Я научу тебя снова жить

Солнце только начинало подниматься над Ниццей, окрашивая небо в нежные акварельные тона — от бледно-розового у горизонта до прозрачно-голубого в зените. Гермиона лежала в своей мансарде с широко открытыми глазами, и тихий восторг распирал грудь изнутри. Она смотрела, как по потолку скользят солнечные зайчики, отражённые от моря, и вспоминала вчерашний вечер. Его глаза. Его слова. То лёгкое, как прикосновение мотылька, прикосновение губ к её лбу. Она прижала пальцы к тому самому месту, словно пытаясь удержать это ощущение, и улыбнулась сама себе. Глупая, счастливая улыбка, которую она не могла контролировать. В груди распускался цветок — робкий, но живучий. Телефон на тумбочке завибрировал, разрывая утреннюю тишину. Сообщение от Пэнси, как всегда, было наполнено восклицательными знаками и фирменным сарказмом: «Подъём, соня! Солнце уже встало, а мои яичники скоро лопнут от желания съесть знаменитый омлет Блейза. Ждём тебя через час. И Пожалуйста, надень что-нибудь, кроме своего балахона! Мы всё-таки на Ривьере!» Гермиона фыркнула и отбила ответ: «Буду. Без балахона. Обещаю». Выбравшись из постели, она подошла к окну, раздвинула шторы. Море простиралось до самого горизонта, искрясь под лучами солнца, и это зрелище наполнило её такой чистой, ничем не омрачённой радостью, что захотелось закружиться на месте. Она приняла душ, тщательно выбирая гель с ароматом ванили и кокоса — Пэнси называла этот запах «съедобным». Волосы высушила, оставив их мягкими волнами падать на плечи. А когда открыла шкаф, её рука, вопреки многолетней привычке, потянулась не к бесформенному кардигану, а к лёгкому лавандовому платью, которое они купили с Пэнси в маленьком бутике у моря. Оно было простым, но невероятно женственным: тонкие бретели, струящаяся ткань, длиной чуть выше колена. Она надела его, покрутилась перед зеркалом и впервые за долгое время не отвела взгляд. Из отражения на неё смотрела женщина. Женщина, в глазах которой теплилась жизнь. На улице было тепло, воздух, как всегда, пьянил смесью морской соли, кофе и свежей выпечки. Она шла к пекарне на углу, наслаждаясь каждым мгновением: тем, как солнце греет плечи, как ветер играет с подолом платья, как прохожие улыбаются друг другу. Очередь в пекарню «Chez Pierre» была небольшой, и Гермиона терпеливо ждала, разглядывая витрину с золотистыми круассанами и пухлыми эклерами. Рядом со стойкой, на низком столике, где обычно лежали забытые кем-то газеты, лежал вчерашний номер. Английский. Знакомый логотип «Ежедневного пророка» бросился в глаза раньше, чем она успела осознать опасность. Просто машинально, чтобы занять руки, она взяла его и развернула. Мир схлопнулся. С громоподобным треском, втягиваясь в одну единственную точку — туда, где на первой полосе, под огромным, жирным заголовком, красовалась её собственная фотография. «МЕЖДУНАРОДНЫЙ РОЗЫСК ГЕРМИОНЫ ГРЕЙНДЖЕР: НОВЫЕ УЛИКИ УКАЗЫВАЮТ НА ПРЕБЫВАНИЕ ВО ФРАНЦИИ». Фотография была старой, школьной. Она улыбалась, счастливая и наивная. Та Гермиона, которая верила в дружбу, в любовь, в справедливость. Рядом с её фото, чуть меньшего размера, но от этого не менее чудовищные, красовались снимки Пэнси и Блейза. Четкие, с какого-то светского раута. Подпись внизу, под фото, обжигала: «Разыскиваются для дачи показаний по делу об укрывательстве беглянки». А в самом низу страницы, петитом, но словно выжженным на её сетчатке текстом: «Особая благодарность Рону Уизли, мужу пропавшей, за неоценимую помощь в расследовании». Звуки исчезли. Запах свежих круассанов сменился запахом тошноты. Мир поплыл, краски поблекли, осталась только эта газета в её задрожавших руках. Сердце пропустило удар, а затем забилось где-то в горле, бешено, отчаянно, как птица, бьющаяся о прутья клетки. — Мадемуазель? — голос продавщицы донёсся словно из-под толщи воды. — Вам плохо? Гермиона не слышала. Она выронила газету, вылетела на улицу и побежала. Просто побежала, сжимая в руках пустоту, не разбирая дороги. Лавандовое платье, в котором она чувствовала себя красивой, теперь казалось издевательством. Она влетела в свою