Я научу тебя снова жить

Вилла встретила Гермиону тишиной. Не той тишиной, которая давит на уши и заставляет вздрагивать от каждого скрипа, а той, что обволакивает, как мягкое одеяло, позволяя наконец-то выдохнуть после долгой дороги. Тишина здесь была живой — в ней слышалось дыхание моря, лёгкий шелест листвы за окнами, далёкие крики чаек и мерное тиканье старинных часов в холле. Гермиона стояла у порога, сжимая в руке небольшую дорожную сумку, и просто дышала. Воздух на вилле пах иначе, чем в её маленькой мансарде. Здесь пахло морем — солёным, свежим, с лёгкой горчинкой водорослей. Пахло цветами — лавандой, розами, жасмином, которые росли в саду и проникали своим ароматом даже сквозь закрытые окна. Пахло деревом, старыми книгами, воском, которым натирали паркет, и ещё чем-то неуловимым, что она называла про себя «запахом счастья». Она медленно прошла в гостиную, и каждый шаг отдавался лёгким эхом в высоких потолках. Комната была залита солнечным светом — огромные панорамные окна выходили прямо на море, и сейчас, в предзакатный час, вода горела золотом и медью, переливаясь тысячами искр. Гермиона подошла к окну, прижалась лбом к прохладному стеклу и закрыла глаза. На мгновение ей показалось, что она растворилась в этом свете, в этом тепле, в этом бескрайнем просторе. Она обернулась и оглядела гостиную. Всё здесь было продумано до мелочей — не вычурно, но с тем безупречным вкусом, который отличал Пэнси. Мягкий диван цвета слоновой кости, заваленный декоративными подушками. Низкий стеклянный стол, на котором стояла ваза со свежими цветами — белыми розами и веточками лаванды. Камин из светлого мрамора, с аккуратно сложенными поленьями. Книжные шкафы до потолка, заставленные томами в кожаных переплётах. И везде — мелочи, которые делали дом живым: фотографии в серебряных рамках, морские раковины на подоконниках, плед, небрежно наброшенный на спинку кресла. Гермиона подошла к каминной полке и принялась разглядывать снимки. Вот Пэнси и Блейз на каком-то балу — она в золотом платье, он в чёрном фраке, оба смеются, глядя друг на друга. Вот они на пляже — в купальниках, мокрые, счастливые, с замком из песка на заднем плане. Вот детская фотография Пэнси — лет пяти, с серьёзным личиком и огромными бантами в волосах. Гермиона улыбнулась, представив эту маленькую девочку, которая выросла в ту самую Пэнси, что стала для неё ближе сестры. Она поднялась на второй этаж, где располагались спальни. Прошла мимо хозяйских апартаментов — туда она заходить не решилась, это было слишком личное. Заглянула в гостевую комнату, где останавливалась раньше, — уютную, но какую-то безликую. И вдруг, проходя дальше по коридору, увидела узкую лестницу, ведущую наверх. Мансарда оказалась маленькой, но невероятно уютной. Комната под самой крышей, с большим окном, выходящим прямо на море. Стены обиты светлым шёлком, на полу — тёплый ковёр, у окна — удобный диван, на котором можно сидеть часами, поджав ноги и глядя на воду. И тишина — та особенная тишина, которая бывает только под крышей, когда весь дом остаётся внизу, а ты — наедине с небом и морем. — Здесь, — решила Гермиона и поставила сумку. Она распаковала вещи — немного, только самое необходимое. Книги — три тома, которые взяла с собой на всякий случай. Блокнот для записей и несколько ручек. Косметичку с минимумом средств. Ноутбук — на всякий случай, хотя она поклялась себе не работать. Когда вещи заняли свои места на полках и столике, комната сразу стала уютнее, словно признала в ней хозяйку. Солнце уже почти село, когда она спустилась вниз и зашла на кухню. Кухня на вилле была отдельным произведением искусства — огромная, светлая, с мраморными столешницами, новейшей магической техникой и открытой террасой, где стоял стол для завтраков. В воздухе пахло лимоном и мятой — на подоконнике в горшочках росли пряные травы. Гермиона открыла холодильник и замерла. Пэнси позаботилась обо всём. Полки ломились от продуктов: свежие овощи и фрукты, сыры — от мягких козьих до твёрдых выдержанных, бутылки с белым и красным вином, йогурты, яйца, масло, сливки. В кладовой нашлись макароны, рис, крупы, банки с оливками и каперсами, приправы всех видов. И отдельно, на видном месте, стояла баночка с домашним вареньем, на которой чьей-то рукой было выведено: «Для тостов с утра». Гермиона прижала банку к груди и почувствовала, как к горлу подступает ком. Пэнси. Эта женщина думала обо всём. Даже о варенье. Даже о том, что Гермиона любит сладкое на завтрак. От этой заботы, такой простой и такой искренней, на глаза наворачивались слёзы. Она быстро сварила себе кофе в турке — Пэнси научила её этому ритуалу, — отрезала кусок багета, намазала маслом и вареньем и вышла на террасу. Вечер был тёплым, почти летним, хотя календарь показывал середину октября. Море дышало ровно и спокойно, волны с лёгким шелестом набегали на берег. Гермиона сидела, пила кофе, жевала багет и чувствовала, как внутри разливается тепло. — Спасибо, Пэнси, — прошептала она в темнеющее небо. — За всё. Первые два дня пролетели как один миг. Гермиона просыпалась, когда хотела — никакого будильника, никакой спешки на работу. Открывала глаза и первым делом смотрела в окно, на море, которое меняло цвет в зависимости от времени суток: на рассвете оно было нежно-розовым, днём — синим с золотыми искрами, вечером — тёмно-фиолетовым, почти чёрным. Она лежала в постели, слушая крики чаек и шум волн, и позволяла себе просто быть. Не думать о работе, о деньгах, о будущем. Просто лежать и смотреть, как солнечные зайчики пляшут на потолке. Потом она спускалась на кухню, варила кофе, жарила яйца с беконом или просто нарезала фрукты и ела их с йогуртом, сидя на террасе и глядя, как солнце поднимается над водой. Утро было её любимым временем. В эти часы мир принадлежал только ей. После завтрака она шла в библиотеку. Пэнси называла эту комнату «храмом тишины», и это название было точным. Высокие стеллажи от пола до потолка, заставленные книгами — старинными фолиантами в кожаных переплётах, современными романами в ярких обложках, поэтическими сборниками, историческими хрониками. Гермиона могла проводить здесь