Я научу тебя снова жить

Лондон встретил его привычной вонью — сырой гнилью, выхлопными газами и запахом дешёвого пойла, который, казалось, намертво въелся в одежду, в кожу, в самую душу. Октябрь выдался паскудным: небо, как обоссанное одеяло, давило на плечи, дождь хлестал не переставая, превращая улицы в помойное месиво из грязи и окурков. Рон ненавидел этот город. Ненавидел этих людей, которые шарахались от него, стоило появиться в поле зрения. Ненавидел себя. Но больше всего, до скрежета зубов, до судорог в кулаках, до бешеного стука в висках — ненавидел ЕЁ. Квартира в Косом переулке встретила его привычным смрадом. Запах перегара, немытого тела, засохшей еды и ещё чего-то сладковато-гнилостного — то ли дохлая крыса за плинтусом, то ли он сам. Рона уже не волновало. Он ввалился внутрь, едва не сбив с ног пустую бутылку, которая покатилась по полу, звеня о другой мусор. Горы посуды в раковине покрылись плесенью такой густой, что она, кажется, шевелилась. Одежда — носки, трусы, грязные рубашки — валялась кучами, издавая амбре, от которого любого нормального человека вывернуло бы наизнанку. В углу кухни, у мусорного ведра, копошились крысы — жирные, наглые, они даже не шарахались, когда он проходил мимо. Жрите, твари, жрите. Вам же хуже сдохнете от отравы, которую он разбросал по углам неделю назад и забыл. Рон рухнул в продавленное кресло, жалобно скрипнувшее под его весом. На столе, покрытом липкими кругами от стаканов, сиротливо стояла наполовину пустая бутылка огневиски — самого дешёвого, палёного, от которого наутро раскалывалась башка, а изо рта несло, как из выгребной ямы. Но выбирать не приходилось. Деньги кончились ещё в августе, а новую работу он так и не нашёл. После того как Джордж вышвырнул его из «Вредилок» — с криками, с матом, с публичным унижением, — он пытался впарить себя кому угодно. Аврорат? Кингсли, этот чёртов лицемер, развел руками: «Рон, ты не в форме. Тебе бы подлечиться». Подлечиться! Да он в полном порядке! Это всё она, сука, довела его до такого! Рон сжал бутылку так, что костяшки побелели. Год. Прошёл уже грёбаный год с той ночи, когда эта мразь посмела сбежать. Он рыл землю, тратил последнее на частных детективов, унижался перед аврорами, писал запросы во все инстанции — и всё как об стенку горох. Провалилась, растворилась, испарилась, будто её и не было. Но он знал: она где-то там, дышит, жрёт, трахается с кем-то, пока он тут гниёт заживо. — Су-у-ука, — протянул он, задирая бутылку и делая долгий, жадный глоток. Обжигающая жидкость потекла по подбородку, закапала на грязную рубашку. Он вытер рот тыльной стороной ладони и уставился в стену, покрытую пятнами плесени. Мысль о ней обжигала похлеще огневиски. Он представлял её лицо — не то, каким оно было в последние месяцы, забитое и испуганное, а прежнее, уверенное, с этими её дурацкими кудряшками и горящими глазами. Представлял, как сжимает её горло, как она хрипит, как умоляет пощадить. И от этих картинок член вставал колом, хотя выпито было уже до чёртиков. — Я найду тебя, — прошептал он в пустоту. — Я найду тебя, и тогда ты узнаешь, что такое настоящий ад. В кармане зажужжал патронус — старый, раздолбанный магловский телефон, который он завёл, потому что совы перестали прилетать (видимо, чуяли, что в этой конуре и сдохнуть недолго). Рон вытащил его, глянул на