мансарду, захлопнула дверь и заперлась на все замки. Прислонилась спиной к холодному дереву и сползла на пол. Газета, которую она машинально прихватила с собой, выпала из рук. Буквы плясали перед глазами. «Нашли... Рон нашёл их... Из-за меня... Из-за меня теперь все под ударом... Пэнси... Блейз... Их арестуют... Или Рон доберётся до них... Он убьёт их... Он всех убьёт...» Мысли неслись в бешеном галопе, обгоняя друг друга. Страх за друзей, ледяной, липкий, затопил всё. Он был сильнее, чем страх за себя. Она должна их защитить. Единственный способ — убраться. Исчезнуть. Если её здесь не будет, если след оборвётся, они оставят Пэнси и Блейза в покое. Рону нужна только она. Только она. Решение пришло мгновенно и было неоспоримым, как смертный приговор. Она вскочила, заметалась по комнате. Схватила ту самую старую дорожную сумку, с которой год назад сбежала из Лондона, и начала швырять в неё вещи: пару свитеров, джинсы, тёплые носки. Никаких книг, никаких фотографий — только самое необходимое. Документы. Паспорт на имя Элен Дюпон, который Блейз сделал «на всякий случай». Палочка. Деньги — все до последнего галлеона, которые она откладывала на квартиру, около трех сотен. Руки дрожали так, что монеты сыпались на пол, но она не останавливалась. Она должна успеть, пока они не пришли. И только когда сумка была уже забита до отказа, она замерла. Письмо. Нужно оставить письмо. Иначе они сойдут с ума, будут искать, ввяжутся ещё глубже. Она вырвала лист пергамента, перо дрожало в пальцах, оставляя кляксы. Слова давались с трудом, вырываясь из самой глубины отчаяния: «Драко, Пэнси, Блейз, Тео. Простите меня. Пожалуйста, простите. Я только что увидела газету. Из-за меня вас ищут. Я не могу этого допустить. Вы спасли мне жизнь, вы стали моей семьёй, а я приношу вам только беду. Я уезжаю. Далеко. Не ищите меня. Прошу вас. Если меня не будет, они отстанут от вас. Рону нужна только я. Спасибо вам за этот год. За вашу доброту. За то, что вы научили меня снова жить. Я люблю вас. Всех. Прощайте. Гермиона». Она оставила письмо на столе, придавив кружкой, чтобы не улетело. На мгновение задержала взгляд на этом клочке пергамента — всё, что останется от неё в этой комнате, ставшей её домом. Затем схватила сумку и, не оглядываясь, выбежала вон. На вилле царило радостное утро. Пэнси накрывала на террасе, то и дело покрикивая на Блейза, который колдовал у плиты. Теодор, приехавший накануне, развалился в шезлонге с чашкой кофе и лениво наблюдал за этой суетой. — Где Гермиона? — спросил он, когда стрелки часов перевалили за назначенное время. — Опаздывает, — фыркнула Пэнси. — Обычное дело. Наверное, опять свои кудри укладывает. Хотя я ей новое платье купила, должна была бы уже вырядиться. Прошло ещё полчаса. Пэнси начала нервно поглядывать на дорожку. — Странно. Она никогда не опаздывает просто так. И на звонки не отвечает. — Она снова набрала номер Гермионы, и снова безответно. Гудки уходили в пустоту. Драко, молча пивший кофе в тени оливкового дерева, почувствовал, как внутри зашевелилось неприятное, липкое предчувствие. Он отставил чашку и поднялся. — Я схожу к ней, — сказал он коротко и, не дожидаясь ответа, аппарировал. Мансарда встретила его оглушительной тишиной. Тишиной, которая была громче любого крика. Дверь не заперта. Внутри — разгром, но не хаотичный, а какой-то... болезненный. Ящик комода выдвинут, на полу пара монет, дверца шкафа распахнута. А на столе, придавленный кружкой, лежал лист пергамента. Драко схватил его, пробежал глазами, и каждое слово врезалось в него, как раскалённое клеймо. «Я уезжаю... Не ищите меня... Прощайте». — Чёрт! — рявкнул он, комкая письмо. В груди взорвалась такая ярость и такой страх, каких он не испытывал уже много лет. — Чёрт, чёрт, чёрт! Грейнджер, какая же ты дура! Он вылетел на улицу и аппарировал обратно на виллу, влетев в гостиную, где Пэнси как раз собиралась идти к камину. — Её нет! — выпалил он, протягивая письмо. — Она сбежала! Пэнси развернула пергамент, пробежала глазами, и лицо её побелело. Руки задрожали, но не от страха — от гнева. — Что значит «сбежала»? Куда? Зачем?! — закричала она, но голос сорвался. — Газета, — выдохнул Блейз, заглядывая в письмо через плечо жены. — Она увидела «Пророк». Там наш розыск. Она решила нас защитить. — Дура! — заорала Пэнси, швыряя письмо на пол. — Какая же она дура! Думает, нам жизнь нужна без неё?! Драко уже разворачивался, чтобы бежать. — Стой! — Теодор вскочил с шезлонга. — Куда? Где ты её искать будешь? — Вокзал. Аппарировать она побоится, слишком легко отследить. Поезд — единственный способ уехать далеко и быстро. Я успею. — Мы с тобой, — Блейз шагнул вперёд, но Драко остановил его жестом. — Оставайтесь здесь. Вдруг она вернётся или свяжется. Аппарируйте мне, если что. И он исчез. Главный вокзал Ниццы гудел, как растревоженный улей. Люди с чемоданами, крики носильщиков, запах дорожной пыли и кофе из автоматов. Драко метался по залам, вглядываясь в каждое женское лицо, заглядывая в кафе, на перроны, к кассам. Её нигде не было. Сердце колотилось где-то в горле, сдавливая дыхание. Мысль о том, что он может не успеть, что она исчезнет, растворится, как в прошлый раз, была невыносима. Он остановился у табло отправления, пытаясь унять дрожь в руках. Амстердам. Ближайший поезд до Амстердама отправлялся через двадцать минут с третьего пути. Город, где легко затеряться. Если она едет туда, то должна быть там. Он рванул к третьему пути, расталкивая людей, не обращая внимания на возмущённые крики. И у самого входа на перрон, у турникетов, он увидел её. Она стояла в очереди на посадку, сжимая в руках сумку и билет. Лавандовое платье, которое он видел на ней мысленно всего час назад, теперь было мятым, волосы растрепались, плечи опущены, словно на них лежала непомерная тяжесть. Она не замечала ничего вокруг, глядя перед собой невидящим взглядом. — Гермиона! Она вздрогнула всем телом, резко обернулась, и в её глазах, огромных, красных, распухших от слёз, мелькнул такой животный, леденящий ужас, что у него сердце пропустило удар. Словно она увидела не его, а самое страшное своё прошлое, воплотившееся в реальность. — Драко... — выдохнула она, и голос её был полон такого отчаяния, что у него сжались кулаки. — Нет... нет, только не ты... Уходи! — Она попятилась, наткнулась на чей-то чемодан, едва не упала, выставив руки вперёд, словно защищаясь. — Не подходи ко мне! Пожалуйста, не подходи! — Гермиона, — он сделал шаг к ней, медленно, стараясь не спугнуть. — Что ты творишь? Одумайся! — Я спасаю вас! — выкрикнула она, и голос её сорвался на истеричный фальцет. — Вы что, не понимаете? Из-за меня вас ищут! В газетах! Ваши лица на первой полосе! А если Рон найдёт вас? Если авроры придут? Он убьёт вас! Всех! А я... я не могу... я не могу это допустить! Слёзы хлынули из её глаз, размазывая остатки туши, оставляя тёмные дорожки на бледных щеках. Она говорила и говорила, захлёбываясь словами, и каждое её слово было пропитано такой самопожертвенной, такой безнадёжной любовью к ним, что Драко захотелось завыть. — Вы спасли меня! Вы вытащили меня с того вокзала, полумёртвую! Вы кормили меня, лечили, утешали! Вы стали моей семьёй! А я? Я приношу вам только горе! Только беду! Я должна уйти! Если меня не будет, он отстанет! Они все отстанут! Я не хочу, чтобы вы пострадали из-за меня! Я люблю вас! Я так вас люблю! Она кричала это на весь перрон, не замечая, что люди оборачиваются, что охрана уже косится в их сторону. Она была в том самом отчаянии, когда весь мир сужается до одной точки — точки боли. — Гермиона, послушай меня... — попытался он вставить слово, приближаясь ещё на шаг. — Нет! — закричала она, пятясь к турникету. — Не подходи! Я уеду! Я должна уехать! Пропустите! — это уже контролёру, который растерянно смотрел на неё. Она судорожно пыталась приложить билет к турникету, руки её тряслись так, что она роняла его снова и снова. И в этот момент, когда она была готова сорваться и побежать сквозь закрытый проход, Драко понял, что слова бесполезны. До неё нельзя достучаться словами. Он сделал последний, решительный шаг, схватил её за запястья — не больно, но крепко, удерживая. Она дёрнулась, забилась в его руках, как птица, попавшая