часы, перебирая корешки, вдыхая запах старой бумаги и типографской краски, читая аннотации и выбирая следующую жертву. Она устраивалась в глубоком кресле у камина, укутавшись в плед, и читала, пока солнце не начинало клониться к закату. Иногда она засыпала прямо в кресле, и тогда ей снились удивительные сны — о море, о дальних странах, о людях, которых она любила. Иногда она отвлекалась от чтения и просто бродила по дому. Открывала шкафы, заглядывала в ящики, разглядывала каждую мелочь. В доме было столько всего интересного! Старинные шкатулки с украшениями (Пэнси разрешила смотреть, но не трогать), коллекция морских раковин, собранная Блейзом, картины неизвестных художников на стенах, статуэтки и вазы, привезённые из разных стран. Каждый предмет рассказывал свою историю, и Гермиона чувствовала себя археологом, изучающим чужую, но такую близкую цивилизацию. Но самым большим открытием стала ванная комната на втором этаже. В своей квартире Гермиона довольствовалась тесной душевой кабиной, где невозможно было даже повернуться. Здесь же, в гостевой ванной, которую она выбрала для себя, стояла огромная мраморная ванна на львиных лапах, с золотыми кранами, напоминающими старинные фонтаны. Рядом на полочках теснились баночки и флаконы — пена для ванн, соли, масла, скрабы. Пэнси, конечно же, оставила целую коллекцию. В первый же вечер Гермиона решила: пора. Она набрала воду — горячую, почти обжигающую, так, чтобы кожа краснела. Добавила щедрую порцию пены с запахом лаванды и меда — пузырьки взметнулись вверх, заполнив половину ванны. Зажгла свечи, расставленные по краям — их мягкий свет отражался в воде, создавая уютный полумрак. Поставила на бортик бокал с белым вином и книгу — на всякий случай, хотя читать в ванне было неудобно. И опустилась в воду. Это было блаженство. Чистое, абсолютное, ничем не замутнённое блаженство. Горячая вода обволакивала тело, проникала в каждую клеточку, расслабляла мышцы, которые, оказывается, всё ещё были напряжены — привычка, от которой она никак не могла избавиться. Семь лет постоянного ожидания удара, постоянного напряжения въелись в неё на физическом уровне. Гермиона закрыла глаза и позволила себе просто плыть. Мысли текли медленно, лениво, как мёд. Она думала о Пэнси, которая сейчас где-то в Италии, ест пасту и пьёт кьянти. О Блейзе, который наверняка носит её на руках. О Теодоре, который обещал зайти на днях. И о Драко. О Драко она думала всё чаще. Не навязчиво, не тревожно — просто он всплывал в памяти в самые неожиданные моменты. Вот он улыбается на террасе, и от его улыбки теплеет внутри. Вот он протягивает ей руку на пляже, и она впервые за долгое время не боится прикосновения мужчины. Вот он говорит: «Я не тороплю. Я просто хочу, чтобы ты знала: я рядом». — Что ты со мной делаешь, Драко Малфой? — прошептала она в пустоту ванной. Вода остывала, свечи догорали, а она всё лежала, не в силах пошевелиться. Впервые за много лет ей было хорошо. По-настоящему, глубоко, без оглядки. На третий день она занялась уборкой. Не потому что дом был грязным — магия поддерживала идеальный порядок, — а потому что ей хотелось сделать что-то своими руками. Она прошлась по комнатам с влажной тряпкой, протирая пыль на подоконниках и столиках. Полила цветы в гостиной — большие фикусы в кадках и орхидеи на подставках, — разговаривая с ними шёпотом. Переставила книги на полке в библиотеке так, как ей нравилось — по цветам корешков, создавая радужный градиент. К обеду она устала, но это была приятная усталость — та, что приносит удовлетворение от проделанной работы. Она сварила себе пасту с сыром и съела её на террасе, глядя на море и чувствуя себя почти счастливой. Почти — потому что в этой идиллии не хватало только одного. Она поймала себя на том, что поглядывает на дорожку, ведущую к калитке, словно ждёт кого-то. И поняла, что ждёт именно его. — Прекрати, — приказала она себе вслух. — Он просто друг. Просто друг, который помог тебе. Не больше. Но сердце не слушалось. На четвёртый день утром в дверь позвонили. Гермиона вздрогнула, замерла посреди гостиной с тряпкой в руках — она как раз протирала пыль с каминной полки. Сердце забилось быстрее, дыхание перехватило. Старый рефлекс, от которого она никак не могла избавиться, включился мгновенно: опасность, чужак, надо спрятаться. Звонок повторился. Терпеливый, но настойчивый. Гермиона заставила себя дышать ровно. Подошла к двери, выглянула в глазок. На пороге стоял пожилой мужчина в рабочей одежде, с садовыми ножницами в руках и корзиной, полной инструментов. Лицо у него было доброе, загорелое, с сетью морщин вокруг глаз — таких же голубых, как небо над Ниццей. Она выдохнула — садовник. Пэнси говорила, что раз в неделю приходит садовник ухаживать за растениями. Гермиона открыла дверь, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Bonjour, — сказала она по-французски. — Вы, наверное, садовник? Мужчина улыбнулся — открыто, дружелюбно, без тени той навязчивости, которая всегда пугала её в незнакомых мужчинах. — Bonjour, мадам, — ответил он с лёгким южным акцентом, растягивая гласные. — Жан-Поль, садовник мадам Забини. А вы, должно быть, та подруга, о которой она говорила? Красивая англичанка, которая будет жить здесь пару недель? Гермиона кивнула, чувствуя, как напряжение слегка отпускает. Он говорил спокойно, доброжелательно, без той настойчивости, от которой у неё обычно сжималось всё внутри. — Да, я Гермиона. Очень приятно. Проходите, пожалуйста. Он вошёл, тщательно вытер ноги о коврик и направился в сад через раздвижные двери гостиной. Гермиона пошла следом — не потому что не доверяла, а потому что ей было интересно. К тому же Пэнси просила присмотреть за домом, а значит, и за теми, кто в него приходит. Сад на вилле был отдельным произведением искусства. Террасы спускались к морю широкими ступенями, засаженные лавандой, розмарином, тимьяном — все эти травы наполняли воздух пряным ароматом. Оливковые деревья с серебристой листвой роняли на землю лёгкую тень. Розы — алые, белые, кремовые — цвели пышными шапками, источая сладкий, чуть тяжёлый запах. В самом низу, у кромки воды, росли высокие