Я научу тебя снова жить

Солнце заливало маленькую мансарду золотистым светом, пробиваясь сквозь кружевные занавески и ложась тёплыми бликами на вытертый паркет. Гермиона сидела на подоконнике, поджав под себя ноги, и смотрела на крыши Ниццы — розовые, терракотовые, золотые в утренних лучах. Где-то внизу шумел рынок, слышались крики продавцов, запах свежих круассанов и кофе поднимался из маленькой пекарни на углу. Она любила это время суток. Раннее утро, когда город только просыпается, когда можно сидеть вот так, пить чай и никуда не спешить. Когда не нужно вздрагивать от каждого звука, прислушиваться к шагам за дверью, бояться, что сейчас ворвутся. Прошёл год. Целый год с той ночи на вокзале Кингс-Кросс, с тех пор, как она, окровавленная и сломленная, упала в руки женщины, которую всю жизнь считала врагом. Год с тех пор, как она начала учиться жить заново. Гермиона отхлебнула чай и посмотрела на своё отражение в оконном стекле. Другое лицо. Не то, что было год назад. Тогда — землисто-серое, осунувшееся, с запавшими глазами и синяками вместо щёк. Сейчас — бледное, да, но уже не мертвенное. Появился лёгкий румянец, щёки чуть округлились. Она всё ещё была слишком худой, слишком острой в локтях и коленях, но уже не напоминала узницу концлагеря. Три килограмма — столько она набрала за этот год. Капля в море, но для неё — победа. Она поправила воротник домашнего халата — плотного, закрытого, до самого горла. Привычка, от которой не могла избавиться. Пэнси каждый раз ворчала, когда видела её в этих "балахонах", таскала по магазинам, пыталась заставить купить что-то открытое, красивое. Но Гермиона не могла. Каждый раз, когда она смотрела на декольте в примерочной, на обнажённые руки, на открытые плечи, её начинало трясти. Она видела не себя — она видела синяки, которые когда-то покрывали эту кожу. Видела следы пальцев на шее. Видела своё отражение в те ночи, когда стояла перед зеркалом в ванной и залечивала раны. — Не сейчас, — шептала она своему отражению. — Может быть, когда-нибудь. Не сейчас. Квартира, в которой она жила, была крошечной. Комната с высоким потолком и большим окном, крошечная кухонька-ниша, узкая ванная — и всё. Но это было её. Первое собственное место за многие годы. Она снимала её уже восемь месяцев — с тех пор, как достаточно окрепла, чтобы жить отдельно от Пэнси и Блейза. Пэнси тогда долго сопротивлялась, говорила, что рано, что она ещё не готова, что будет бояться одна. Но Гермиона настояла. — Я должна научиться, — сказала она тогда. — Сама. Иначе я никогда не перестану бояться. Она не перестала. До сих пор, просыпаясь по ночам от малейшего шороха, она хваталась за палочку и замирала, прислушиваясь. До сих пор, выходя из дома, она проверяла, заперта ли дверь, трижды, четырежды. До сих пор, идя по улице, она оглядывалась через плечо, высматривая знакомую рыжую голову в толпе. Но это была её жизнь. И она училась ею жить. Работа нашлась быстро. Блейз, у которого были обширные связи в магическом мире Франции, устроил её в небольшой частный банк "Дамиль Фрер", специализирующийся на инвестициях и магической экономике. Должность называлась скромно — аналитик исследовательского отдела, — но работа оказалась интересной. Гермиона погрузилась в цифры, отчёты, графики, и это спасало. Когда мозг был занят, когда нужно было думать о курсах валют и магических индексах, у него не оставалось времени на воспоминания. Коллеги были приветливы, но не навязчивы. Французские волшебники оказались более сдержанными, чем английские, соблюдали дистанцию, не лезли в душу. Гермиона быстро выучила французский — он давался легко, особенно после латыни и древних рун, — и через полгода уже свободно говорила с клиентами. Мадам Леблан, начальница отдела, пожилая элегантная ведьма, хвалила её за трудолюбие и острый ум. Дважды повышала зарплату. Деньги позволяли снимать эту мансарду, покупать еду, иногда даже откладывать. Гермиона копила на