в силки. — Отпусти! Отпусти меня, Драко! Пожалуйста, я прошу тебя! Ты не понимаешь! — Хватит! — рявкнул он так, что она замерла на мгновение. — Замолчи и послушай! Но она не слушала. Она снова дёрнулась, пытаясь вырваться, и тогда он сделал единственное, что могло её остановить. Он притянул её к себе и поцеловал. Это не был нежный, робкий поцелуй, которого она, возможно, ждала. Это был поцелуй отчаяния. Поцелуй, которым он пытался заткнуть поток её паники, перекрыть его своей решимостью. Его губы впились в её, жёстко, властно, почти грубо. Она замерла. Всё её тело, только что сотрясаемое дрожью, окаменело. В голове у неё, вероятно, пронеслась тысяча мыслей, одна страшнее другой. Но длилось это лишь мгновение. А потом его хватка на её запястьях ослабла, его руки скользнули вверх, обхватили её лицо, погладили скулы большими пальцами. И сам поцелуй изменился. Грубость ушла, сменившись той самой бесконечной нежностью, на которую он был способен. Он целовал её так, будто она была самым хрупким и драгоценным сокровищем в мире, боясь сломать, спугнуть. Его губы мяли её губы, пробовали на вкус, просили, умоляли. И она сломалась. Не в плохом смысле — она перестала сопротивляться. Её руки, только что пытавшиеся оттолкнуть его, вцепились в его рубашку. Она прильнула к нему, отвечая на поцелуй — робко, неумело, но так отчаянно, словно он был единственным глотком воздуха в пустыне. Он целовал её долго, смакуя каждое мгновение, пока не почувствовал, как её дыхание выравнивается, а слёзы на щеках становятся тёплыми, а не ледяными. Только тогда он оторвался от неё на миллиметр, чтобы заглянуть в глаза. Они были мокрыми, красными, но в них больше не было того безумного, загнанного ужаса. Там была растерянность. И надежда. — Дурочка, — прошептал он, касаясь губами её мокрых ресниц, щеки, уголка губ. — Моя дурочка. Никуда ты не поедешь. — Я боялась, — выдохнула она, и голос её дрожал, но это была уже другая дрожь. — Я так за вас боялась... Я не могу... я не переживу, если с вами что-то случится... — А мы не переживём, если с тобой что-то случится, — ответил он, прижимая её к себе и гладя по спине. — Ты думаешь, Пэнси простит себя, если ты сбежишь? А Блейз? А я? — его голос дрогнул. — Ты для нас не просто друг. Ты семья. Моя семья. И я никогда, слышишь, никогда не позволю тебе снова убегать. Она уткнулась носом ему в грудь, вдыхая знакомый, такой родной запах — дорогого одеколона, морского ветра и просто его, Драко. И впервые за этот час она почувствовала, что может дышать. Они стояли посреди перрона, обнявшись, и люди обходили их стороной, кто-то улыбался, кто-то качал головой. Но им было всё равно. Существовали только они вдвоём. На виллу они вернулись вместе, рука об руку. В гостиной их ждали трое взволнованных, бледных людей. Пэнси, увидев их, рванула с места и повисла на шее у Гермионы, едва не сбив её с ног. — Ты... ты... идиотка! — рыдала она, колотя подругу кулаком по спине. — Ты что творишь?! Ты хоть представляешь, что мы пережили?! Я чуть с ума не сошла! Драко носится по вокзалам, а я... я думала, ты снова исчезнешь, как в прошлый раз! — Прости, — шептала Гермиона, обнимая её в ответ и тоже плача. — Прости, Пэнси. Я думала, так будет лучше. Я не хотела, чтобы вы пострадали... — А нам плевать, пострадаем мы или нет! — Пэнси отстранилась, чтобы заглянуть ей в глаза, и в её взгляде, сквозь слёзы, горела такая ярость и такая любовь, что у Гермионы перехватило дыхание. — Ты наша! Поняла? Наша! И мы не позволим каким-то ублюдкам диктовать, как нам жить! И ты не смей больше так делать! Никогда! Слышишь?! — Слышу, — всхлипнула Гермиона. Блейз подошёл и молча обнял их обеих, прижимая к себе. Теодор, стоявший чуть поодаль, поднял бокал с виски, который держал в руке, словно произнося безмолвный тост за возвращение блудной дочери. Когда эмоции немного улеглись, всех усадили за стол на террасе. Пэнси, уже успевшая утереть слёзы и вернуть себе привычный воинственный вид, разливала чай трясущимися руками. — Ладно, — сказала она, сделав глоток и посмотрев на всех по очереди. — Хватит реветь. Надо думать, что