кипарисы, тёмно-зелёные, стройные, как свечи. Жан-Поль работал молча, но не угрюмо — скорее, сосредоточенно. Он обрезал сухие ветки секатором, осторожно, словно делал хирургическую операцию. Рыхлил землю вокруг кустов, проверял систему полива, подвязывал побеги, которые слишком сильно разрослись. Гермиона наблюдала за ним, сидя на скамейке в тени оливы, и постепенно отпускала внутреннюю напряжённость. — Давно вы здесь работаете? — спросила она, когда пауза затянулась. — Десять лет, — ответил он, не отрываясь от дела. — Ещё при старом хозяине начинал. Мадам Забини, когда купила виллу, меня оставила. Сказала, что таких садовников, как я, днём с огнём не сыщешь. Он усмехнулся своим мыслям и добавил: — Она добрая женщина. Хоть и строгая иногда. — Она моя лучшая подруга, — сказала Гермиона, и от этих слов внутри разлилось тепло. — Знаю, — кивнул Жан-Поль. — Она говорила. Сказала, чтобы я за вами присматривал. Чтобы, если что случится, сразу ей сообщил. — Правда? — Гермиона удивилась, но почему-то не обиделась. Это было так по-пэнсийски — заботиться, даже находясь за тысячу километров. — Правда, — он выпрямился, разминая спину. — Но вы, мадам, не волнуйтесь. Я просто делаю свою работу. И если вам что-то понадобится — всегда можете меня позвать. Я живу в деревне, в десяти минутах отсюда. — Спасибо, Жан-Поль, — искренне сказала Гермиона. — Буду иметь в виду. Он проработал ещё часа два, и всё это время она сидела рядом, иногда задавая вопросы, иногда просто молча наблюдая. К концу его визита она поймала себя на мысли, что впервые за долгое время общалась с незнакомым мужчиной без страха. Он не делал резких движений, не подходил близко, не пытался заигрывать — просто делал своё дело и изредка перекидывался парой фраз. И этого было достаточно, чтобы почувствовать себя в безопасности. — До пятницы, мадам, — сказал он на прощание, убирая инструменты в корзину. — До пятницы, Жан-Поль. Спасибо за компанию. Он улыбнулся и ушёл, а Гермиона ещё долго сидела в саду, слушая море и думая о том, как много в мире хороших людей. Надо только научиться их видеть. Вечером того же дня, когда солнце уже коснулось горизонта, окрасив небо в розовые и оранжевые тона, раздался знакомый хлопок аппарации. Гермиона сидела на террасе с книгой, но не читала — просто смотрела на море и думала о всякой всячине. Услышав хлопок, она вздрогнула, но тут же узнала этот звук — Драко. Она уже научилась различать его аппарацию среди прочих. Он появился из ниоткуда, как всегда элегантный, в светлых льняных брюках и белой рубашке с закатанными рукавами. В руках он держал большую коробку с пиццей и пакет, из которого выглядывали горлышки бутылок. Волосы его чуть растрепались от ветра, и от этого он казался моложе, доступнее, совсем не похожим на того холодного аристократа, которым когда-то был. — Решил проверить, как тут поживает наша смотрительница, — сказал он, подходя к террасе. — Не прогонишь? Гермиона улыбнулась — широко, открыто, не сдерживаясь. Сердце забилось чаще, но это был приятный стук, от которого хотелось петь. — Не прогоню. Проходи. Он поставил пиццу на стол, вытащил из пакета две бутылки — красное вино и лимонад домашнего приготовления, в стекле, с этикеткой от какого-то местного производителя. — Не знал, что ты предпочитаешь, так что взял и то, и другое. Пэнси сказала, что ты иногда пьёшь вино, но не слишком часто. А лимонад просто вкусный, я пробовал. — Ты приехал с ужином? — удивилась она. — Ну, — он пожал плечами, но в глазах мелькнуло что-то похожее на смущение, — подумал, что одной тебе, наверное, скучно. А готовить я не умею, зато знаю, где лучшая пицца в Ницце. Семейная пекарня, держат уже пятьдесят лет. Тесто тонкое, начинки много. Они устроились на террасе. Гермиона принесла тарелки, бокалы, салфетки. Драко разложил пиццу — она была огромной, с тонким хрустящим краем, покрытая расплавленным сыром, томатами, базиликом и оливками. Аромат стоял такой, что у неё потекли слюнки. — Выглядит потрясающе, — сказала она, отрезая кусок. — На вкус ещё лучше, — заверил он. Они ели молча, но это молчание не было напряжённым. Наоборот, оно было уютным, домашним, таким, какое бывает только между людьми, которым не обязательно всё время говорить. Море шумело внизу, солнце медленно опускалось за горизонт, и где-то вдалеке зажигались первые огни. — Как тебе живётся на вилле? — спросил он наконец, когда пицца была почти доедена, а вино наполовину выпито. — Хорошо, — ответила она, откинувшись на спинку стула. — Даже слишком хорошо. Я тут ванную открыла — у меня дома только душ, а здесь такая роскошь... Не могу оторваться. Сегодня, например, два часа просидела. — Два часа? — он поднял бровь. — Не утонула? — Чуть не утонула, — честно призналась она. — Заснула. Хорошо, что вода остыла, проснулась. Он рассмеялся — тихо, но искренне, и от этого смеха у неё внутри что-то перевернулось. — Пэнси говорила, что ты любишь ванны, — сказал он, отсмеявшись. — Она вообще много о тебе рассказывает. — Например? — насторожилась Гермиона, хотя любопытство пересиливало. — Например, что ты читаешь по три книги в неделю. Что убираешься, когда нервничаешь. Что боишься грозы, но ни за что не признаешься. Что у тебя есть любимая кружка, из которой ты пьёшь кофе, и если её разбить, ты будешь плакать. Что ты не умеешь готовить, но упорно учишься. Что ты самая сильная женщина, которую она знает. Последние слова он произнёс тихо, почти серьёзно, и Гермиона почувствовала, как щёки заливает краской. — Она слишком много болтает, — пробормотала она, пряча взгляд. — Она тебя любит, — просто сказал Драко. — И это редкость. Пэнси не каждого подпускает. Она слишком хорошо знает, какими бывают люди. — Я знаю, — тихо ответила Гермиона. — Мне очень повезло. Они помолчали. Потом Драко вдруг спросил: — А чего ты боишься сейчас? Здесь, на вилле, в полной безопасности? Вопрос был прямым, но в нём не было давления. Скорее искреннее любопытство и желание понять. Гермиона задумалась, глядя на тёмное море. — Наверное... что это всё закончится. Что я проснусь, и снова окажусь там. В той квартире. С ним. — Не окажешься, — твёрдо сказал Драко. — Я