выкуп квартиры — маленькая сумма росла медленно, но верно. Это была цель. Простая, понятная цель: сделать это место своим навсегда. Чтобы никто не мог её выселить. Чтобы был угол, где она в полной безопасности. Первые месяцы после переезда во Францию были самыми трудными. Она жила в доме Блейза — огромной вилле на холме, с видом на море, с мраморными полами и антикварной мебелью. Пэнси выделила ей отдельное крыло, где она могла не сталкиваться с Блейзом, если не хотела. А она не хотела. Месяц она вообще не выходила из своей комнаты, только в ванную и обратно. Пэнси приносила еду, сидела с ней, говорила — иногда часами, просто чтобы заполнить тишину. Рассказывала о себе, о Блейзе, о том, как они встретились, как полюбили друг друга. О школе, о Драко, о Теодоре. О жизни. Гермиона слушала. Молчала. Иногда плакала. Первый разговор о том, что с ней случилось, состоялся через три недели. Ночью, когда Гермиону разбудил кошмар, и она кричала так, что Пэнси прибежала из соседней комнаты. Гермиона сидела на кровати, трясясь всем телом, обхватив себя руками, и не могла остановиться. — Тише, тише, я здесь, — Пэнси обняла её, и это было первое прикосновение за много недель, которое не вызвало отторжения. Может, потому что пахло от Пэнси знакомым — её духами, её домом. Может, потому что в темноте не было видно лица, только голос. — Что тебе снилось? — Он, — выдохнула Гермиона. — Он снова... снова брал меня. А я не могла пошевелиться. Я кричала, но никто не слышал. Никто не приходил. — Я пришла, — тихо сказала Пэнси. — Я здесь. Ты в безопасности. И тогда Гермиона сломалась. Рассказала всё — не подробно, кусками, обрывками. Про то, как всё начиналось. Про первые пощёчины, которые она списывала на усталость. Про первый раз, когда он взял её силой, а она уговаривала себя, что это просто недоразумение, что он любит её, что всё наладится. Про годы ада. Про Молли, которая сказала "сама виновата". Про Гарри, который не поверил. Про Полумну, которая испугалась правды. Пэнси слушала молча. Сидела рядом, держала за руку, и слушала. Когда Гермиона закончила, в комнате повисла тишина. А потом Пэнси заплакала. Это было так неожиданно, что Гермиона растерялась. Пэнси Паркинсон, циничная, острая на язык, никогда не показывающая слабости, сидела и плакала. Не громко, не навзрыд — слёзы просто текли по щекам, и она не вытирала их. — Прости, — прошептала Гермиона. — Я не хотела... — Замолчи, — перебила Пэнси хрипло. — Ты не извиняйся. Ты... боже, Гермиона. Я думала, у меня было хреново. А ты... как ты это выдержала? Семь лет? — Не знаю, — честно ответила Гермиона. — Наверное, просто привыкла. — Никто не должен к такому привыкать, — твёрдо сказала Пэнси. — Никто. И если я когда-нибудь увижу этого ублюдка, я ему лично яйца оторву. Обещаю. Гермиона не сдержала слабой улыбки. — Ты правда бы смогла? — Ещё бы, — фыркнула Пэнси, вытирая слёзы. — Я Паркинсон. Мы, знаешь ли, те ещё стервы. Особенно когда защищаем своих. — Своих? — переспросила Гермиона. Пэнси посмотрела на неё в упор. — Да, своих. Ты теперь моя, Грейнджер. Привыкай. С той ночи что-то изменилось. Стена между ними, выстроенная за годы школьной вражды, рухнула. Они стали разговаривать — много, часто, обо всём. Пэнси рассказывала о своих страхах, о том, как боялась остаться одна после школы, как сблизилась с Блейзом, как долго не могла довериться ему до конца. Гермиона рассказывала о себе — по чуть-чуть, маленькими порциями, но с каждым разом всё больше. Они вместе смотрели фильмы по вечерам — магловские, французские, которые Пэнси находила удивительно забавными. Вместе готовили — вернее, Пэнси готовила, а Гермиона смотрела и училась, потому что готовить она никогда толком не умела, а Пэнси, к её удивлению, оказалась отличной кулинаркой. Вместе смеялись — сначала робко, потом всё громче, когда Гермиона начала оттаивать. Первый раз, когда Гермиона рассмеялась в голос, Пэнси замерла и посмотрела на