней — вкус. — Спасибо, — прошептала она. — Не за что, — отрезала Пэнси. — Рассказывай. — Что? — Всё, — Пэнси прищурилась. — Почему ты в таком виде шаталась по вокзалу в три часа ночи? Почему у тебя сломаны рёбра и всё тело в синяках? Почему ты орала как резаная, когда Блейз хотел тебя осмотреть? Кто это с тобой сделал? Гермиона молчала, глядя в чашку. Рассказывать? Этой женщине? Которая была её врагом в школе? Которая смеялась над ней, унижала её, обзывала грязнокровкой? Нет. Нельзя. Нельзя никому доверять. Все, кому она доверяла, предали её. Все отвернулись. — Не хочешь — не рассказывай, — пожала плечами Пэнси. — Только имей в виду: ты в моём доме, и я имею право знать, кого впустила. Если за тобой охотятся авроры, если ты преступница, если ты кого-то убила — я должна это знать, чтобы прикрыть свои тылы. — Я никого не убивала, — глухо сказала Гермиона. — А что тогда? Ограбила банк? Сбежала из психушки? Гермиона подняла на неё глаза. В них была такая боль, что Пэнси осеклась. — Муж, — сказала Гермиона, и это слово вырвалось само, помимо воли. — Муж меня бил. Семь лет. И насиловал. Я сбежала сегодня. Вернее, вчера. Не знаю, сколько времени прошло. Повисла тишина. Пэнси смотрела на неё, и лицо её медленно менялось. Скептицизм, недоверие, шок — всё это промелькнуло в её глазах, пока она переваривала услышанное. — Уизли? — наконец выдохнула она. — Рон Уизли? Тот придурок, который вечно жевал за троих? Гермиона кивнула, и этот кивок стоил ей неимоверных усилий. — Твою мать, — прошептала Пэнси. — Твою же мать. Она встала, прошлась по комнате, провела рукой по волосам. Потом остановилась у окна, глядя на тёмный Лондон за стеклом. — Я думала, вы счастливы, — сказала она, не оборачиваясь. — Все думали. Герои войны, золотая парочка, всё такое. В газетах писали. — В газетах много чего пишут, — горько усмехнулась Гермиона. — А друзья? Поттер? Эта... как её, Джинни? Они не знали? — Знали, — тихо сказала Гермиона. — Я говорила им. Не всё, но говорила. Молли сказала, что я сама виновата. Гарри не поверил. Сказал, что Рон не такой. Полумна... Полумна сегодня сказала, что, наверное, я ошибаюсь. Пэнси резко обернулась. В глазах её горело что-то, чему Гермиона не могла подобрать названия. — Они все... — начала Пэнси и осеклась. — Они все просто смотрели? Закрывали глаза? — Да. Пэнси снова прошлась по комнате, теперь быстрее, почти нервно. Потом остановилась перед кроватью, глядя на Гермиону сверху вниз. — Знаешь, Грейнджер, — сказала она жёстко. — Я тебя всегда ненавидела. За твою правильность, за твои заклинания, за то, что ты вечно лезла, куда не просят. Но сейчас... сейчас я смотрю на тебя и думаю: если бы мои друзья так со мной поступили, я бы... я бы не знаю что сделала. Гермиона молчала. — Ладно, — Пэнси вздохнула и села обратно в кресло. — Что теперь? Куда ты собиралась бежать? — Не знаю, — честно ответила Гермиона. — У меня нет плана. Нет денег. Есть только то, что в сумке. И палочка. Я просто... я просто бежала. Думала, что умру на вокзале, и всё. — Ну уж нет, — фыркнула Пэнси. — Я не для того тащила тебя через полгорода, чтобы ты тут умирала. Значит, так. Поживёшь пока у меня. Блейз тоже здесь, но я скажу ему, чтобы не приближался. Будешь выходить, когда его нет. Тут есть отдельная ванная, будешь мыться, есть, спать. Придёшь в себя. А потом будем думать, что делать дальше. — Зачем? — спросила Гермиона, глядя на неё в упор. — Зачем ты это делаешь? Мы враги. Всегда были врагами. Пэнси помолчала, потом ответила: — Может, потому что ты первая, кто оказался честнее всех этих ваших гриффиндорцев, которые