не позволю. Она посмотрела на него. В сумерках его лицо казалось высеченным из мрамора — резкие скулы, чёткая линия челюсти, тонкие губы. Но глаза были тёплыми, почти нежными. — Почему ты так уверен? — Потому что я тоже знаю, что такое — бояться проснуться, — ответил он после долгой паузы. — После войны я каждую ночь просыпался с криком. Думал, что снова в Малфой-мэноре, снова под палочкой Беллатрисы, что сейчас меня убьют или пошлют на очередное задание. Это проходит не сразу. Но проходит. — У тебя тоже были кошмары? — Были. Иногда ещё бывают. Но теперь рядом есть люди, которые помогают. Пэнси, Блейз. И ты, — добавил он тихо, и от этих слов у Гермионы перехватило дыхание. — Просто тем, что ты есть. Тем, что ты здесь. Тем, что ты улыбаешься, когда я прихожу. Это помогает. Она не знала, что ответить. Сердце колотилось где-то в горле, но это был не страх — что-то совсем другое, чему она пока не могла подобрать названия. — Спасибо, — сказала она наконец. — За что? — За то, что пришёл. За пиццу. За... за то, что ты есть. Он улыбнулся — той самой редкой улыбкой, которая появлялась на его лице всего несколько раз, но каждый раз заставляла её сердце биться быстрее. — Всегда пожалуйста. После того вечера Драко стал появляться часто. Почти каждый день он находил повод зайти — то приносил продукты, то книгу, которую, по его словам, «обязательно нужно прочитать», то просто так, проведать. Иногда они вместе обедали, иногда просто сидели на террасе и молчали, иногда гуляли по саду или спускались к морю. Гермиона заметила, что перестала вздрагивать, когда он появляется. Перестала напрягаться, когда он садится рядом. Перестала следить за тем, где его руки. Потому что его руки были всегда на виду, всегда спокойны, всегда на виду — он никогда не делал резких движений, никогда не приближался слишком быстро, никогда не касался её без спроса. И от этого хотелось доверять ему всё больше. На пятый день он застал её за готовкой. Гермиона решила испечь пирог — по рецепту матери, который помнила с детства. Яблочный, с корицей, с хрустящей корочкой. На кухне царил творческий хаос: мука тонким слоем покрывала столешницу, яйца в миске перемешивались с сахаром, яблоки лежали горкой, нарезанные неровными, корявыми дольками. Сама Гермиона была перепачкана с ног до головы — мука на щеке, на лбу, на фартуке, на руках до локтей. Драко замер в дверях, глядя на это безобразие с выражением искреннего ужаса на лице. — Мерлин всемогущий, — выдохнул он. — Что здесь произошло? Ты что, с мукой подралась? Гермиона обернулась, вытирая руки о фартук, и только усугубила ситуацию — мука размазалась по ткани, оставив белые полосы. — Пеку пирог, — гордо заявила она. — Яблочный. Мамин рецепт. — Выглядит как место преступления, — он обвёл рукой кухню. — Если сюда войдёт инспектор по безопасности, нас обоих арестуют. — Помогать будешь или критиковать? — она упёрла руки в бока, и мука облачком взметнулась в воздух. Драко фыркнул, но не удержался и чихнул. — Ладно, — он закатал рукава рубашки до локтей, обнажая сильные предплечья. — Учи. Только имей в виду, я в этом деле полный ноль. Моя мать считала, что кухня — не место для мужчины. Так что я умею только заваривать чай и разогревать еду. — Ничего, — улыбнулась Гермиона. — Я тоже не сразу научилась. Давай сюда руки. Она показала ему, как месить тесто — мягко, но уверенно, чтобы оно стало эластичным. Он слушал внимательно, повторял движения, и у него получалось — может, не идеально, но вполне сносно. — Молодец, — похвалила она, когда тесто превратилось в гладкий шар. — Прирождённый пекарь. — Не говори никому, — прошептал он с серьёзным лицом. — Моя репутация этого не переживёт. Она рассмеялась — звонко, заливисто, запрокинув голову. И в этот момент он посмотрел на неё так, что у неё перехватило дыхание. Взгляд его серых глаз стал другим — более глубоким, более тёплым, более... голодным, что ли. Но не тем голодом, который пугал, а тем, от которого хотелось улыбаться и краснеть одновременно. — Что? — спросила она, смутившись. — Ничего, — он отвернулся, но краем глаза она заметила лёгкую улыбку. — Просто... ты смеёшься красиво. Надо чаще. Она не нашлась, что ответить, и они продолжили готовить. Чистили яблоки — он резал их аккуратными дольками, она удивлялась, как у него так ровно получается. Раскатывали тесто — тут она была главной, а он только мешал, всё время норовя отщипнуть кусочек и съесть сырым. — Не ешь! — возмущалась она, шлёпая его по руке. — Испортишь аппетит! — Аппетит не испортишь, — философски замечал он, но руку убирал. В какой-то момент, когда они оба склонились над столом, укладывая яблоки на тесто, она случайно задела его плечом. Он замер на секунду, но не отодвинулся. И она не отодвинулась. Они стояли так, почти касаясь друг друга, и это было... правильно. Тепло его тела проникало сквозь одежду, согревая, успокаивая. — Готово, — сказала она, отстраняясь первой, потому что ещё чуть-чуть — и она бы растеряла все мысли. — Теперь в духовку. Она отправила пирог запекаться, и они принялись убирать кухню. Драко мыл посуду, она вытирала, и в какой-то момент он, повернувшись с мокрыми руками, стряхнул капли прямо на неё. — Эй! — возмутилась она. — Ты что творишь? — Воду стряхиваю, — невозмутимо ответил он. — Ах, воду? — глаза её хищно сверкнули. Она зачерпнула горсть муки из рассыпанной по столу и запустила ему прямо в лицо. Он замер, белый, как привидение. Мука осела на волосах, на ресницах, на рубашке. А потом он улыбнулся — широко, по-мальчишески, и в этой улыбке не было ни капли той холодной надменности, которую она помнила со школы. — Ты пожалеешь, Грейнджер, — сказал он тихо, но с явной угрозой в голосе. Она взвизгнула и попыталась убежать, но он схватил её за руку, притянул к себе и... запустил вторую горсть муки ей в волосы. Она зажмурилась, чувствуя, как белая пыль оседает на лице, на шее, на груди. — Ах так?! — закричала она сквозь смех и, не глядя, зачерпнула ещё муки, швырнув ему обратно. Началась самая настоящая битва. Они носились по кухне, как дети, кидаясь мукой, хохоча до слёз, не замечая, что вокруг всё белое, что одежда