Я научу тебя снова жить

Три дня после того, как Драко поймал её на вокзале, Гермиона жила в странном, пьянящем тумане. Реальность словно разделилась на две половины: одна была наполнена сухой, деловой суетой — встречи с адвокатами, изучение бумаг, бесконечные разговоры о сроках давности, юрисдикции и доказательной базе. Другая же, куда более важная и настоящая, состояла только из него. Они не могли оторваться друг от друга. Это началось ещё в тот вечер, когда они вернулись на виллу, а закончилось тем, что Драко, проводив её до дверей мансарды, остался. Не для того, что обычно подразумевается в книгах. Просто они сидели на её маленьком диване, прижавшись друг к другу, и говорили. Говорили обо всём и ни о чём, пока за окном не занялся рассвет. А потом он поцеловал её снова — медленно, почти застенчиво, словно боясь, что она передумает. И она не передумала. На следующее утро Пэнси, заявившаяся с проверкой, застала их спящими в обнимку на этом самом диване, и её громкий, довольный смех разбудил весь дом. — О! Наконец-то! — провозгласила она, с телефоном наперевес. — Блейз, ты только посмотри! Малфой, ты похож на сытого кота, который украл сметану! — Пэнси, имей совесть, — пробормотал Драко, прикрывая лицо подушкой, но Гермиона заметила, как уголок его губ предательски дрогнул. — А я молчу, молчу, — Пэнси уже набирала сообщение Теодору, не в силах скрыть улыбку. — Я просто рада, что вы, наконец, перестали мучить друг друга и меня. Она подошла к Гермионе, обняла её, и прошептала на ухо так, чтобы слышал только Драко: — Если обидит — только скажи. Я ему яйца отрежу и подвешу над камином. — Я всё слышу, — сухо заметил Драко. — И правильно, — парировала Пэнси, не оборачиваясь. С того дня всё изменилось. Не внешне — они по-прежнему много времени проводили с адвокатами, разбирая детали предстоящего разбирательства. Но между ними возникла новая, электризующая близость, которая проявлялась в мелочах. В том, как его рука сама находила её руку, стоило им оказаться рядом. В том, как он, разговаривая с адвокатом по видеофону, вдруг ловил её взгляд и на секунду отвлекался, забывая о чём только что говорил. В том, как она, засыпая по ночам, чувствовала запах его одеколона на подушке — он приносил ей свои флаконы, чтобы она привыкала. Он осыпал её цветами. Не раз в неделю, не по праздникам — каждый день. Первым утром, когда она проснулась, на её столике стояла ваза с огромным букетом белых пионов, таких нежных, что казалось, они вот-вот растают. К записке был приколот клочок пергамента: «Эти — чтобы напоминали тебе о том, что ты сильная». На следующий день — корзина алых роз. «Эти — чтобы ты знала, как я тобой восхищаюсь». Потом — фиолетовые ирисы. «Эти — просто потому, что они такие же необычные, как ты». Гермиона смущалась, краснела, говорила, что это слишком, что не нужно тратить деньги, но внутри неё расцветало что-то, что она уже боялась называть своим именем. Она чувствовала себя маленькой девочкой, которой впервые подарили целый мир. Каждый раз, когда она вдыхала аромат свежих цветов, её сердце делало кульбит. Пэнси, наблюдавшая за этим, только довольно потирала руки. — Вот это я понимаю, — говорила она, подмигивая Гермионе. — А то я уж думала, Малфой совсем окаменел. Оказывается, умеет, когда захочет. — Перестань, — смущалась Гермиона, но улыбка не сходила с её лица. — Не перестану. Я должна насладиться моментом. Моя самая умная и самая упрямая подруга наконец-то позволила себе быть счастливой. Это событие. И Пэнси действительно наслаждалась. Она видела, как Гермиона меняется. Исчезла та затравленность, которая так долго жила в её глазах. Исчезла привычка кутаться в бесформенные балахоны. Вместо