делать дальше. — Я уже начал, — подал голос Драко. Он сидел рядом с Гермионой, не выпуская её руки из своей. — Утром, пока мы вас ждали, я связался со своим адвокатом в Лондоне. Этим займутся лучшие люди. — Какие люди? — спросила Гермиона, всё ещё чувствуя себя оглушённой. — Адвокаты, специализирующиеся на международном праве и защите жертв домашнего насилия, — ответил Блейз. — У Драко есть связи в самых разных сферах. Поверь, он знает, что делает. — Мы подадим встречный иск, — продолжил Драко, и в его голосе зазвенела та самая холодная сталь, которую Гермиона слышала лишь однажды. — Заявление об изнасиловании, о систематических побоях, об угрозе убийством. У нас есть доказательства. — Какие? — Гермиона сжала его руку. — Твои показания, — сказал Теодор. — И наши. Пэнси видела тебя в ту ночь на вокзале, всю в крови. Блейз лечил твои переломы. Он может дать заключение целителя о характере травм, о том, что они были нанесены неоднократно и с особой жестокостью. — Этого достаточно? — голос Гермионы дрогнул. — Этого достаточно, чтобы начать процесс, — ответил Драко. — А дальше мы подключим прессу. Тео прав. Мы поднимем такой скандал, что этому ублюдку станет не до тебя. Пусть попробует объяснить всему магическому миру, почему его жена, героиня войны, сбежала от него посреди ночи со сломанными рёбрами. Пусть попробует объяснить, куда делись его отпечатки пальцев на твоём горле. При этих словах Гермиона вздрогнула, но Драко лишь крепче сжал её руку. — Я не позволю ему причинить тебе боль, — сказал он тихо, глядя ей прямо в глаза. — Никогда. — Но если начнётся суд... — начала она. — То мы будем рядом, — твёрдо сказала Пэнси. — Всю дорогу. Ты не одна, поняла? Мы тебя тогда вытащили из Лондона, спрятали, сделали новые документы. Мы провернём это дело так же чисто. Только на этот раз мы будем не прятаться, а нападать. Гермиона смотрела на них — на Пэнси с её мокрыми, но горящими глазами, на спокойного, надёжного Блейза, на ироничного, но преданного Тео, и на Драко, чья рука сейчас согревала её ледяные пальцы. И чувствовала, как внутри неё, в том самом месте, где годами жил только страх, начинает разгораться что-то новое. Чувство, которое она уже боялась называть, но которое было сильнее её. — Спасибо, — выдохнула она, и в этом слове было всё. Поздно ночью, когда шторм улёгся, Пэнси, зевая, поднялась из-за стола. Блейз уже ждал её в дверях спальни. Проходя мимо Драко и Гермионы, которые сидели, прижавшись друг к другу на краю террасы, она остановилась, окинула их внимательным взглядом, и на её лице расцвела медленная, понимающая улыбка. — Так, — сказала она, уперев руки в бока. — Я, конечно, всё понимаю, стресс, переживания, адреналин... Но вы двое, кажется, решили мою давнюю проблему. — Какую проблему? — не понял Драко. — Проблему того, что вы оба идиоты, которые не видят очевидного, — фыркнула Пэнси. — Гермиона, милая, у тебя глаза сияют, как два галлеона. А ты, Малфой, смотришь на неё так, будто она только что луну с неба достала и тебе подарила. Гермиона густо покраснела и уткнулась Драко в плечо. Драко только вздохнул. — Пэнси, иди спать. — Иду-иду, — она чмокнула Гермиону в макушку и, проходя мимо Драко, тихо, но так, чтобы Гермиона слышала, прошептала: — Если обидишь — убью. Она мне как сестра. — Я знаю, — так же тихо ответил Драко. — Иди уже. Оставшись одни, они долго сидели в тишине, глядя на море. Оно было тёмным, почти чёрным, но где-то у горизонта уже занималась светлая полоса — предвестник рассвета. — Страшно? — спросил Драко, касаясь губами её виска. — Было страшно, — честно ответила она. — Когда увидела газету. Когда решила бежать. А сейчас... сейчас нет. — Почему? Она повернулась к нему, заглянула в серые глаза, в которых сейчас не было ни капли той холодной стали, которую он показывал другим. Только тепло и нежность. — Потому что ты рядом, — прошептала она. — Потому что вы все рядом. Потому что я больше не одна. Он улыбнулся той редкой, тёплой улыбкой, которую берег только для неё, и поцеловал её — медленно, благодарно, обещая всем своим существом, что теперь всё будет хорошо.