прикрываются дружбой и героизмом. Может, потому что я вижу, как тебе больно, и не могу пройти мимо, как они. Может, просто потому что я не такая сука, какой ты меня считаешь. Она встала, поправила халат. — Спи. Завтра поговорим. Если что-то понадобится — стукни в стену. Я рядом. И вышла, оставив Гермиону одну в тишине и тепле. Гермиона не спала. Она лежала, глядя в потолок, и слушала тишину. Незнакомую, непривычную тишину, в которой не было храпа, не было тяжёлых шагов, не было внезапных окриков. Только тихое гудение магического обогревателя и стук собственного сердца. Она думала о Пэнси. О том, что эта женщина, которую она всю жизнь считала врагом, сделала для неё больше, чем все друзья вместе взятые. И это было так горько, так неправильно, что хотелось выть. Она думала о Роне. О том, что он, наверное, уже проснулся и обнаружил её отсутствие. Что он ищет её. Что если найдёт — убьёт. И от этой мысли внутри всё сжималось в ледяной комок страха. Она думала о будущем. О том, что его нет. Никакого будущего. Только сегодняшняя ночь, только эта комната, только эта странная женщина, которая почему-то решила ей помочь. Под утро она провалилась в тяжёлый, без снов, сон. Проснулась она от звука голосов за дверью. Говорили тихо, но напряжённо. Гермиона замерла, прислушиваясь. — ...не может здесь оставаться, — это был голос Блейза. — Если её ищут, а её точно ищут, рано или поздно выйдут на нас. Ты понимаешь, что будет? Обвинение в укрывательстве, допросы, газеты... — Понимаю, — ответила Пэнси. — Но я не выкину её на улицу в таком состоянии. Она еле жива. — Я не говорю выкинуть. Я говорю — надо её переправить куда-то, где не найдут. Во Францию, например. У меня есть дом в Ницце, там нас никто не тронет. — Ты предлагаешь взять её с собой? — Я предлагаю тебе решить, насколько ты готова рисковать. Если она останется в Лондоне, Уизли или Поттер рано или поздно её найдут. И тогда ей конец. А с ней и нам, если узнают, что мы помогали. Пауза. — Она мне не чужая теперь, Блейз, — тихо сказала Пэнси. — Я не знаю, как это объяснить, но... когда я увидела её там, на вокзале, всю в крови, сломанную, и поняла, что это сделали свои, те, кому она верила... я не могу просто пройти мимо. — Я и не прошу проходить мимо, — голос Блейза стал мягче. — Я предлагаю решение. Мы забираем её во Францию. Там она будет в безопасности. Там её никто не найдёт. — А если она не захочет? — Уговори. Гермиона села на кровати, прижимая руку к ноющему боку. Дверь приоткрылась, и вошла Пэнси. Увидев, что она не спит, вздохнула. — Слышала? — спросила она. — Да. — И что думаешь? Гермиона молчала. Мысли путались. Франция. Другая страна. Надо начинать всё заново. Но здесь, в Лондоне, оставаться нельзя. Здесь её найдут. Здесь её убьют. — Я не знаю, — прошептала она. — Я боюсь. — Чего? — Всего, — горько усмехнулась Гермиона. — Боюсь, что он найдёт. Боюсь, что вы пожалеете о помощи. Боюсь, что не справлюсь. Боюсь, что... что я не смогу жить дальше. Пэнси подошла и села на край кровати. На этот раз Гермиона не отшатнулась. — Слушай, Грейнджер, — сказала Пэнси серьёзно. — Я не знаю, что ты пережила. И, наверное, не хочу знать подробности, потому что меня вывернет. Но я вижу, что ты сильная. Ты выжила семь лет в аду. Ты нашла в себе силы сбежать. Ты дошла до вокзала, хотя у тебя были сломаны рёбра. Это не слабая женщина. Это та, за кем я пойду в бой, если что. Гермиона смотрела на неё, и в глазах снова стояли слёзы. — Ты... ты правда так думаешь? — Правда, — кивнула Пэнси. — А теперь давай, собирайся. Блейз прав: надо уезжать сегодня. Чем