неё с таким выражением, словно увидела чудо. — Что? — спросила Гермиона, смутившись. — Ничего, — улыбнулась Пэнси. — Просто ты красивая, когда смеёшься. Надо чаще. Гермиона смутилась ещё больше, но внутри что-то оттаяло. С Блейзом отношения складывались сложнее. Долгое время Гермиона не могла находиться с ним в одной комнате. Стоило ему войти, как её начинало трясти, сердце уходило в пятки, хотелось забиться в угол и закрыть голову руками. Блейз, к его чести, понял сразу. Он никогда не подходил близко, не делал резких движений, не повышал голос. Если нужно было что-то сказать, говорил тихо и с расстояния. Если нужно было пройти мимо, обходил по широкой дуге. Он ждал. Терпеливо, спокойно, как ждут, когда раненое животное перестанет бояться. Первый разговор состоялся через два месяца. Гермиона сидела в гостиной, читала книгу, когда Блейз вошёл. Она напряглась, но он, как обычно, остановился у двери. — Можно? — спросил он тихо. Она кивнула, не поднимая глаз. Он сел в кресло напротив, на значительном расстоянии. — Я хотел сказать тебе кое-что, — начал он. — Я знаю, что ты меня боишься. И имеешь на это полное право, после всего. Но я хочу, чтобы ты знала: я никогда, ни за что не причиню тебе вреда. Я не такой. Я не подниму руку на женщину. Никогда. Гермиона подняла глаза и впервые посмотрела на него прямо. Он сидел спокойно, открыто, не отводя взгляда. — Почему ты мне это говоришь? — спросила она. — Потому что ты важна для Пэнси, — ответил он просто. — А Пэнси важна для меня. Если ты важна для неё, значит, ты важна и для меня. Я не прошу становиться друзьями. Я просто хочу, чтобы ты перестала бояться в моём доме. Гермиона молчала долго. Потом кивнула. — Хорошо. Я постараюсь. С тех пор они начали общаться. Сначала — короткими фразами, потом — нормальными разговорами. Блейз оказался умным, ироничным, тонко чувствующим. Он много знал об искусстве, о магической экономике, о политике. С ним было интересно говорить. И он никогда, ни разу не позволил себе ни малейшего жеста, который мог бы её напугать. Через полгода Гермиона могла спокойно пить с ним чай за одним столом. Через восемь месяцев — впервые дотронулась до его руки, когда благодарила за помощь. Он тогда замер, но не дёрнулся, дал ей самой контролировать контакт. И когда она убрала руку, просто улыбнулся. — Прогресс, — сказал он. — Прогресс, — согласилась она. С Теодором Ноттом она встретилась впервые через четыре месяца после переезда. Он приехал погостить к Блейзу на пару недель — старый друг, ещё со школы. Пэнси предупредила заранее: — Завтра приедет Тео. Ты его помнишь по школе? Он был с нами, на Слизерине. Он нормальный, не придурок. Но если боишься, можешь не выходить, я ему скажу, что ты болеешь. Гермиона помнила Теодора. Высокий, худощавый, с тёмными глазами и вечно насмешливым выражением лица. В школе он держался особняком, не участвовал в травле, но и не защищал. Просто был сам по себе. — Я попробую, — сказала она. Первая встреча вышла напряжённой. Теодор вошёл в гостиную, увидел её, и на его лице мелькнуло удивление — он явно не ожидал встретить здесь Гермиону Грейнджер. Но быстро взял себя в руки. — Грейнджер, — кивнул он нейтрально. — Не ожидал. — Нотт, — ответила она так же нейтрально. Повисла неловкая пауза. Пэнси быстро вмешалась, заговорила о чём-то отвлечённом, разрядила обстановку. За ужином Гермиона молчала, но следила за Теодором. Он вёл себя спокойно, не лез с вопросами, не пялился. Общался в основном с Блейзом и Пэнси, изредка бросая на неё быстрые взгляды. Через пару дней, когда они случайно остались вдвоём на террасе, он заговорил первым. — Я знаю, что с тобой случилось, — сказал он тихо. — Пэнси рассказала. Не всё, но достаточно. Хочу сказать... это ужасно. То, что тебе пришлось пережить. Гермиона напряглась. — И что? Ты жалеешь меня? — Нет, — покачал он головой. — Не жалею. Восхищаюсь. Не каждая сможет выжить после такого и не сломаться. А ты здесь, пьёшь чай и смотришь на море. Значит, ты сильнее, чем кажешься. Она не знала, что ответить. — Я не буду лезть в твою жизнь, — продолжил он. — Не буду задавать вопросов. Но если захочешь поговорить — я рядом. Без задней мысли, без подтекста. Просто как человек. С тех пор он иногда заезжал. Не часто, раз в пару месяцев. Всегда держался ровно, дружелюбно, но без навязчивости. Иногда они переписывались совами — он присылал забавные заметки из газет или книги, которые могли её заинтересовать. Гермиона отвечала коротко, но благодарно. С ним было легко — он не давил, не требовал, просто был. Самым трудным оставался страх. Он никуда не делся за этот год. Просто научился прятаться глубже. Гермиона всё ещё вздрагивала от резких звуков. Хлопок двери в банке мог заставить её замереть на месте с бешено колотящимся сердцем. Громкий мужской голос в очереди — и она отступала назад, вжималась в стену, пока не понимала, что это просто кто-то разговаривает по телефону. Она не могла заходить в лифт, если там был мужчина. Ждала следующего, даже если опаздывала. В кафе всегда садилась спиной к стене, чтобы видеть всех входящих. По вечерам не выходила из дома — только если Пэнси заставляла, и то с трудом. Одежда оставалась закрытой. Высокие воротники, длинные рукава, юбки ниже колена. Пэнси каждую неделю пыталась пробить эту броню. — Смотри, — говорила она, разворачивая перед ней платье изумрудного шёлка с открытой спиной. — Это божественно. Ты в нём будешь выглядеть... — Нет, — обрывала Гермиона, даже не дослушав. — Почему? У тебя потрясающая фигура, ты же худая, но при этом... ну, есть что показать. Ты должна это показывать! — Я не могу. — Можешь. Не хочешь. — Не могу, — упрямо повторяла Гермиона. — Каждый раз, когда я вижу открытую кожу, я... я вижу синяки. Я вижу следы. Я не могу. Пэнси вздыхала, убирала платье и в сотый раз говорила: — Когда-нибудь ты сможешь. Я подожду. Она действительно ждала. И эта верность, это терпение поражали Гермиону больше всего. Пэнси, которую она считала эгоистичной и холодной, оказалась самым тёплым, самым надёжным человеком в её жизни. Они стали лучшими подругами. Настоящими, без оговорок. Пэнси знала о Гермионе всё — все её страхи, все кошмары, все тайные мысли. Гермиона знала о Пэнси не меньше — о её неуверенности, спрятанной за маской цинизма, о её страхе потерять Блейза, о её тоске по нормальной семье, которой у неё никогда не было. Они могли говорить часами, а могли молчать вместе, читая каждая свою книгу, и это молчание было уютным, тёплым, не напрягающим. Они вместе плакали, когда у Гермионы были плохие дни — а они были, часто, когда воспоминания накрывали с головой. Пэнси просто обнимала её и гладила по голове, не говоря ни слова. И этого было достаточно. Они вместе смеялись, когда Пэнси рассказывала дурацкие истории из своей светской жизни, или когда они смотрели старые комедии по магловскому телевизору, или когда Блейз неудачно шутил и Пэнси закатывала глаза. Гермиона впервые за много лет чувствовала, что она не одна. Что есть кто-то, кто примет её любой — сломанной, испуганной, недоверчивой. И это было важнее всего на свете. Новости из Лондона доходили редко, но метко. Пэнси, у которой оставались связи в английском обществе, регулярно собирала информацию. В первые месяцы после побега новости были тревожными: Рон поднял шум, заявил, что жена пропала, что он сходит с ума от беспокойства. Гарри подключил аврорат. Объявили розыск. В газетах печатали фотографии, призывали сообщать о любых sightings. — Красиво врет, гад, — комментировала Пэнси, швыряя "Пророк" на стол. — Строит из себя безутешного мужа. Посмотри на эту физиономию — прямо ангел страдающий. Гермиона смотрела на фотографию Рона, и внутри всё леденело. Живой, движущийся, с печальным выражением лица, он взывал к ней: "Гермиона, вернись, я всё прощу, мы всё решим". Она знала, что будет, если она вернётся. Смерть. Медленная, мучительная. — Не