экран. Мама. — Какого хера? — пробормотал он, но ответил. С Молли лучше не спорить — достанет из могилы. — Рональд Уизли! — голос матери ворвался в ухо, резкий, визгливый, пробирающий до костей. — Ты где шляешься, бездельник? Я тебе уже сто раз звонила! Живо тащи свою задницу в Нору! Джинни с детьми будет, Гарри обещал зайти! Хватит гнить в этой дыре, люди уже пальцем показывают! — Мам, я занят, — попытался отбрехаться он, но Молли не слушала. — Занят он! Бутылку свою обжимаешь? Я сказала — чтобы был. В шесть. И приведи себя в порядок, чтобы не срамить семью! И без того хватает позора! Она отключилась, даже не дожидаясь ответа. Рон выматерился, швырнул телефон в стену — тот разлетелся вдребезги. Ну и хрен с ним, всё равно денег на разговоры нет. Он поднялся, пошатываясь, и побрёл в ванную. Включил воду — из крана потекла ржавая жижа. Плеснул в лицо, кое-как причесал грязные патлы и вляпался в более-менее чистую рубашку, найденную под грудой тряпья. Пахло от неё всё равно так, что хоть противогаз надевай, но выбирать не приходилось. В Нору он ввалился без четверти семь, пьяный уже в стельку. Дождь хлестал по лицу, пока он плёлся от калитки, и когда он влетел в прихожую, с него текло ручьями, оставляя на полу грязные лужи. — Явился — не запылился! — Молли стояла в дверях кухни, подбоченясь, с полотенцем в руках. Взгляд её, цепкий и недобрый, ощупал сына с ног до головы. — Где тебя носит? На себя посмотри — оборванец оборванцем! Люди вон уже языки чешут, что Уизли последний алкаш! — А мне плевать, кто там чешет, — буркнул Рон, сбрасывая мокрую мантию прямо на пол. — Жратва есть? В гостиной было тепло, пахло пирогами и жареным мясом. Джинни сидела на диване, баюкая на руках трёхмесячную Лили — мелкую, сморщенную, с рыжим пушком на голове. Рядом, на ковре, возились Джеймс и Альбус — вечно орущие, вечно лезущие куда не надо, копии своего отца. Сама Джинни выглядела хреново: под глазами тени, кожа серая, волосы нечесаные. Третий ребёнок выжал её досуха. — Рон, — кивнула она сухо. — Присаживайся. Гарри скоро будет. — Ага, конечно, — хмыкнул он, плюхаясь на свободный стул. — Занят он, небось, делами государственной важности. А то, что моя жена уже год хрен знает где, ему по барабану. — Рон, не начинай, — устало сказала Джинни, но Молли перебила. — А что не начинать? Он прав! — Молли грохнула кастрюлю на плиту и упёрла руки в бока. — Гарри, конечно, молодец, но где результат? Где? Запросы он отправил, в международные суды накатал — и всё? А толку? Гермиона как сквозь землю провалилась! Или не хочет, чтобы её нашли? — Мама, — Джинни нахмурилась. — Мы же не знаем, что с ней. Может, с ней что-то случилось... — Случилось? — Молли фыркнула. — С ней ничего не случилось! Сбежала она! Бросила мужа, бросила семью, бросила всех нас! И небось где-то пригрелась, раз такая умная! — Она не могла просто так сбежать, — тихо сказала Джинни, но в голосе не было уверенности. — Ах, не могла? — Молли повысила голос. — А ты посмотри на него! — она ткнула пальцем в Рона. — Он герой, он за нас воевал, он брата потерял! А она? Она что сделала? Книжки читала да нос везде совала! И вот благодарность — бросить мужа в трудную минуту, когда ему поддержка нужна! Рон слушал и согласно кивал, наливаясь злобой. Мать права. Конечно, права. Она всегда его защищала. — Может, она с кем-то спуталась? — вставил