этого появилась лёгкость, с которой Гермиона теперь смеялась, и румянец, который заливал её щёки, стоило Драко войти в комнату. Они много целовались. Это было как наркотик, от которого нельзя было оторваться. Сначала — робко, невесомо, касаясь губами уголков губ, щёк, лба. Драко словно боялся спугнуть её, давая время привыкнуть к этому новому, такому желанному ощущению. Но с каждым разом поцелуи становились глубже, смелее. Он обхватывал её лицо ладонями, приподнимал, заставляя смотреть в глаза, и только потом целовал — медленно, смакуя, заставляя её сердце биться где-то в горле. А она отвечала, вцепляясь в его рубашку, прижимаясь всем телом, чувствуя, как мир вокруг перестаёт существовать. День дачи показаний назначили на четверг. Гермиона проснулась затемно, чувствуя, как в животе сворачивается ледяной комок страха. Она не спала всю ночь, прокручивая в голове вопросы, которые ей будут задавать, и ответы, которые она должна будет дать. Мысль о том, чтобы снова, во всех подробностях, рассказать о семи годах ада, была почти невыносима. Драко пришёл к ней ещё до рассвета. Она открыла дверь, и он, не говоря ни слова, просто обнял её, прижал к себе. Она уткнулась носом ему в грудь, вдыхая знакомый запах, и постепенно дрожь, сотрясавшая её тело, начала утихать. — Я с тобой, — сказал он, и в его голосе звучала такая уверенность, такая непоколебимая сила, что она поверила. — Всю дорогу. Я не оставлю тебя ни на секунду. Никто не посмеет сделать тебе больно. Я этого не допущу. — Я боюсь, — призналась она. — Не самого допроса. Я боюсь, что когда начну рассказывать… я снова окажусь там. В той квартире. В том аду. — Нет, — он отстранил её, заглянул в глаза. В его серых глазах горел холодный, стальной огонь. — Ты будешь здесь. В этом доме. В Ницце. В безопасности. А я буду держать тебя за руку, и ты будешь чувствовать меня. Я не дам тебе упасть. Слышишь? Не дам. Он сказал это так, словно бросал вызов всему миру. И она поверила. Встреча была назначена в здании французского магического суда в Ницце — специально, чтобы Гермионе не пришлось никуда ехать. Адвокаты Драко, двое суховатых, но явно компетентных мужчин в идеальных мантиях, ждали их в холле. Вместе с ними приехали Пэнси, Блейз и Теодор. Они не были официальными свидетелями, но их присутствие было важно. — Мы будем рядом, — сказала Пэнси, сжимая руку Гермионы. — В зале ожидания. Как только выйдешь — мы здесь. Я не отойду от двери. — Спасибо, — выдохнула Гермиона. — Не благодари, — отмахнулась Пэнси, но в её глазах блестели слёзы. — Ты моя сестра. А сестёр в беде не бросают. Блейз молча положил руку на плечо Гермионы — твёрдо, но мягко. Теодор, стоявший чуть поодаль, кивнул, и в его кивке было всё: поддержка, вера, готовность помочь. Когда они вошли в комнату для допросов, её встретила стерильная тишина. Длинный стол, за которым сидели два следователя — мужчина и женщина, оба в строгих костюмах, с лицами, не выражающими ничего, кроме профессионального внимания. В углу — стенограф, колдующий над самопишущим пером. Всё было официально, холодно, пугающе. Драко сел рядом с ней, не отпуская её руки. Его присутствие было как скала — несокрушимое, надёжное. — Мадемуазель Грейнджер, — начала женщина-следователь, её голос был ровным, но не лишённым мягкости. — Мы понимаем, что для вас это непростой шаг. Мы постараемся сделать всё, чтобы процесс прошёл максимально комфортно для вас. Вы готовы? Гермиона посмотрела на Драко. Он кивнул, чуть сжав её пальцы. — Да, — сказала она. — Я готова. Вопросы были долгими, детальными, порой жестокими в своей прямоте. «Когда началось насилие? Как часто оно происходило? Были ли свидетели? Обращались ли вы за помощью? Почему