покрыта толстым слоем, что мука забилась в нос и щиплет глаза. В какой-то момент она споткнулась о табуретку и полетела вниз, но он подхватил её за мгновение до того, как она упала. Они замерли. Он держал её в объятиях, и их лица были так близко, что она видела каждую муку на его ресницах, каждую искорку в серых глазах. Сердце колотилось где-то в горле, дыхание перехватило, но это был не страх. Это было что-то другое. Что-то, от чего хотелось замереть и никогда не отпускать этот момент. — Поймал, — прошептал он. — Спасибо, — выдохнула она. Они стояли так, глядя друг на друга, и время словно остановилось. А потом он чихнул — от муки, попавшей в нос, — и они оба расхохотались, разрушая напряжение. Пирог, кстати, удался на славу. Они съели его почти целиком, запивая чаем с мятой, и говорили, говорили, говорили. Обо всём — о школе, о войне, о жизни. Драко рассказывал, как строил свой бизнес с нуля, как ему было трудно, как он ошибался и падал, но вставал снова. Как его никто не воспринимал всерьёз — сын Пожирателя, бывший слизеринец, мальчик, который чуть не убил Дамблдора. Как он доказывал каждым своим шагом, что достоин уважения. Гермиона слушала, и в голове не укладывалось, что этот человек когда-то был её врагом. Что они стояли по разные стороны баррикад. Что она ненавидела его всей душой, а он — её. Как всё меняется. — Знаешь, — сказала она в какой-то момент, когда чай в чашках остыл, а за окном давно стемнело, — я никогда не думала, что буду сидеть вот так с тобой. И разговаривать. И смеяться. — Я тоже, — честно ответил он. — В школе я был идиотом. Прости. — Ты уже извинялся. — Мало, — усмехнулся он. — Я могу извиняться бесконечно. — Не надо, — она покачала головой. — Мы были детьми. Другими. Сейчас мы другие. Он посмотрел на неё долгим взглядом. — Да. Другие. На седьмой день он помогал ей переставлять мебель в гостиной. Гермионе вдруг захотелось передвинуть диван ближе к окну, чтобы сидеть и смотреть на море даже в плохую погоду. Диван оказался тяжёлым, и она поняла, что одна не справится. Драко, как по волшебству, появился через полчаса после того, как она об этом подумала. Она уже привыкла к тому, что он чувствует, когда она нуждается в помощи. — Диван? — спросил он, оглядывая гостиную. — Хочешь переставить? — Угадал, — улыбнулась она. — Давай помогу. Они взялись за диван с двух сторон. Он был массивным, дубовым, с тяжёлой обивкой. Гермиона кряхтела, пыхтела, но едва двигала его с места. Драко же, казалось, даже не напрягался — мышцы на его руках вздулись, обозначив рельеф, но лицо оставалось спокойным. — Тяжело? — спросила она, запыхавшись. — Нормально, — ответил он. — Ты давай, не отставай. Они передвинули диван, потом кресла, потом журнальный столик. Гермиона командовала: «Чуть левее, нет, слишком далеко, теперь немного вперёд». Он слушался беспрекословно, и это было так странно — видеть этого властного мужчину, который без вопросов выполняет её указания. Когда всё было расставлено, она упала в кресло, тяжело дыша. — Фух, — выдохнула она. — Я думала, умру. — Тренироваться надо больше, — усмехнулся он, но в голосе не было насмешки, только лёгкая теплота. — Я больше по книгам, — отмахнулась она. — А ты вон какой сильный. Он пожал плечами, но она заметила, что ему приятно. — Приходится. Бизнес иногда требует... физического присутствия. Она смотрела на него, на его широкие плечи, на сильные руки, которые только что с лёгкостью двигали тяжёлую мебель, и вдруг подумала: эти руки могут быть нежными. Она уже знала это. Знала по тому, как он подавал ей чашку, как поправлял плед, как касался её, когда помогал встать. — Спасибо, — сказала она. — Правда. Я бы одна не справилась. — Обращайся, — ответил он. — Я всегда рядом. На десятый день он предложил посмотреть кино. — У Блейза отличная коллекция старых фильмов, — сказал он, копаясь в шкафу с дисками. — Магловских. Он фанат. Давай устроим киновечер? — Давай, — согласилась она, хотя внутри уже запрыгало от предвкушения. Он выбрал «Касабланку» — сказал, что это классика, которую нужно видеть каждому. Гермиона только кивнула — она любила старые фильмы, они напоминали ей о детстве, о воскресных вечерах с родителями. Они устроились в гостиной, на огромном диване, с пледами и попкорном. Гермиона зажгла камин — для атмосферы, хотя было не холодно. Драко выключил свет, оставив только мерцание экрана и танцующие тени от огня. Сначала Гермиона сидела на одном конце дивана, он — на другом. Но к середине фильма, сама не заметив как, она оказалась ближе. Его плечо было рядом, тёплое, надёжное. Она не касалась его, но чувствовала это тепло каждой клеточкой. На экране разворачивалась драма — любовь, война, расставание, выбор. Гермиона смотрела, затаив дыхание. Иногда она бросала взгляд на Драко — он тоже смотрел, но иногда, когда она поворачивалась, ловила его взгляд на себе. В какой-то момент, когда Хамфри Богарт произносил свои знаменитые слова «У нас всегда будет Париж», она почувствовала, что по щеке течёт слеза. Слишком много всего накопилось, слишком много боли, слишком много потерь. Фильм просто стал спусковым крючком. Она быстро смахнула слезу, надеясь, что он не заметил. Но он заметил. — Всё хорошо? — тихо спросил он. — Да, — прошептала она. — Просто... фильм трогательный. Он не стал ничего говорить. Вместо этого протянул руку и взял её ладонь в свою. Просто держал, не сжимая, давая ей право в любой момент отдёрнуться. Она не отдёрнулась. Они сидели так до конца фильма, держась за руки, и это было самое правильное, что случалось с ней за последние годы. Когда фильм закончился, зажегся свет. Они всё ещё держались за руки. Гермиона посмотрела на него, и в его глазах было что-то такое, от чего у неё перехватило дыхание. — Спасибо, — сказала она. — За что? — За то, что ты есть. Он улыбнулся — мягко, тепло, совсем не по-малфоевски. — Я тоже рад, что ты есть. На двенадцатый день они смотрели комедию. Старую, чёрно-белую, с дурацким сюжетом и бесконечными гэгами. Гермиона смеялась так, что заболел живот. Смеялась искренне, заливисто, запрокидывая голову и хватаясь за бока. А Драко... Драко смотрел на неё. Почти не глядя на экран. Он смотрел, как она смеётся, как морщится нос, как блестят глаза, как волосы падают на лицо, и думал только об одном: он хочет, чтобы она смеялась так всегда. Каждый день. Каждую минуту. Он никогда не видел её такой. В школе она была серьёзной, нахмуренной, вечно с книгой. На свадьбе — напряжённой, испуганной. На пляже — сломленной, плачущей. А сейчас — живой, настоящей, прекрасной. — Ты чего не смеёшься? — спросила она, заметив его взгляд. — Я смеюсь, — соврал он. — Нет, ты на меня смотришь, — она смутилась, опустила глаза. — Потому что ты красивая, когда смеёшься, — сказал он просто, без тени заигрывания. Она покраснела до корней волос и уткнулась в плед. А он улыбнулся своим мыслям. Пэнси звонила каждый вечер. Это стало ритуалом — ровно в девять часов вечера патронус в виде сороки (Пэнси выбрала эту птицу за её болтливость) приносил сообщение: «Гермиона, ты где? Почему не берёшь трубку? Ах да, у тебя же нет телефона. Ладно, жди, я сейчас сама». И через минуту раздавался хлопок аппарации — Пэнси не доверяла совам, когда дело касалось личных разговоров. Она появлялась в гостиной, плюхалась на диван и начинала тараторить без остановки. — Ты не представляешь, что мы сегодня видели! — кричала она, размахивая руками. — Озеро Комо — это нечто! Блейз чуть в воду не упал, фотографируя закат! А еда! Гермиона, итальянская еда — это отдельный вид искусства! Мы нашли ресторан, где пасту делают прямо при тебе, руками, представляешь? И вино — боже, вино там льётся рекой! Гермиона слушала, улыбалась, задавала вопросы. Ей нравились эти разговоры. Они были такими живыми, такими настоящими. — А ты как тут? — спрашивала Пэнси, переводя дыхание. — Драко заходит? — Заходит, — отвечала Гермиона, и почему-то каждый раз щёки начинали гореть. — О-о-о, — тянула Пэнси, хитро прищуриваясь. — И как? Что делаете? — Пироги печём, — честно говорила Гермиона. — Диваны переставляем. Кино смотрим. — Кино? — Пэнси подпрыгивала на диване. — Драко Малфой смотрит кино? На моём диване? С тобой? Я должна это видеть! — Не видишь. Ты в Италии. — Ладно, — Пэнси вздыхала, но глаза её продолжали сверкать. — Но ты мне потом всё расскажешь. Подробно. С деталями. — Нечего рассказывать, — отнекивалась Гермиона. — Ага, конечно, — фыркала Пэнси. — Я Паркинсон, меня не проведёшь. По глазам вижу, что есть что рассказывать. Гермиона краснела, отводила взгляд, и Пэнси довольно потирала руки. — Ладно, не буду пытать, — говорила она. — Но когда вернусь — поговорим. Обещаю. К концу второй недели Гермиона поймала себя на мысли, что ждёт его прихода с утра. Что думает о нём днём. Что улыбается, когда слышит знакомый хлопок аппарации. Что засыпает с мыслью о том, что завтра он снова придёт. Она не знала, как это назвать. Дружба? Слишком много тепла для дружбы. Привязанность? Слишком сильно бьётся сердце для простой привязанности. Любовь? Она боялась даже произносить это слово вслух. Любовь приносила боль. Любовь разрушала. Любовь делала уязвимой. Но с ним было по-другому. Рядом с ним она чувствовала себя не уязвимой, а защищённой. Не слабой, а сильной. Не жертвой, а женщиной. Однажды, когда они сидели на террасе и смотрели на звёзды, она вдруг сказала: — Драко, я хочу, чтобы ты знал. О том, что было. Не всё, но... достаточно. Он повернулся к ней, внимательный, готовый слушать. — Ты не обязана. — Знаю, — она сделала глубокий вдох. — Но хочу. И она рассказала. Не всё — слишком много было боли, слишком много деталей, которыми невозможно делиться, — но главное. О первых годах, когда всё было хорошо. О том, как всё начало меняться. О первых пощёчинах, первых синяках, первых извинениях. О том, как она пыталась уйти, но не могла. О том, как он нашёл её тайник с зельями. О той последней ночи. Драко слушал молча. Его лицо оставалось неподвижным, но руки — руки были сжаты в кулаки так, что костяшки побелели. Когда она закончила, он сидел неподвижно, и в тишине было слышно только его тяжёлое дыхание. — Я убью его, — сказал он наконец. Голос его звучал ровно, но в нём чувствовалась такая сила, что у Гермионы мурашки побежали по коже. — Когда-нибудь. Найду и убью. — Не надо, — она покачала головой. — Не надо. Он не стоит того, чтобы ты марал руки. Я просто хотела, чтобы ты знал. Чтобы понимал, почему я иногда... вздрагиваю. Почему боюсь. — Я понимаю, — он взял её руку в свои. Его пальцы были тёплыми, чуть дрожащими. — И я никогда, слышишь, никогда не сделаю тебе больно. — Я знаю, — ответила она, и это было правдой. Она действительно знала. Они сидели так долго, глядя на звёзды. А потом он сказал: — Знаешь, я тоже боялся. Всю жизнь. Отца боялся. Того, что он сделает с матерью, если я ослушаюсь. Того, что Волдеморт сделает с нами, если я не выполню приказ. Того, что после войны меня посадят в Азкабан. Я привык бояться. Это было моим нормальным состоянием. Она слушала, не перебивая. — А сейчас... сейчас я не боюсь. Рядом с тобой. Потому что ты — самое смелое, что я видел в жизни. Ты выжила там, где другие сломались. Ты ушла, хотя было страшно. Ты строишь себя заново. И я хочу быть рядом. Просто быть. Если позволишь. — Позволяю, — прошептала она, и в груди разлилось такое тепло, что, казалось, можно согреть весь мир. Три недели пролетели как один миг. Наступил день, когда Пэнси и Блейз должны были вернуться. Гермиона встала рано, хотя накануне почти не спала — всё думала о том, как изменилась её жизнь за это время. Она прибралась на вилле (хотя там было идеально чисто), срезала цветы в саду и поставила их в вазу в гостиной, приготовила лёгкий ужин — на всякий случай, если они будут голодны с дороги. Драко приехал утром, чтобы встретить их вместе. Он выглядел спокойным, но Гермиона заметила, что он тоже волнуется. Или не волнуется, а просто... задумчив. — Всё хорошо? — спросила она, когда они сидели на террасе в ожидании. — Да, — ответил он, но потом добавил: — Просто думаю, что эти три недели были... особенными. — Для меня тоже, — тихо сказала она. Он посмотрел на неё долгим взглядом. — Гермиона, я... Но тут раздался знакомый хлопок, и на лужайке перед домом появились Пэнси и Блейз — загорелые, счастливые, с кучей