он, глядя исподлобья. — С каким-нибудь хорьком слизеринским? Я всегда говорил, что ей нельзя доверять. — Молчи уж, — отрезала Молли, но без злости. — Ешь давай, вон остывает всё. В этот момент хлопнула дверь, и в гостиную вошёл Гарри, мокрый с головы до ног, с усталым лицом и красными глазами. Джинни тут же подобралась, но ничего не сказала. — Всем привет, — Гарри снял очки, протёр их. — Простите, задержался. Аврорат, сам знаете... — Знаем, — хмыкнул Рон. — Как там наши поиски? Нашёл мою жену? Гарри вздохнул, проходя к столу. — Рон, я же говорил: мы делаем всё возможное. Международный отдел подключили, запросы во все европейские министерства ушли. Но если она сменила имя, если ей кто-то помогает... — Кто ей поможет? — взвился Рон. — У неё никого нет, кроме нас! Или ты думаешь, она с каким-то ублюдком спуталась? — Я ничего не думаю, — устало ответил Гарри. — Я просто ищу. — Плохо ищешь! — Рон вскочил, опрокинув стул. — Год прошёл, а ты всё «запросы»! Мне нужна жена, понял? Жена! А ты... — Рональд, сядь! — рявкнула Молли. — Не при детях! Джеймс и Альбус, замершие на ковре, смотрели на дядю круглыми глазами. Джинни прижала Лили к груди и поманила старших к себе. Рон постоял, тяжело дыша, потом плюхнулся обратно. Молли наложила ему полную тарелку, но он только отодвинул её. — Не хочу. — Он уставился в стол. В гостиной повисла тяжёлая тишина. Слышно было только, как за окном барабанит дождь. — А Невилл с Полумной приходили на той неделе, — вдруг сказала Джинни, пытаясь сменить тему. — Интересовались, как у нас дела. Полумна всё ищет каких-то своих мозгошмыгов, Невилл в Хогвартсе занят. Спрашивали про Гермиону... — И что вы им сказали? — Рон поднял голову. В глазах горело бешенство. — Правду, — пожала плечами Джинни. — Что её до сих пор нет. — А они что? — Ну... — Джинни замялась. — Невилл сказал, что, наверное, у неё были причины. Что Гермиона не из тех, кто делает что-то просто так. — Причины?! — Рон снова вскочил. — Какие у неё могут быть причины бросать мужа?! Я ей всё дал! Всё! А она... она... — Рон, успокойся, — попытался вмешаться Гарри, но Рон перебил. — Не лезь! Ты, Невилл, Полумна — все вы! Думаете, я плохой? Думаете, это я виноват? Да она сама... сама... Он не договорил, выдохнул, как загнанный зверь, и рванул к двери. — Рональд! — крикнула Молли. — Куда?! — Подальше отсюда! — рявкнул он и вылетел в ночь. Дождь хлестал по лицу, когда он нёсся по тёмным улицам, не разбирая дороги. Злость душила, разрывала грудную клетку, требовала выхода. Он врезал кулаком по стене — костяшки ободрал в кровь, но боли не почувствовал. — Сука, сука, сука! — выл он, шатаясь по тротуару. — Я тебя найду! Я тебя из-под земли достану! Ноги сами принесли его в какой-то грязный паб на окраине Косого переулка, где собирались такие же пропойцы и отбросы. Рон ввалился внутрь — в лицо ударил запах пота, дешёвого пойла и табачного дыма. Он плюхнулся за стойку и рявкнул: — Виски! Двойной! Хозяин, мрачный тип с перебитым носом, плеснул мутной жидкости в гранёный стакан. Рон опрокинул в себя, заказал ещё, потом ещё. Деньги таяли на глазах, но плевать. Завтра он у кого-нибудь займёт. Или украдёт. Или просто кого-нибудь убьёт — и отберёт. В баре было шумно, но его не трогали. Может, узнавали, может, просто боялись связываться с пьяным верзилой, от которого разило злобой, как от выгребной ямы. Рон сидел, уставившись в одну точку, и пил, пока мир не поплыл перед глазами. Когда паб закрылся, его вышвырнули на улицу. Он рухнул лицом в лужу, поднялся, пошатываясь, и побрёл куда глаза глядят. Ноги несли его к вокзалу Кингс-Кросс — наверное, потому что это был единственный ориентир, который он ещё мог опознать в этом пьяном угаре. Вокзал ночью был почти пуст. Лишь редкие фигуры — бездомные, укутанные в рваньё, уборщики с тележками, пара запоздалых пассажиров, дремлющих на скамейках. Рон вошёл в тёплый зал ожидания, поскользнулся на мокром полу и рухнул на ближайшую скамейку, больно ударившись копчиком. Выругался матом, но даже не пошевелился. Сил не было. Только тупая, ноющая злоба, засевшая где-то под рёбрами. Он сидел так, наверное, с час, тупо пялясь в пространство, как вдруг до него донеслись обрывки разговора. Две уборщицы, пожилые бабы в синих униформах, стояли у стойки информации и трепались, попивая чай из термосов. — ...и вот эта, молодая-то, вся в синяках да в крови, — говорила одна, толстая, с седыми космами, выбивающимися из-под косынки. — Я аж обомлела. Думала, померла уже. Лежит пластом, не шевелится. — Да ты ж мне рассказывала уже, — отмахнулась вторая, худая, с длинным носом. — Месяц назад. Чего опять завела? — Так то ж месяц назад, а я про другое, — толстая понизила голос. — Сегодня опять похожую привезли. Тоже молодая, тоже вся побитая. Скорая забрала. Я и подумала: может, та, прошлогодняя, тоже выжила? Может, её тоже кто-то забрал? — А кто её забрал-то? — заинтересовалась худая. — Да девка какая-то, яркая, с короткой стрижкой, и мужик с ней — высокий, чернокожий, красивый. Аппарировали прямо отсюда. Я только моргнула — а их нет. И девку ту, побитую, тоже. Рон напрягся. Мысли, до этого вязкие и мутные, вдруг начали обретать чёткость. Он приподнялся, опираясь на спинку скамейки, и уставился на баб. — Эй! — рявкнул он так, что женщины вздрогнули и обернулись. — Вы о ком говорите? Толстая уборщица подозрительно оглядела его — пьяного, грязного, с красными глазами и трясущимися руками. — А тебе чего? — буркнула она. — Отвечай, когда спрашивают! — Рон вскочил и, пошатываясь, двинулся к ним. Женщины попятились. — Да вы чего, мужик? — испугалась худая. — Мы ничего такого... — Девка! — рявкнул он, нависая над ними. — Какая девка? Когда? Год назад? Говори! — Ну... год назад, — залепетала толстая, отступая к стене. — В декабре. Лежала тут одна, вся побитая. Я ещё удивилась — молодая, симпатичная, а вся в крови. Думала, не жилец. А потом подошла эта... с короткой стрижкой, и мужик. Они её и забрали. — Как выглядела? — Рон схватил её за грудки и встряхнул. — Та, побитая! Волосы какие? Глаза? — Пусти, ирод! — взвизгнула баба. — Не помню я! Тёмные волосы, вроде кудрявые... или прямые? Грязные были, не разобрать! Лицо всё в синяках! Откуда я знаю? — А та, с короткой стрижкой? — Рон не отпускал. — Опиши! — Ну... — баба зажмурилась, вспоминая. — Красивая, стервозная такая. Волосы тёмные, короткие, гладкие. Глаза карие, нос с горбинкой. Одежда дорогая, сразу видно — не чета нам. Она на меня так зыркнула, что я и подойти побоялась. Рон замер. Волосы тёмные, короткие, гладкие. Глаза карие, нос с горбинкой. Стервозная, дорого одетая. И мужик с ней — высокий, чернокожий, красивый. Перед глазами всплыла картинка из школьных лет. Слизеринский