быстрее, тем лучше. Пока они не хватились. Пока не начали обыски. Гермиона кивнула и попыталась встать. Ноги не слушались, перед глазами поплыло. Пэнси подхватила её под руку, не давая упасть. — Твою мать, — выдохнула она. — Ты вообще стоять можешь? — Могу, — прошептала Гермиона, но тут же покачнулась. — Ладно, — Пэнси вздохнула. — Блейз! Зайди! Дверь открылась, и вошёл Блейз. Гермиона дёрнулась, но Пэнси сжала её руку. — Тихо, — сказала она. — Он тебя понесёт. Сам. У тебя выбора нет. Закрой глаза и не смотри. Думай о чём-нибудь. О котиках. О погоде. О чём угодно. Гермиона зажмурилась, чувствуя, как сильные, но осторожные руки подхватывают её, прижимают к груди. От Блейза пахло дорогим одеколоном и ещё чем-то спокойным, надёжным. Не так, как от Рона. Совсем не так. — Не бойся, — тихо сказал Блейз. — Я не причиню тебе вреда. И она почему-то поверила. Они переместились аппарацией прямо из квартиры — Блейз держал её крепко, и через мгновение холодный лондонский воздух сменился тёплым, влажным, пахнущим морем и цветами. Гермиона открыла глаза и увидела ночное небо, усыпанное звёздами, и очертания большого дома на фоне холмов. — Ницца, — сказал Блейз, опуская её на ноги, но не отпуская, потому что она тут же покачнулась. — Здесь ты в безопасности. Пэнси подошла, взяла её под руку. — Пойдём. Покажу твою комнату. Будешь жить здесь, сколько нужно. Гермиона шла, опираясь на Пэнси, и смотрела на дом, на сад, на море вдалеке. Всё это казалось нереальным, сном. Но боль в боку напоминала, что это явь. — Почему? — спросила она снова, когда они вошли в прохладный холл, отделанный мрамором. — Почему ты мне помогаешь? Мы же враги. Пэнси остановилась, повернулась к ней. В свете магических светильников её лицо выглядело не таким надменным, как обычно. Уставшим. Почти человеческим. — Знаешь, Грейнджер, — сказала она тихо. — В школе я правда тебя ненавидела. Ты была зазнавшейся всезнайкой, которая вечно тыкала всех носом в правила. Но сейчас... сейчас ты не всезнайка. Ты живой человек, которому больно. И я, может, впервые в жизни, хочу кому-то помочь просто так. Без выгоды. Без расчёта. Потому что не могу иначе. Она помолчала. — Наверное, я становлюсь старой и сентиментальной, — усмехнулась она. — Не бери в голову. Просто живи. Поправляйся. А там видно будет. Гермиона смотрела на неё и чувствовала, как внутри, в самой глубине, где давно уже ничего не было, начинает теплиться что-то тёплое. Крошечный огонёк. Надежда. — Спасибо, — прошептала она, и в этом слове было всё. Вся боль, вся благодарность, весь страх и вся надежда. Пэнси кивнула, отвернулась, чтобы скрыть повлажневшие глаза. — Идём, — сказала она хрипловато. — Покажу комнату. Завтра решим, что делать с твоей дальнейшей жизнью. А сегодня — просто спи. Она повела Гермиону по широкой лестнице на второй этаж, в комнату с большими окнами, выходящими на море. Бельё пахло лавандой, в камине горел огонь, на столике у кровати стоял графин с водой и тарелка с фруктами. — Здесь хорошо, — сказала Пэнси. — Тихо. Никто не придёт, не тронет. Можешь не запирать дверь, если боишься. А можешь запереть. Ключ внутри. Она указала на дверь, потом на ванную. — Вода горячая есть всегда. Полотенца в шкафу. Если что-то надо — стучи в стену. Я рядом. Она уже собралась уходить, когда Гермиона тихо сказала: — Пэнси. Та обернулась. — Я никогда не думала, что скажу это, но... ты... ты очень добрая. Правда. Пэнси хмыкнула, но в глазах её мелькнуло что-то тёплое. — Никому не говори, — сказала она. — Репутацию испортишь. И вышла, тихо притворив дверь. Гермиона осталась одна. Подошла к окну, раздвинула шторы. Внизу, в темноте, шумело море. Огромное, бескрайнее, свободное. Она прижалась лбом к прохладному стеклу и закрыла глаза. Впервые за семь лет она не знала, что будет завтра. И впервые за семь лет это не пугало её. Потому что что бы ни было завтра — это будет её жизнь. Её собственная. Без боли, без страха, без него. Она ещё не знала, как долго будет заживать душа. Как долго она будет вздрагивать от каждого мужского голоса, шарахаться от неожиданных прикосновений, просыпаться по ночам с криком. Как долго будет бояться выходить на улицу, встречаться с людьми, доверять. Но одно она знала точно: она жива. Она свободна. И это только начало. В дверь тихонько постучали. Гермиона вздрогнула, обернулась. — Это я, — раздался голос Пэнси. — Можно? — Да. Пэнси вошла с двумя чашками чая в руках. Протянула одну Гермионе, села в кресло у камина. — Не спится? — спросила она. — Не привыкла, — ответила Гермиона, садясь на подоконник. — К тишине. — Понимаю, — кивнула Пэнси. — Я, когда после школы уехала от родителей, тоже долго не могла привыкнуть. Всё казалось, что кто-то войдёт и начнёт орать. Гермиона посмотрела на неё с удивлением. — У тебя тоже? Пэнси усмехнулась, глядя в огонь. — Не такие масштабы, как у тебя, но да. Отец любил выпить и распустить руки. Мать закрывала глаза. Я сбежала, как только смогла. К Блейзу. Он единственный, кто меня понял и принял. Они помолчали, каждая думая о своём. — Знаешь, Грейнджер, — сказала Пэнси после долгой паузы. — Я не знаю, как ты, но я долго не могла никому доверять. Особенно мужчинам. Блейз — первый, кого я подпустила близко. И то не сразу. Года два он просто ждал. Терпеливо. Не настаивал. Не прикасался без разрешения. Просто был рядом. И однажды я поняла, что не боюсь. Гермиона слушала, и внутри неё что-то откликалось на эти слова. — Ты справишься, — сказала Пэнси, глядя ей прямо в глаза. — Может, не сразу. Может, будет больно. Но ты справишься. Потому что ты сильная. А сильные имеют право на слабость иногда. Имеют право на помощь. — Спасибо, — снова сказала Гермиона, и в голосе её была такая глубокая благодарность, что Пэнси отвела взгляд. — Да ладно, — буркнула она. — Давай лучше думать, что дальше. Во Франции ты в безопасности, но тебе нужна будет работа, жильё, документы новые. Блейз поможет с документами, у него связи. Работу я тебе найду — в банке, ты же у нас умная. Жильё пока можешь жить здесь, но если захочешь свою квартиру — тоже можно устроить. Главное — не светиться. Пока Уизли и компания ищут тебя в Лондоне, ты будешь тихо жить здесь. А через год-два они успокоятся, найдут себе новую жертву. И тогда заживёшь. Гермиона смотрела на неё и не верила, что это происходит на самом деле. Что враг из Хогвартса сидит сейчас в кресле, пьёт с ней чай и планирует её будущее. Будущее, которого у неё не было ещё сутки назад. — Ты правда думаешь, что у меня получится? — спросила она. — Я не думаю, — твёрдо сказала Пэнси. — Я знаю. Потому что ты — Гермиона Грейнджер. Самая умная ведьма своего возраста. Если ты смогла выжить семь лет в аду, то уж новую жизнь построить точно сможешь. Она допила чай и встала. — Отдыхай. Завтра начнём. А пока — просто спи. Ты в безопасности. Обещаю. Она вышла, и Гермиона осталась одна. Допила чай, поставила чашку на столик, забралась под одеяло. За окном шумело море, в камине потрескивал огонь, и впервые за долгие годы она засыпала без страха. Без страха, что ночью войдут. Без страха, что ударят. Без страха, что возьмут силой. Просто засыпала, как обычный человек. И это было началом новой жизни.