чемоданов и пакетов. — Мы вернулись! — закричала Пэнси, бросаясь к Гермионе. — О боже, я так соскучилась! Она обняла подругу так крепко, что у той затрещали рёбра. Гермиона смеялась и обнимала в ответ, чувствуя, как от счастья кружится голова. — Мы тоже соскучились, — сказала она. — Мы? — Пэнси мгновенно уловила слово и перевела взгляд на Драко, который стоял чуть поодаль. — О-о-о, так вы тут уже «мы»? — Пэнси, — предостерегающе сказал Блейз, но она только отмахнулась. — Молчи, я всё вижу. — Она подошла к Драко, окинула его оценивающим взглядом и вдруг улыбнулась. — Ты хорошо выглядишь, Малфой. Отдохнул? — Что-то вроде, — ответил он с лёгкой улыбкой. — Ага, — Пэнси перевела взгляд с него на Гермиону и обратно. — Ясно с вами всё. — Ничего не ясно, — попыталась возразить Гермиона, но щёки предательски покраснели. — Конечно-конечно, — Пэнси хитро прищурилась. — Ладно, не буду мешать. Блейз, тащи чемоданы, я хочу есть и в душ. Они занесли вещи в дом, разместились. Пэнси принялась раздавать подарки — Гермионе достался шёлковый шарф небесно-голубого цвета, коробка итальянских сладостей и книга рецептов местной кухни. — Это чтобы ты училась готовить, — пояснила Пэнси. — А то пироги пирогами, а пасту саму надо уметь делать. — Спасибо, — растроганно сказала Гермиона. Драко получил бутылку редкого итальянского виски и снисходительный кивок от Пэнси. — Тебе тоже подарок, — сказала она. — Но ты его уже получил. — Что? — не понял он. — Три недели наедине с Гермионой, — фыркнула она. — Лучшего подарка и придумать нельзя. — Пэнси! — воскликнули оба одновременно. Блейз рассмеялся и обнял жену. — Оставь их в покое, — сказал он. — Дай людям самим разобраться. — Ладно, ладно, — Пэнси подняла руки в примирительном жесте. — Я молчу. Но вы мне потом всё расскажете. Когда будете готовы. Они устроили ужин на террасе — Гермиона достала то, что приготовила, Пэнси добавила итальянских деликатесов, Блейз открыл вино. Разговор тёк легко и непринуждённо — Пэнси рассказывала о путешествии, жестикулировала, смеялась, показывала фотографии. Драко и Гермиона сидели рядом, и иногда их взгляды встречались, и тогда оба быстро отводили глаза. Но Пэнси замечала всё. Она видела, как Драко смотрит на Гермиону — с такой нежностью, что у неё самой сердце заходилось. Видела, как Гермиона улыбается ему — мягко, доверчиво, совсем не так, как всем остальным. И внутри у неё всё пело от радости. — Я же говорила, — шепнула она Блейзу, когда они на минуту остались вдвоём на кухне. — Я же говорила, что они идеальная пара. — Ты говорила, — согласился Блейз. — Но не торопи их. Гермионе нужно время. — Знаю, — вздохнула Пэнси. — Но так хочется, чтобы они уже поняли. Это же очевидно. — Им виднее, — резонно заметил Блейз. — Давай просто будем рядом. — Ладно, — Пэнси чмокнула его в щёку. — Ты у меня самый умный. Вечер подошёл к концу. Драко поднялся, собираясь уходить. Пэнси демонстративно зевнула и потянула Блейза в спальню. — Мы ужасно устали с дороги, — заявила она. — Так что вы тут сами. Гермиона, проводишь Драко до калитки? — Конечно, — ответила Гермиона, прекрасно понимая, что Пэнси специально оставляет их наедине. Они пошли по тёмному саду. Где-то над головой светили звёзды — миллионы, миллиарды, рассыпанные по чёрному бархату неба, словно кто-то невидимый щедрой рукой рассыпал алмазную пыль. Море шумело внизу, ритмично и успокаивающе, его дыхание было ровным и глубоким, как у спящего великана. Воздух, тёплый и влажный, пах лавандой, ночной фиалкой и ещё чем-то неуловимым — может быть, счастьем, может быть, надеждой. Гермиона шла рядом с Драко, и их плечи почти касались. Она чувствовала тепло его тела даже сквозь лёгкую ткань платья, и это тепло не пугало — оно согревало изнутри, разливалось по венам тягучим мёдом. За эти три недели она привыкла к его присутствию, к его голосу, к его тихому смеху, к тому, как он смотрит на неё — внимательно, бережно, словно она самое хрупкое сокровище в мире. У калитки они остановились. Старое кованое железо слабо поблёскивало в свете луны, а за ней начиналась тропинка, ведущая к дороге. Драко повернулся к ней, и в темноте его глаза казались почти чёрными, но в них горел тот самый тёплый свет, от которого у неё каждый раз замирало сердце. — Спасибо за эти недели, — сказала Гермиона тихо, и голос её чуть дрогнул. — Ты... ты стал мне очень дорог. Она не знала, как ещё выразить то, что чувствовала. Слова казались такими маленькими, такими незначительными по сравнению с тем, что происходило внутри. Он стал частью её жизни — той самой новой жизни, которую она строила с таким трудом. Он вошёл в неё незаметно, но прочно, как корни старого дерева входят в землю. Драко молчал несколько мгновений, глядя на неё. В лунном свете его лицо казалось высеченным из мрамора — резкие скулы, прямая линия носа, тонкие губы. Но глаза были живыми, тёплыми, почти нежными. — Ты тоже, — ответил он наконец, и голос его звучал глухо, словно он с трудом подбирал слова. — Ты не представляешь, насколько. Они стояли, глядя друг на друга, и между ними словно искрил воздух — тот самый электрический разряд, который бывает перед грозой, когда всё замирает в ожидании. Гермиона чувствовала, как колотится сердце, как дыхание перехватывает, как мысли путаются в сладком хаосе. — Гермиона, — начал он, и в его голосе было что-то, от чего у неё перехватило дыхание. Она замерла, ожидая. Что он скажет? Что между ними происходит? Она не знала, но вдруг поняла, что хочет услышать это. Хочет знать, что это не только ей кажется, что не только у неё внутри всё переворачивается, когда он рядом. Но он не сказал ничего. Вместо этого медленно, очень медленно, чтобы дать ей возможность отстраниться, если она захочет, наклонился и коснулся губами её лба. Это было лёгкое прикосновение — почти невесомое, целомудренное, но от него по коже побежали мурашки, а сердце пропустило удар. В этом жесте не было ни капли той настойчивости, к которой она привыкла за годы брака. Никакого требования, никакого давления. Только нежность. Только благодарность. Только обещание. — Спокойной ночи, Гермиона, — прошептал он, отстраняясь. — Спокойной ночи, Драко, — выдохнула она. Он исчез с тихим хлопком аппарации, и ночная тишина сомкнулась вокруг неё, как вода. Гермиона стояла у калитки, прижав пальцы к тому месту на лбу, которого коснулись его губы, и чувствовала, как внутри разливается тепло. Такое редкое, такое хрупкое, такое драгоценное. Она не знала, сколько простояла так, глядя на звёзды и улыбаясь. В груди пело что-то лёгкое и светлое, чему она не могла подобрать названия. Может быть, это была надежда. Может быть, предчувствие счастья. Может быть, просто радость от того, что она жива, что она здесь, что она не одна. На террасе её ждала Пэнси. Она сидела в плетёном кресле, укутавшись в плед, с чашкой уже остывшего чая в руках, и при виде подруги хитро прищурилась. — Ну? — спросила она, когда Гермиона поднялась по ступенькам. — Долго вы там стояли. Я уж думала, ты вообще не вернёшься. — Пэнси, — Гермиона покачала головой, но улыбка выдавала её с головой. — Ты невыносима. — Знаю, — довольно кивнула та. — Но ты меня за это и любишь. Рассказывай давай. Что он сказал? Что сделал? Я требую подробностей. Гермиона опустилась в соседнее кресло, взяла чашку с тёплым ещё чаем и задумалась. Рассказывать? О том, как он смотрел? О том, как её сердце колотилось? О том, как он поцеловал её в лоб, и этот поцелуй значил больше, чем все слова? — Ничего особенного, — сказала она наконец. — Пожелал спокойной ночи. — И всё? — Пэнси разочарованно выдохнула. — Так долго стояли у калитки, чтобы пожелать спокойной ночи? Гермиона, я тебя умоляю, я не вчера родилась. — Ну... — Гермиона замялась, чувствуя, как щёки заливает краской. — Он поцеловал меня. В лоб. Пэнси взвизгнула так, что, наверное, проснулись все чайки в округе. — В лоб? — переспросила она, вскакивая с кресла. — Драко Малфой поцеловал тебя в лоб? Это же... это же почти признание! Ты понимаешь? Он же никогда никого не целует просто так! — Пэнси, успокойся, — попыталась остудить её Гермиона, но внутри у неё самой всё пело. — Это просто дружеский жест. — Дружеский? — Пэнси округлила глаза. — Ты серьёзно? Драко Малфой и дружеские жесты — это вещи несовместимые. Если он кого-то целует, даже в лоб, значит, этот кто-то для него очень важен. Очень. Гермиона молчала, глядя в чашку. Мысли путались, эмоции захлёстывали. Она не знала, что думать. С одной стороны, она боялась даже надеяться на что-то большее. С другой — внутри уже расцветало что-то тёплое и светлое, чему она не могла противиться. — Ладно, — Пэнси вздохнула и снова уселась в кресло. — Я не буду тебя пытать. Но знай: я за вас очень рада. И если ты когда-нибудь решишь, что готова к большему... он будет ждать. Я его знаю. — Откуда ты знаешь? — тихо спросила Гермиона. — Потому что я видела, как он на тебя смотрит, — просто ответила Пэнси. — Так, как Блейз на меня смотрит. Как смотрят, когда любят. Гермиона закрыла глаза. Любят. Слово, которое она боялась произносить даже мысленно. Слишком много боли было связано с ним. Слишком много разочарований. Но сейчас, в этой тёплой ночи, с этим чаем в руках и с воспоминанием о лёгком поцелуе на лбу, оно не казалось таким страшным. Они сидели на террасе ещё долго, глядя на звёзды и изредка перебрасываясь словами. Пэнси рассказывала об Италии, о Блейзе, о планах на будущее. Гермиона слушала вполуха, но ей было хорошо. Спокойно. Уютно. Когда она наконец поднялась в свою мансарду, часы показывали далеко за полночь. Она легла в постель, укуталась в одеяло и долго смотрела в потолок, где лунный свет рисовал причудливые тени. Перед глазами всё ещё стояло его лицо, его глаза, его улыбка. — Что ты со мной делаешь, Драко Малфой? — прошептала она в темноту, но в голосе не было страха. Только лёгкое, пьянящее волнение. За окном шумело море. Где-то далеко кричала ночная птица. А Гермиона засыпала с улыбкой на губах и с мыслью о том, что завтра, возможно, он снова придёт. А в это время в Лондоне, за тысячи километров от тёплого побережья Ниццы, в промозглой квартире в Косом переулке, Рон Уизли сидел за столом, заваленным пустыми бутылками и грязными тарелками. В воздухе висел тяжёлый запах перегара, немытого тела и застарелой гнили — здесь давно не убирались, да и сам Рон уже не замечал этого смрада, въевшегося в одежду, в кожу, в самые лёгкие. Перед ним на столе лежала старая школьная фотография, которую он откопал в груде хлама, сваленного в углу. На снимке был запечатлён выпускной вечер — все в мантиях, все улыбаются. Он сам, Гарри, Гермиона, Невилл, Полумна... И она. Пэнси Паркинсон стояла в третьем ряду, рядом с Блейзом Забини, и её лицо, с этой характерной надменной усмешкой, смотрело прямо в объектив. Рон смотрел на это лицо уже битый час, сжимая в руках пустую бутылку из-под огневиски. В голове мутилось, мысли путались, но одна пробивалась сквозь алкогольный туман с пугающей ясностью: Паркинсон. Эта слизеринская сука забрала его жену. Она прячет Гермиону где-то во Франции или Италии. Она и этот её выродок Забини. — Сука, — прошептал он, и слюна брызнула на фотографию. — Я тебя найду. Я вас всех найду. Он отшвырнул бутылку, и та со звоном разбилась о стену, добавив ещё один осколок к груде мусора на полу. Рон встал, пошатываясь, подошёл к окну и упёрся лбом в холодное стекло. За окном моросил дождь, фонари размытыми пятнами светились в темноте, где-то вдалеке выла сирена. — Гермиона, — выдохнул он, и в этом выдохе была такая смесь ненависти, боли и безумной одержимости, что любой здравомыслящий человек отшатнулся бы в ужасе. — Я иду за тобой. Я тебя из-под земли достану. И тогда... тогда ты пожалеешь, что вообще родилась на свет. Он сжал кулаки так, что костяшки побелели, и ударил по стене. Раз, другой, третий. Кровь выступила на разбитых пальцах, но он не чувствовал боли. В голове билась только одна мысль, одна цель, одна жажда — найти её. Вернуть. Наказать. А где-то далеко, в тёплой Ницце, Гермиона спала спокойным сном, и ей снились звёзды, море и серые глаза, полные нежности. Она не знала, что тучи сгущаются над её головой. Не знала, что прошлое уже протянуло свои липкие щупальца, чтобы снова утащить её в пучину страха и боли. Но пока она спала. И это было счастье.