стол. Пэнси Паркинсон, вечно крутящаяся вокруг Малфоя, с язвительной ухмылкой и идеальной укладкой. Блейз Забини — высокий, темнокожий, всегда державшийся особняком, но неизменно рядом с Паркинсон. — Паркинсон, — выдохнул он, и в голосе его зазвенела такая ярость, что уборщицы присели. — Это была Пэнси Паркинсон! И Забини! Эти твари! Эти грязные слизеринские ублюдки! Он отпустил бабу, та отшатнулась и сползла по стене. Рон стоял посреди зала ожидания, тяжело дыша, и в голове его с бешеной скоростью проносились мысли. Паркинсон. Забини. Они забрали Гермиону. Они помогли ей сбежать. Но зачем? Зачем бывшим слизеринцам, которые ненавидели грязнокровку Грейнджер, помогать ей? — Ах вы суки, — прошептал он, и губы его скривились в зверином оскале. — Ах вы мрази... Он резко развернулся и вылетел из вокзала, едва не сбив с ног какого-то старика. Дождь хлестал по лицу, но он не замечал. В груди бушевало пламя — холодное, расчётливое, смертоносное. Паркинсон и Забини. Значит, они где-то во Франции. Или в Италии. У этих ублюдков деньги, связи, возможности. Если они прячут Гермиону, найти её будет трудно. Но возможно. Он остановился посреди пустынной улицы, задрал голову к небу и заорал. Долго, протяжно, как раненый зверь. В этом вое была вся его боль, вся его злоба, вся его ненависть. — Я НАЙДУ ТЕБЯ, СУКА! — орал он в темноту. — Я НАЙДУ ТЕБЯ, ГДЕ БЫ ТЫ НИ БЫЛА! И ТОГДА ТЫ СВОИМИ КИШКАМИ УМОЕШЬСЯ, ПОНЯЛА?! И ТВОИХ НОВЫХ ДРУЖКОВ ПОРЕШУ! ВСЕХ! ПО ОДНОМУ! Где-то вдали завыла полицейская сирена. Из окон ближайших домов засветились огни — любопытные выглядывали, что за шум. Но Рону было плевать. Он стоял под ледяным дождём, сжимая кулаки до хруста, и смотрел в чёрное небо, как будто надеялся увидеть там её лицо. — Я иду за тобой, Гермиона, — прошептал он уже тише, но от этого не менее страшно. — Я иду. Он развернулся и побрёл обратно в свою конуру, волоча ноги по лужам. Но теперь в его походке появилась цель. Он не просто шёл — он двигался к новой охоте. В голове уже крутились планы. Завтра же он начнёт копать. Найдёт всё, что можно, о Паркинсон и Забини. Выяснит, где они живут, чем занимаются, с кем связаны. А потом... Мысль о том, что он сделает с Гермионой, когда найдёт её, согревала лучше любого огневиски. Он представил её лицо, искажённое ужасом. Её крики. Её мольбы о пощаде. Как он будет рвать на ней одежду, снова и снова вбивая в неё свою злобу. Как будет смотреть, как она корчится под ним, умоляя остановиться. Как заставит её пожалеть, что она вообще родилась на свет. — Я тебя вылечу, Грейнджер, — усмехнулся он в темноте. — Я тебя так вылечу, что ты своих не узнаешь. Где-то вдали прогромыхал поезд. Промозглый лондонский ветер завывал в пустых переулках. А Рон Уизли, герой войны, бывший лучший друг Гарри Поттера, бывший муж Гермионы Грейнджер, шёл домой, сжимая в кармане пустую бутылку и лелея в душе планы жестокой мести. Он не знал, что в это самое время в далёкой Ницце, на тёплом побережье, Гермиона мирно спала в своей маленькой мансарде, и ей снился сон без кошмаров. Он не знал, что Драко Малфой уже пообещал защищать её, положив к её ногам всё своё влияние и богатство. Он не знал, что Пэнси Паркинсон, которую он презирал, стала для Гермионы настоящей сестрой. Но скоро узнает. И тогда начнётся настоящая война. Война, в которой победитель будет только один.