волнуйся, — успокаивала Пэнси. — Ищут они в Лондоне. Во Францию даже не смотрят. Блейз всё чисто сделал — документы, имя, следы. Ты здесь невидимка. Первые полгода Гермиона жила под именем Элен Дюпон. Француженка, родившаяся в Лионе, эмигрировавшая в Англию и вернувшаяся обратно. Документы были безупречны — Блейз знал нужных людей. На работе её знали как Элен. Только Пэнси, Блейз и Теодор называли её настоящим именем. Через полгода, когда стало ясно, что поиски зашли в туман и активность утихла, она вернула своё имя. Официально, через магический суд Франции, получила вид на жительство как Гермиона Грейнджер, гражданка Великобритании, временно проживающая во Франции. Риск был, но минимальный — кто будет искать английскую беглянку во французских архивах? Сейчас, год спустя, о ней почти забыли. В "Пророке" изредка мелькали заметки — "Поиски Гермионы Грейнджер приостановлены", "Рон Уизли вновь призывает жену вернуться", — но публика теряла интерес. Новые скандалы, новые сенсации заслоняли старую историю. Молли Уизли дала интервью. Гермиона прочитала его и долго не могла прийти в себя. "Я не знаю, что случилось с Гермионой, — говорила Молли на страницах газеты. — Мы всегда относились к ней как к дочери. Рон её обожал. Наверное, она просто не выдержала давления славы. Многие не выдерживают. Я молюсь, чтобы она нашлась живой и здоровой, и чтобы мы смогли ей помочь". — Давление славы, — горько усмехалась Пэнси, откладывая газету. — Какая удобная формулировка. Лишь бы не признавать, что её сын — монстр. Джинни родила третьего ребёнка. Девочку, Лили, назвали в честь матери Гарри. Фотографии заполонили газеты — счастливая семья, улыбающийся Гарри, цветущая Джинни, трое прекрасных детей. Гермиона долго смотрела на этот снимок, и в груди что-то щемило. Не зависть. Нет. Просто боль от того, что эта картинка — ложь. Что за идеальным фасадом скрывается грязь и кровь, о которой никто не хочет знать. Гарри прислал ей письмо. Через месяц после побега. Сова каким-то образом нашла её во Франции — видимо, старые связи сработали. Письмо было коротким: "Гермиона, я не знаю, где ты и что с тобой. Рон в ужасе. Мы все в ужасе. Если ты читаешь это — пожалуйста, дай знать, что ты жива. Мы любим тебя и хотим помочь. Что бы ни случилось, мы разберёмся. Вернись". Она долго держала письмо в руках, глядя на знакомый почерк. Потом сожгла в камине. — Правильно, — кивнула Пэнси, наблюдавшая за этим. — Нечего на прошлое оглядываться. — Он не знает, — тихо сказала Гермиона. — Он правда не знает. Думает, что Рон не такой. — А должен был бы знать, — жёстко ответила Пэнси. — Должен был видеть. Должен был заметить. Аврор, мать его. Не заметил. Значит, не хотел замечать. Пусть теперь живёт с этим. Больше писем не было. Был ещё один раз, когда страх накрыл с головой. Месяца три назад. Она возвращалась с работы, шла по улице, и вдруг в толпе мелькнуло знакомое пятно — рыжие волосы. У неё подкосились ноги, сердце остановилось, а потом забилось где-то в горле. Она замерла, вжалась в стену, готовая бежать, кричать, умереть. Рыжий обернулся. Обычный французский парень, ни капли не похожий на Рона, просто с похожим оттенком волос. Она простояла у стены полчаса, не в силах двинуться с места. Потом позвонила Пэнси (у них был специальный магловский телефон для экстренных случаев), и та примчалась через десять минут, нарушая все правила дорожного движения. — Это не он, — тряслась Гермиона в её машине. — Это просто парень. Просто случайный парень. — Знаю, — спокойно отвечала Пэнси. — Дыши глубже. Ты в безопасности. Я рядом. С тех пор она старалась не ходить по оживлённым улицам одна. Пэнси или Блейз часто встречали её с работы, провожали домой. Она не просила — они сами предлагали. Это было частью их новой жизни. — Гермиона! Ты где? Голос Пэнси ворвался в утреннюю тишину вместе со стуком в дверь. Гермиона улыбнулась — Пэнси никогда не ждала ответа, просто входила, считая, что они уже достаточно близки для таких вольностей. — На кухне, — отозвалась она. Пэнси влетела в комнату, сияющая, как начищенный галлеон. Волосы рассыпаны по плечам, глаза горят, на лице — улыбка до ушей. И рука... на левой руке, на безымянном пальце, сверкало кольцо с огромным бриллиантом. Гермиона ахнула. — Пэнси! Он сделал это? — Сделал! — закричала Пэнси и бросилась к ней, обнимая, чуть не сбивая с ног. — Вчера вечером! На закате, на пляже, встал на колено! Я думала, умру! Смотри! Она сунула руку прямо в лицо Гермионе. Кольцо было потрясающим — тонкая платина, огромный камень чистейшей воды, искрящийся в лучах утреннего солнца. — Потрясающе, — искренне сказала Гермиона. — Пэнси, я так рада за тебя! — Я сама за себя рада! — Пэнси кружилась по комнате, размахивая рукой. — Думала, этот идиот никогда не созреет. Пять лет вместе, а он всё тянул! И вдруг — на тебе! Кольцо, предложение, всё красиво! — А ну-ка с самого начала, — потребовала Гермиона, усаживаясь на подоконник и пододвигая Пэнси чашку чая. — Рассказывай. Пэнси рухнула в кресло, поджала ноги и начала рассказывать. Подробно, смакуя каждую деталь: как Блейз вёз её на машине вдоль побережья, как они остановились у маленькой бухты, как он повёл её по тропинке к скалам, а там были разбросаны лепестки роз, и играла музыка, и закат был невероятный, и он встал на колено прямо в песок, и сказал такие слова, что она чуть не расплакалась. — Я не расплакалась, конечно, — уточнила Пэнси. — Я же Паркинсон. Но внутри всё рыдало. — А снаружи? — улыбнулась Гермиона. — Снаружи я изящно кивнула и сказала: "Ну наконец-то, Забини, я уж думала, ты никогда не догадаешься". И надела кольцо. Очень достойно. — Ты ужасная, — засмеялась Гермиона. — Знаю, — довольно кивнула Пэнси. — Но он меня такой любит. Они болтали ещё час, перебирая детали, строя планы на свадьбу. Пэнси хотела всё организовать идеально — небольшое торжество, только самые близкие, на вилле Блейза, с видом на море. — Ты будешь моей подружкой невесты, — сказала она вдруг, глядя на Гермиону в упор. — Даже не вздумай отказываться. Гермиона замерла. — Пэнси, я... — Ты будешь моей подружкой невесты, — повторила та твёрдо. — Потому что ты моя лучшая подруга. Самая лучшая, какая у меня была. И я хочу, чтобы ты была рядом в этот день. Всё. Гермиона смотрела на неё, и в горле стоял ком. Лучшая подруга. У неё никогда раньше не было лучшей подруги. Были друзья — Гарри, Рон, Полумна, Невилл. Но лучшей подруги... той, кому можно рассказать всё, кто поймёт и примет, кто будет рядом несмотря ни на что... не было. — Я... я не знаю, смогу ли, — прошептала она. — Там будет много людей. Будут мужчины. Будет Блейз, будут его друзья... я боюсь. — Знаю, — кивнула Пэнси. — Поэтому я и говорю сейчас, загодя. У нас будет время подготовиться. Ты будешь привыкать к мысли. А если станет совсем страшно — ты всегда можешь уйти, спрятаться, я пойму. Но попробовать стоит. Ради меня. Ради нас. Гермиона молчала, глядя на неё. Потом медленно кивнула. — Хорошо. Я попробую. Пэнси просияла и снова кинулась её обнимать. — Ты лучшая! Я так и знала! Мы купим тебе такое платье — все обзавидуются! Только не вздумай надевать свой дурацкий балахон! — Платье? — испуганно переспросила Гермиона. — Не волнуйся, — Пэнси хитро прищурилась. — Я найду такое, в котором ты будешь чувствовать себя комфортно. Закрытое, но красивое. Ты же доверяешь мне? Гермиона посмотрела на неё. Подумала обо всём, что Пэнси для неё сделала. О ночах, когда та сидела рядом и держала за руку. О днях, когда та вытаскивала её из чёрной тоски. О терпении, с которым она ждала, пока Гермиона научится жить заново. — Доверяю, — сказала она. И это было правдой. Вечером они втроём ужинали на террасе виллы Блейза. Средиземное море плескалось внизу, лёгкий ветерок приносил запах соли и цветов. Блейз сидел рядом с Пэнси, держа её за руку, и вид у него был до неприличия довольный. — Ты прямо светишься, — заметила Гермиона. — Ещё бы, — усмехнулся он. — Пять лет уговаривал, пять лет ждал подходящего момента. Теперь можно выдохнуть. — Это ты ждал? — фыркнула Пэнси. — Это я ждала, пока ты созреешь! — Мы оба ждали, — дипломатично сказал Блейз. — Главное, что дождались. Гермиона смотрела на них и чувствовала что-то, чему не могла подобрать названия. Не зависть — зависти не было. Скорее тихую, светлую радость за них. И, может быть, робкую надежду, что когда-нибудь... когда-нибудь и у неё может быть так. Спокойно. Надёжно. Счастливо. — О чём задумалась? — спросила Пэнси, заметив её отсутствующий взгляд. — О том, как мне повезло, — честно ответила Гермиона. — Что я встретила вас. Повисла пауза. Пэнси и Блейз переглянулись. — Нам тоже повезло, — тихо сказал Блейз. — Ты сделала Пэнси счастливее. Я тебе благодарен. — И не вздумай снова плакать, — добавила Пэнси, заметив, что глаза Гермионы заблестели. — А то я тоже разревусь, а у меня макияж. Гермиона рассмеялась, прогоняя слёзы. — Не буду. Обещаю. Они сидели на террасе до поздней ночи, болтали, пили вино, смеялись. А море шумело внизу, напоминая, что жизнь продолжается. Что она может быть разной — трудной, страшной, но и прекрасной тоже. Особенно когда рядом есть те, кто любит тебя по-настоящему. Позже, вернувшись в свою маленькую квартирку, Гермиона долго сидела у окна, глядя на ночной город. Мысли текли медленно, спокойно. Она думала о Пэнси, о Блейзе, о предстоящей свадьбе. О том, что через несколько месяцев ей придётся быть среди людей, улыбаться, возможно, даже разговаривать с незнакомцами. О том, что там будут мужчины. Что она будет в платье — пусть закрытом, но всё же не в её привычных балахонах. Страх шевельнулся где-то в животе, но она заглушила его. Пэнси будет рядом. Пэнси не даст её в обиду. И потом, это же Франция, это её новая жизнь, её друзья. Никто из тех, кто там будет, не знает Рона, не имеет к нему отношения. Они не опасны. — Ты справишься, — сказала она себе вслух. — Ты справлялась и не с таким. За окном проплыл огонёк самолёта, идущего на посадку. Где-то далеко, за морем, осталась Англия. Остались люди, которые предали её. Остался кошмар, который длился семь лет. А здесь, в Ницце, начиналась новая жизнь. Маленькая, тихая, но её собственная. Гермиона улыбнулась, закрыла окно и пошла спать. Ночью ей ничего не снилось. Впервые за долгое время — ничего. Только тишина и покой. На следующий день позвонила Пэнси, возбуждённая до невозможности. — Ты не поверишь! — закричала она в трубку. — Драко приезжает на свадьбу! Драко Малфой собственной персоной! Я ему написала, думала, откажется, занят, как всегда, а он согласился! Представляешь? Гермиона замерла. Драко Малфой. Это имя она не слышала год, а до того — много лет. Последний раз она видела его на процессе после войны, где он давал показания против оставшихся Пожирателей. Бледный, осунувшийся, но державшийся с достоинством. Потом говорили, что он уехал, занялся бизнесом, стал одним из богатейших людей Европы. Пэнси иногда упоминала его в разговорах — они переписывались, он присылал подарки, но лично не появлялся. — Ты там чего замолчала? — спросила Пэнси. — Боишься? — Нет, — соврала Гермиона. — Просто... вспомнила школу. — А, это, — Пэнси фыркнула. — Не бери в голову. Мы все были идиотами в школе. Драко сейчас другой. Серьёзный, деловой. На женщин внимания не обращает вообще, говорят, у него там империя, не до того. Так что не бойся, он тебя даже не заметит. — Я и не боюсь, — повторила Гермиона, но в груди уже поселился холодок. Драко Малфой. Человек, который называл её грязнокровкой. Который смеялся над ней. Который был по ту сторону баррикад. — Вот и отлично, — беззаботно сказала Пэнси. — Значит, увидимся вечером? Зайдёшь ко мне, платье выбирать? — Зайду, — пообещала Гермиона, отгоняя тревожные мысли. В конце концов, это всего лишь свадьба. Всего лишь старый знакомый. Всего лишь один вечер. Ничего страшного не случится.