не ушли раньше?» Каждый вопрос был как удар. Но Гермиона отвечала. Голос её иногда срывался, руки дрожали, но она не замолкала. Она рассказывала о первых пощёчинах, которые списывала на усталость. О том, как он извинялся, обещал, что больше не повторится. О том, как его злоба росла, а она всё верила, что сможет его исправить, что это просто трудности. О том, как он нашёл её зелья и в ту ночь… В ту ночь. Она замолчала, не в силах продолжать. Слёзы текли по щекам, но она не вытирала их. Драко пододвинулся ближе, его рука легла ей на спину, тёплая, надёжная, и он чуть наклонился к ней, чтобы прошептать: — Ты справляешься. Я здесь. Я с тобой. — Вы можете взять паузу, — сказала женщина-следователь. — Нет, — Гермиона глубоко вздохнула, чувствуя, как его присутствие придаёт сил. — Я продолжу. И она продолжила. Рассказала о той последней ночи. О том, как бежала, окровавленная, сломанная, как добралась до вокзала и упала в руки Пэнси. Голос её был тихим, но каждое слово падало в тишину, как камень. Когда всё закончилось, она сидела, не в силах пошевелиться. Драко обнял её, прижал к себе, и она, наконец, позволила себе заплакать — беззвучно, сотрясаясь всем телом. Следователи тихо вышли, оставив их наедине. — Ты справилась, — шептал он, целуя её в макушку, в висок, в мокрую щёку. — Ты самая смелая женщина, которую я знаю. И я горжусь тобой. — Я не хочу, чтобы он менял мою жизнь, — прошептала она. — Я не хочу больше бояться. — И не будешь, — пообещал он, и в его голосе прозвучала та самая властная, не терпящая возражений нотка, которая напомнила ей, кто он на самом деле. — Я рядом. И я не позволю, чтобы кто-то, даже твои собственные страхи, управлял тобой. В зале ожидания их встретили Пэнси, Блейз и Теодор. Пэнси, не спрашивая, обняла Гермиону, и они постояли так несколько минут, не говоря ни слова. Блейз положил руку на плечо жены, а Теодор молча протянул Гермионе платок. — Пойдём, — сказала наконец Пэнси. — Я знаю одно кафе, там подают самый лучший кофе во всей Ницце. Зато там есть штрудель, от которого можно умереть. Нам нужен штрудель. — И вино, — добавил Блейз. — Много вина. — И тишина, — усмехнулся Теодор. — Потому что от ваших разговоров у меня голова идёт кругом. Они рассмеялись, и в этом смехе, таком простом и живом, Гермиона почувствовала, как напряжение отпускает. Она не одна. У неё есть они. Кафе оказалось маленьким, уютным, с видом на море. Они устроились за столиком на террасе, и Пэнси, как всегда, взяла на себя роль главной заботницы: заказала штрудель, кофе, вино и ещё, на всякий случай, тарелку свежих круассанов. — Ты сегодня герой, — сказала Пэнси, глядя на Гермиону. — Я бы на твоём месте, наверное, сбежала. — Ты бы не сбежала, — возразила Гермиона. — Ты слишком упрямая. — Это да, — согласилась Пэнси. — Но я серьёзно. То, что ты сделала сегодня — это очень смело. Я горжусь тобой. — Мы все гордимся, — добавил Блейз. Теодор поднял бокал: — За Гермиону. За то, чтобы этот ублюдок сгнил в Азкабане, а она наконец-то зажила спокойно. — За это! — поддержали остальные. Они пили вино, ели штрудель, и постепенно разговор перешёл на другие темы. Пэнси рассказывала о том, как они с Блейзом планируют переделать сад на вилле, Теодор делился новостями из мира магической ботаники, а Драко, сидевший рядом с Гермионой, держал её за руку под столом и время от времени подносил её руку к губам, чтобы поцеловать кончики пальцев. — Вы это, прекратите, — проворчала Пэнси, заметив это. — А то у меня сейчас сахар в крови подскочит от вашей сладости. — Завидуешь? — парировал Драко, не убирая руки. — Жутко, — фыркнула Пэнси. — Но я рада. Правда. — Она посмотрела на Гермиону, и в её глазах была такая искренняя, глубокая любовь, что у той защипало в носу. — Ты заслужила это счастье. Ты заслужила, чтобы тебя любили. По-настоящему. Гермиона сжала пальцы Драко и улыбнулась. — Спасибо, Пэнси. — Не за что, — отмахнулась та, но по её щеке скатилась слеза, которую она поспешно смахнула. — Ладно, хватит сантиментов. Блейз, наливай ещё. Вечером, когда они вернулись в её мансарду, Гермиона долго сидела на подоконнике, глядя на море. Драко стоял рядом, не нарушая молчания. Он ждал. Он всегда умел ждать. — Знаешь, — сказала она наконец, — я всё утро думала, что этот день будет самым страшным в моей жизни. Но сейчас… я чувствую облегчение. Словно я наконец-то вытащила из себя ту боль, которая сидела во мне годами. — Так и есть, — он подошёл, обнял её сзади, положил подбородок ей на плечо. — Ты вытащила её. И теперь она больше не сможет тебя мучить. — А если не получится? Если суд оправдает его? — Не оправдают, — сказал он, и в его голосе зазвенела та самая холодная, властная сталь, которая делала его Драко Малфоем — человеком, который привык добиваться своего. — У нас есть доказательства. Есть твои показания. Есть свидетели. Есть мои адвокаты, которые не проиграли ни одного дела. Он ответит за всё. Я сделаю так, что он ответит. Слышишь? Я этого добьюсь. Она повернулась к нему, заглянула в глаза. В них не было сомнений. Только твёрдая, непоколебимая уверенность человека, который привык управлять своей жизнью — и теми, кто пытается её разрушить. — Я тебе верю, — сказала она. Он поцеловал её — мягко, нежно, без той отчаянной страсти, что была на вокзале. Это был поцелуй-обещание. Поцелуй-исцеление. Она обвила руками его шею, прижалась ближе, чувствуя, как его руки скользят по спине, притягивая к себе. — Я хочу кое-что сделать, — сказал он, отстраняясь. В его голосе прозвучала новая, интимная нотка. — Что? Он взял её за руку и повёл в спальню. Там, перед большим зеркалом, которое висело на стене, он остановился. — Разденься, — сказал он тихо, но твёрдо. Она вздрогнула, внутри шевельнулся старый, давно знакомый страх. Он почувствовал это, погладил её по плечу. — Не бойся. Я не причиню тебе боли. Я просто хочу, чтобы ты посмотрела на себя. По-настоящему. А потом я покажу тебе, как я на тебя смотрю. Она стояла перед зеркалом, а он — позади, чуть сзади, не касаясь. Она медленно, дрожащими пальцами, расстегнула пуговицы блузки. Стянула её с плеч. Осталась в тонком белье — и замерла, глядя на своё отражение. Тело, которое она так долго прятала. На бледной коже — следы, которые она знала наизусть. На рёбрах — едва заметные белесые полоски, где кости срастались после переломов. На плече — старый ожог от заклинания. На бёдрах — тонкие шрамы от того, как он сжимал её, вдавливая ногти. На груди, чуть ниже ключицы — тёмное, почти незаметное пятно, оставшееся после того, как он ударил её пряжкой ремня. Она ненавидела эти отметины. Каждую из них. Они напоминали ей о том, кем она была. Жертвой. Тряпкой. Вещью, которую можно бить и насиловать. — Посмотри на меня, — сказал Драко, и она подняла глаза в зеркале. Он стоял позади, и его лицо… его лицо было страшным. Не от злости на неё — от ярости. Он смотрел на её шрамы, и его глаза горели таким холодным, таким убийственным огнём, что ей стало не по себе. — Если бы я мог, — сказал он сквозь зубы, и голос его был низким, хриплым, — если бы я мог добраться до этого ублюдка сейчас, я бы убил его. Медленно. Я бы заставил его почувствовать каждую секунду боли, которую он причинил тебе. Каждую. — Он провёл пальцем по её плечу, по шраму от ожога. — Но я не могу. Пока не могу. Поэтому я сделаю другое. Он опустился перед ней на колени, и в зеркале она видела, как он склоняется к её руке, подносит к губам её запястье — там, где остались следы от его пальцев, въевшихся в кожу. — Я сделаю так, — он поцеловал этот шрам, и его губы были горячими, почти обжигающими, — чтобы ты забыла о них. Чтобы ты перестала их бояться. Чтобы ты поняла: это не твоя вина. Это его вина. И его позор. Он целовал каждый шрам. Медленно, бережно, словно принося жертву. На запястье, на локте, на плече. Он поднялся выше, к шее, и его губы коснулись старого, давно забытого следа, который она носила с шестнадцати лет — отметина от заклинания, которое он сам когда-то наложил на неё. — Этот, — сказал он, касаясь его кончиками пальцев, — я оставил. И я буду помнить об этом до конца своих дней. Но я хочу, чтобы ты знала: я больше никогда, никогда не причиню тебе боли. Ты мне веришь? — Верю, — прошептала она, чувствуя, как слёзы текут по щекам. — Тогда смотри. Он поднялся, встал за её спиной, и их взгляды встретились в зеркале. Он обнял её, прижал к себе, и его руки легли на её живот, на рёбра, на те места, где когда-то были переломы. — Эти шрамы, — сказал он, поглаживая их, — они не делают тебя уродливой. Они делают тебя сильной. Ты выжила. Ты сломалась, но собралась заново. И я люблю тебя. Целиком. Со всеми твоими шрамами. Потому что они — часть тебя. А ты — моя. Она смотрела на них в зеркале — на себя, на него, на их отражения. И впервые за долгое время не отвела взгляд. Она увидела не жертву. Она увидела женщину. Хрупкую, но сильную. Испуганную, но готовую идти вперёд. — Я хочу, чтобы ты перестала их прятать, — прошептал он ей на ухо. — Хочу, чтобы ты носила открытые платья. Хочу, чтобы ты смотрела на себя и видела то, что вижу я. Мою самую красивую, самую смелую, самую любимую женщину. Она повернулась к нему, обвила руками его шею. — Я попробую, — сказала она. — Ради тебя. — Не ради меня, — он покачал головой. — Ради себя. Потому что ты этого заслуживаешь. Он поцеловал её — и в этом поцелуе не было ни жалости, ни снисхождения. Была любовь. Была страсть. Было обещание. Они стояли перед зеркалом, и она, наконец, позволила себе увидеть себя его глазами. И это было исцелением. Через несколько дней, когда первая острота пережитого улеглась, Гермиона поймала себя на мысли, что хочет перемен. Не глобальных — маленьких, своих. Она смотрела на стены своей мансарды, на потёртые обои цвета слоновой кости, и вдруг поняла: этот дом, который она выстрадала, который стал её убежищем, должен стать не просто крепостью, а по-настоящему её. Уютным. Тёплым. Наполненным светом. — Я хочу перекрасить стены, — сказала она Драко, когда они завтракали на её маленькой кухне. Он оторвался от кофе, удивлённо поднял бровь. — Прямо сейчас? — Да. Сегодня. Я давно хотела, но всё откладывала. А теперь… теперь хочу, чтобы здесь было всё по-новому. Он улыбнулся — той мягкой, тёплой улыбкой, которая появлялась только для неё. — Тогда поехали выбирать краску. Магазин находился в старом городе — крошечная лавка, где пахло деревом, олифой и почему-то ванилью. Гермиона, как ребёнок, перебирала образцы, спорила сама с собой о тонах, показывала Драко то один, то другой. — Слишком тёмный? Слишком светлый? А этот не будет выглядеть больничным? — Главное — чтобы нравилось тебе, — терпеливо отвечал он, хотя владелец лавки уже начал поглядывать на часы. Она выбрала в конце концов нежный цвет утреннего неба — бледно-голубой, с лёгким перламутровым отливом. Драко, глядя, как она сияет, купил три ведра, не глядя на цену, и ещё кисти, валики, плёнку для пола. — Я тебе помогу, — сказал он, когда они вышли. — Ты? Красить стены? — она недоверчиво посмотрела на его безупречный костюм. — А что, по-твоему, я умею только чековые книжки подписывать? — притворно обиделся он. — Я, между прочим, в Хогвартсе на зельеварении не последним был. Кисть в руках держать умею. Она рассмеялась, и этот смех, лёгкий, искренний, эхом разнёсся по улочке. Вернувшись, они застелили пол плёнкой, расставили мебель посередине, переоделись в старую одежду, которую Драко принёс с виллы — его джинсы и футболку, на ней — свои растянутые штаны и его же рубашку, которая пахла им. — Ну, приступаем, — сказал он, открывая ведро. Они начали с дальней стены. Работали молча, но это молчание было не напряжённым, а уютным. Гермиона красила широкими мазками, наслаждаясь процессом. Драко — более аккуратно, почти педантично, как и всё, что он делал. — У тебя получается ровнее, — заметила она, остановившись перевести дух. — Я же говорил, что я мастер на все руки, — усмехнулся он. — Ну-ну, — она макнула кисть в ведро и, не удержавшись, провела полосой по его щеке. Он замер, потрогал краску на лице, посмотрел на пальцы, потом на неё. В глазах его зажёгся опасный огонёк. — Ты пожалеешь, Грейнджер. — Догони! — закричала она и бросилась на другую сторону комнаты. Он догнал её через три шага. Схватил за талию, прижал к себе, но вместо того чтобы наказать, просто засмеялся — громко, заразительно, запрокинув голову. — Ты невыносима, — выдохнул он, глядя на неё сверху вниз. — Я знаю, — ответила она, чувствуя, как его руки сжимаются на её талии. — И я люблю тебя, — добавил он, склоняясь к её губам. Поцелуй был долгим, ленивым, с привкусом краски, которая всё ещё была на его щеке. Она обвила руками его шею, прижалась ближе, и он, не разрывая поцелуя, подхватил её под бёдра, усадил на подоконник. — Драко, мы так никогда не покрасим, — прошептала она, когда он оторвался, чтобы перевести дух. — А мне и не надо красить, — хрипло ответил он. — Мне надо целовать тебя. Он снова припал к её губам, и она забыла о краске, о стенах, о времени. Его руки скользили по её спине, по бёдрам, по животу, везде, где могли достать, и каждое прикосновление отдавалось в ней сладкой дрожью. Она запустила пальцы в его волосы, чуть оттянула назад, заставляя запрокинуть голову, и сама накрыла его губы поцелуем — жадным, требовательным. — Какая же ты… — прошептал он, не в силах закончить фразу. — Что? — выдохнула она. — Моя. Только моя. Он снова поцеловал её, и она почувствовала, как он поднимает её, прижимая к себе, и они, не разрывая поцелуя, падают на застеленный плёнкой пол. Краска из ведра, стоявшего рядом, опрокинулась, разливаясь голубой лужей, но ни он, ни она не обратили на это внимания. Они лежали на прохладной плёнке, перепачканные краской с ног до головы, и целовались так, будто завтра не наступит никогда. Его руки блуждали по её телу, задрав рубашку, скользили по животу, по рёбрам, по шрамам, которые он уже знал наизусть. И она не пряталась, не сжималась — она тянулась к нему, позволяла, хотела. — Можно? — спросил он, касаясь губами её ключицы. — Да, — выдохнула она. — А здесь? — он спустился ниже, к краю её штанов. — Да… — А здесь? — его пальцы коснулись края её белья, и она почувствовала, как сердце ухнуло куда-то вниз, но не от страха — от желания. — Да, — прошептала она, глядя ему в глаза. — Только ты. Всегда ты. Он поцеловал её в ответ — нежно, бережно, как самое хрупкое сокровище. И когда его руки, наконец, освободили её от одежды, когда его губы коснулись её обнажённой кожи, она не закрыла глаза. Она смотрела на него, на его лицо, сосредоточенное и такое родное, и чувствовала, как всё, что было до этого, уходит, тает, исчезает. Остаётся только он. Только они. Только этот миг. Они не торопились. Он был терпелив и внимателен, следя за каждым её вздохом, за каждым движением. Он спрашивал, она отвечала. