Я научу тебя снова жить

Лондон встретил его привычным утром — серым, промозглым, вонючим. За окном моросил дождь, превращая Косой переулок в грязное месиво из мусора и лошадиного навоза. Рон сидел за столом, уставившись на школьную фотографию, которую держал в дрожащих пальцах уже который час. Пепельница переполнена окурками, бутылка из-под огневиски пуста, ещё одна — наполовину полная — стояла рядом, и он то и дело прикладывался к ней, даже не чувствуя вкуса. Три недели. Три гребаные недели прошло с той ночи, когда он услышал про Паркинсон на вокзале. Три недели он пил, злился, рылся в старых вещах, пытаясь найти хоть какую-то зацепку. И вот — нашёл. Старая фотография с выпускного, где Пэнси Паркинсон стояла в третьем ряду, рядом с этим выродком Забини, и ухмылялась своей стервозной улыбкой. — Сука, — прошептал Рон, разглядывая её лицо. — Это ты. Это ты её забрала. Он провёл пальцем по грязному стеклу, словно пытаясь дотронуться до неё, задушить через годы и расстояние. В голове мутилось, но одна мысль пробивалась сквозь алкогольный туман с пугающей ясностью: надо проверить. Надо пойти на вокзал и показать фотографию той уборщице. Если она подтвердит — значит, он не ошибся. Значит, след настоящий. Рон встал, пошатываясь. Ноги не слушались, перед глазами всё плыло, но он упрямо двинулся к двери, на ходу натягивая грязную мантию, которая пахла так, будто в ней ночевали бродячие собаки. В кармане звякнули последние монеты — хватит на метро до Кингс-Кросс и на обратную дорогу. А там видно будет. Он вышел на улицу, и холодный дождь тут же впился в лицо тысячей ледяных игл. Рон поёжился, но не остановился. Ноги сами несли его к выходу из Косого переулка, в магловский Лондон, где серые здания уходили в такое же серое небо, где люди спешили по своим делам, не замечая друг друга, где воняло выхлопными газами и жареной едой из дешёвых забегаловок. Он спустился в метро — грязное, шумное, душное. Вагоны лязгали, люди толкались, отовсюду несло потом и дешёвыми духами. Рон забился в угол, сжимая в кармане фотографию, и смотрел на мелькающие за окном чёрные стены туннеля. В голове билась одна мысль: она там, она где-то там, с этими слизеринскими мразями, смеётся над ним, трахается с кем-то, пока он тут гниёт заживо. — Ничего, — шептал он, сам не замечая, что говорит вслух. — Ничего, сука. Я тебя найду. Я тебя из-под земли достану, и тогда ты узнаешь, что такое настоящая боль. Ты у меня сдохнешь, сука, сдохнешь подо мной, поняла? Люди косились на него и отодвигались подальше. Какой-то мужчина с ребёнком перешёл в другой конец вагона. Рон не замечал. Перед глазами стояла только она — Гермиона, её лицо, её тело, которое он будет рвать на части, когда найдёт. Вокзал Кингс-Кросс встретил его привычным гулом. Тысячи людей сновали туда-сюда, тащили чемоданы, кричали в телефоны, дети орали, поезда прибывали и отправлялись. Рон замер у входа, пытаясь сориентироваться. Где та уборщица? Работают ли они посменно? Он понятия не имел. Он побрёл по залу ожидания, вглядываясь в лица женщин в синих униформах. Одни мыли пол, другие возили тележки с мусором, третьи просто стояли у стен, попивая чай из пластиковых стаканчиков. Рон подходил к каждой, тыкал фотографией в лицо и рявкал: — Эту видел? Женщины шарахались, крутили пальцем у виска, звали охрану. Охранники подходили, но, видя его бешеные глаза и невменяемый вид, предпочитали не связываться — мало ли, псих, может, и бомж, но лучше не трогать. Он уже отчаялся, когда вдруг увидел её. Ту самую толстую уборщицу с седыми космами, которая в прошлый раз рассказывала про девушку. Она сидела в углу зала ожидания на перевёрнутом ведре, пила чай из термоса и читала дешёвый любовный роман. Рон рванул к ней так, что чуть не сбил какого-то парня с чемоданом. — Эй! — рявкнул он, нависая над ней. — Ты! Женщина вздрогнула, подняла глаза, и лицо её вытянулось от ужаса. — О господи, опять вы? — прошептала она, вжимаясь в стену. — Чего вам надо? Я ничего не знаю! Отстаньте! — Заткнись! — рявкнул Рон, вытаскивая фотографию. — Смотри! Эта та, которая забрала девку? Отвечай! Он тряс снимком перед её лицом. Женщина смотрела, и страх в её глазах медленно сменялся узнаванием. — Ну... — пробормотала она. — Вроде она... Волосы только тогда другие были, длиннее вроде... Но глаза, нос — точно она. И одета так же богато. Я запомнила, потому что она на меня так зыркнула, я аж испугалась. Рон замер. Сердце заколотилось где-то в горле, дыхание перехватило. Это она. Паркинсон. Точно она. — А мужик? — прохрипел он. — Который с ней был? Этот? — он ткнул пальцем в Блейза на фотографии. Уборщица прищурилась, вглядываясь. — Ну, похож... — неуверенно сказала она. — Только тот был моложе, красивее... Но вообще, да, похож. Высокий, чернокожий. Они вместе были. Рон выпрямился, спрятал фотографию в карман. В груди бушевало такое пламя, что, казалось, ещё немного — и он сожжёт весь этот вокзал дотла. — Спасибо, — процедил он сквозь зубы и, развернувшись, пошёл прочь. Уборщица смотрела ему вслед, мелко крестясь. — Господи, спаси и сохрани, — бормотала она. — Страшный человек. Совсем бешеный. Чтоб ты сдох, ирод. Рон не помнил, как добрался до дома. Очнулся уже в своей вонючей квартире, сидя на полу среди осколков и мусора. В руке была зажата фотография, вся измятая, с отпечатками грязных пальцев. Он смотрел на неё, и в голове билась одна мысль: Гарри. Надо идти к Гарри. Только Гарри может помочь. Только у Гарри есть связи в аврорате, только он может запустить официальный запрос. Рон вскочил, заметался по комнате. Где его мантия? Где деньги на каминную сеть? Он шарил по карманам, по полкам, но находил только пустые бутылки и грязные носки. — Твою мать! — заорал он, пнув стул, который разлетелся в щепки. — Твою мать, твою мать, твою мать! Он метался по квартире, как зверь в клетке, сбрасывая всё на пол, круша мебель, разбивая посуду. Осколки летели во все стороны, но он не замечал. В голове билась только одна мысль: надо к Гарри, надо к Гарри, надо к Гарри. Если Гарри не поможет, он сам поедет во Францию и перережет там всех. Он выскочил на лестницу, скатился вниз, влетел в пустой бар на первом этаже и рявкнул: — Камин! Мне нужен камин! Хозяин, мрачный тип с перебитым носом, молча кивнул на пылающий очаг в углу. Рон швырнул ему последние монеты, схватил горсть летучего пороха и, даже не назвав адрес, шагнул в зелёное пламя. Он вывалился из камина в гостиной дома Поттеров, весь в саже, с бешеными глазами, тяжело дыша. Гарри сидел в кресле с газетой, Джинни кормила Лили на диване. При виде Рона оба замерли. — Какого хрена? — Гарри вскочил, роняя газету. — Рон, ты что тут делаешь? Врываешься без спроса... — Гарри, — перебил Рон, и голос его дрожал от ярости и возбуждения. — Я знаю, где она. Я знаю, кто её прячет. Гарри нахмурился. Джинни прижала Лили к груди, встала и, ничего не говоря, вышла с ребёнком в другую комнату. Щёлкнул замок. Но она не ушла далеко — прижалась ухом к двери, слушая. — О ком ты? — спросил Гарри, хотя уже догадался. — О Гермионе, мать твою! — рявкнул Рон. — Я знаю, где она! Её Паркинсон забрала! Пэнси Паркинсон и этот её выродок Забини! Они её спрятали во Франции! Гарри смотрел на него, и на лице его читалась смесь усталости и недоверия. — Рон, ты пьян. Или обкуренный. Сядь, успокойся. — Не пьян я! — заорал Рон. — Ты слушай! Я нашёл свидетеля! На вокзале, в ту ночь, когда она сбежала! Уборщица видела, как её забрали! Девка с короткой стрижкой, стервозная, и мужик с ней — высокий, чернокожий, красивый! Я показал фотку — она опознала Паркинсон! Точно опознала! Он вытащил из кармана измятую фотографию и ткнул ею Гарри в лицо. Гарри взял снимок, вгляделся. На старой школьной фотографии Пэнси Паркинсон стояла в третьем ряду, рядом с Блейзом Забини, и улыбалась своей обычной надменной улыбкой. — Это... — Гарри поднял глаза. — Ты уверен? — Да уверен я, твою мать! — Рон заметался по комнате. — Она опознала! Сто процентов! Это они! Они её спрятали! Во Франции или в Италии, у них там виллы, деньги, связи! Они её прячут, Гарри! Ты должен отдать приказ! Должен послать авроров! Обыскать всё! Гарри молчал, глядя на фотографию. Мысли метались. Пэнси Паркинсон и Блейз Забини — бывшие слизеринцы, да, но после войны они не были замешаны ни в чём противозаконном. Наоборот, Забини построил успешный бизнес, Паркинсон вышла за него замуж, они жили то во Франции, то в Италии. Могли ли они спрятать Гермиону? Зачем? — Рон, — сказал он осторожно. — Даже если это правда, нам нужны доказательства. Я не могу просто так ворваться в дом французских граждан на основании слов какой-то уборщицы. Это международный скандал. — Да плевать мне на скандалы! — взвизгнул Рон. — Это моя жена! Она сбежала! А эти ублюдки её прячут! Ты обязан! Обязан! — Я ничего не обязан, — твёрдо сказал Гарри. — Я аврор, я действую по закону. Но я передам информацию в международный отдел. Пусть проверят. Если Паркинсон и Забини действительно причастны — их вызовут на допрос. Но для начала надо подтвердить, что они вообще были в Лондоне в ту ночь. — Были! — заорал Рон. — Были, я тебе говорю! Твою мать, Гарри, ты что, не веришь мне? — Я верю, что ты искренне в это веришь, — устало ответил Гарри. — Но я должен делать свою работу. Иди домой, проспись. Завтра я подам запрос. — Завтра! — Рон расхохотался дико, некрасиво. — Завтра! А она там, с ними, смеётся над нами! А ты — завтра! Он рванул к камину, схватил горсть пороха и, даже не обернувшись, исчез в зелёном пламени. Гарри долго стоял, глядя на опустевший камин. Потом перевёл взгляд на фотографию в руке. Пэнси Паркинсон смотрела на него с той же надменной улыбкой. Рядом с ней — Блейз Забини, красивый, уверенный, богатый. Могли ли они? Зачем? Он вздохнул и пошёл в кабинет писать запрос. В гостиной за его спиной бесшумно открылась дверь. Джинни стояла на пороге, прижимая к груди спящую Лили. Лицо её было бледным, под глазами залегли тени. — Ты ему веришь? — тихо спросила она. Гарри обернулся. — Не знаю. Но если есть хоть малейший шанс, что Гермиона в беде... Мы должны её найти. — А если она не в беде? — голос Джинни дрогнул. — Если она сбежала от него, потому что... потому что он сделал что-то? Я иногда видела её синяки, Гарри. Она прятала их под одеждой, но я видела. На шее, на запястьях. И она стала такая... затравленная. Я думала, это просто усталость. Гарри замер. Он смотрел на жену, и в его глазах читалось что-то, похожее на боль. — Почему ты молчала? — А что бы я сказала? — горько усмехнулась Джинни. — Мама говорила, что это нормально. Что мужики иногда грубы. Что я сама должна помнить, каким был Рон в школе. Вспыльчивый, да, но отходчивый. И я... я не хотела верить, что мой брат способен на такое. Я думала, может, я ошибаюсь. Может, это просто случайность. А теперь... теперь я не знаю. Гарри подошёл к ней, обнял за плечи. — Мы найдём её, — сказал он. — И тогда узнаем правду. — А если правда окажется такой, что мы не захотим её знать? — прошептала Джинни. Гарри не ответил. В Норе на следующее утро разразился настоящий скандал. Молли металась по кухне, сжимая в руках свежий номер «Ежедневного пророка», который принёс утренний сыч. Заголовок «МЕЖДУНАРОДНЫЙ РОЗЫСК ГЕРМИОНЫ ГРЕЙНДЖЕР» горел на первой полосе. — Вы только посмотрите! — вопила Молли, размахивая газетой. — На весь мир позор! Рона выставляют каким-то несчастным брошенным мужем, а эту... эту... — она запнулась, подбирая слово, — эту неблагодарную тварь ищут по всей Европе! Да она просто шлюха, которая сбежала с любовником! С этими слизеринскими выродками! Артур сидел за столом, устало протирая очки. — Молли, успокойся. Мы не знаем всех обстоятельств. Гарри сказал, что есть свидетель... — Свидетель! — перебила Молли. — Какая-то магловская уборщица! Да ей привидеться могло что угодно! А Рон, мой бедный мальчик, сидит там один, пьёт, убивается, а она, значит, развлекается во Франции! Я всегда говорила, что эта Грейнджер — неподходящая партия для нашего сына! Слишком умная, слишком самостоятельная, вечно нос везде суёт! Вот и до сунулась! — Мама, — Джинни вошла на кухню, бледная, с заплаканными глазами. — Перестань. Мы не знаем, что случилось на самом деле. Может, у Гермионы были причины... — Причины? — Молви подбоченилась, её глаза сверкали. — Какие у неё могут быть причины бросать мужа, который её обожал? Который герой войны, который всё для неё делал? Она просто не умела ценить! Я её кормила, поила, как родную дочь приняла, а она... она предательница! И ты, Джинни, не смей её защищать! Ты ещё маленькая, ничего не понимаешь в семейной жизни! — Мне двадцать пять, мама, и у меня трое детей, — тихо сказала Джинни. — Я достаточно взрослая, чтобы понимать, когда женщина несчастна. — Несчастна? — взвизгнула Молли. — А кто её делал несчастной? Рон? Да он золото, а не муж! Работал, старался, а она всё книжки свои читала да в банке пропадала! Нет, чтобы дома сидеть, детей рожать, мужа любить! Вот и доработалась! Джинни посмотрела на мать долгим, тяжёлым взглядом. В её глазах стояла такая боль, что Молли на мгновение осеклась. — Мама, — сказала Джинни тихо, но твёрдо. — Если окажется, что Рон бил её... если окажется, что он насиловал её... ты будешь так же его защищать? — Пошла вон! — заорала Молли, багровея. — Как ты смеешь такое говорить о родном брате! Вон из моего дома, пока я не прокляла тебя! Джинни развернулась и вышла, хлопнув дверью. Артур только вздохнул и уставился в окно. В гостиной, на диване, сидели Невилл и Полумна, которые зашли проведать старших Уизли и стали невольными свидетелями скандала. Невилл мял в руках край мантии, Полумна задумчиво смотрела в потолок. — Не обращайте внимания, — пробормотал Артур, проходя мимо. — Молли просто переживает. — Конечно, — кивнул Невилл, когда Артур скрылся на кухне. Он повернулся к Полумне и тихо сказал: — Я всё думаю о Гермионе. Помнишь, она тогда в кафе спрашивала, меняются ли люди? Глаза у неё были такие... странные. Я думал, это просто усталость. А теперь... — А теперь её ищут, — задумчиво произнесла Полумна. — И все думают, что она сбежала с любовником. Но знаешь, Невилл, вокруг неё тогда летали серые птички. Грустные мысли. Я их видела. Она была очень несчастна. — Может, нам стоит помочь ей? — неуверенно предложил Невилл. — Если она не хочет, чтобы её находили... — Помочь? — Полумна склонила голову набок, глядя на него своими большими глазами. — Но если она не хочет, чтобы её находили, значит, у неё есть причины. А если причины такие, что она боится даже друзьям рассказать... может, эти друзья и есть причина? Мы ведь не поверили ей тогда, Невилл. Я сказала, что, наверное, она ошибается. А ты просто промолчал. Невилл побледнел. — Ты думаешь, мы виноваты? — Я думаю, что мы все видели только то, что хотели видеть, — спокойно ответила Полумна. — Счастливую пару, героев войны, идеальную семью. А правда была другой. И мы не захотели её замечать. — Но теперь... теперь мы можем попытаться её найти, сказать, что мы сожалеем... — А если она не захочет нас видеть? Если мы для неё теперь — часть того кошмара, от которого она бежала? — Полумна покачала головой. — Не знаю, Невилл. Может, лучше оставить её в покое. Пусть живёт своей жизнью. А мы будем просто... наблюдать. И не мешать. Невилл долго молчал, глядя на огонь в камине. Потом кивнул. — Наверное, ты права. Мы уже один раз не помогли. Теперь поздно. Они сидели в тишине, и каждый думал о своём. О том, как легко оказалось закрыть глаза на чужую боль. И о том, что прошлого не вернуть. Рон тем временем сидел в своей вонючей квартире, сжимая в руках свежий номер «Пророка». Статья о международном розыске грела душу. Теперь вся Европа будет искать эту суку. Рано или поздно кто-то её увидит, кто-то донесёт. И тогда... — Я тебя вылечу, Грейнджер, — прошептал он, гладя фотографию в газете. — Я тебя так вылечу, что ты своих не узнаешь. Я из тебя всю дурь выбью. Ты у меня ползать будешь на коленях и просить, чтобы я тебя трахнул. А я буду смотреть и смеяться. Он откинулся на спинку стула, расхохотавшись дико, безумно. Смех эхом разнёсся по пустой квартире, смешиваясь с воем ветра за окном. — Беги, сука, беги. Всё равно я тебя найду. А в это время в далёкой Ницце, на тёплом побережье, Гермиона мирно спала в своей маленькой мансарде. Ей снилось море и звёзды. И серые глаза, полные нежности. Она не знала, что её лицо украшает первую полосу газеты, которую читают сейчас по всей Европе. Не знала, что прошлое, которое она с таким трудом хоронила, уже протянуло к ней свои щупальца. Но пока она спала. И это было счастье.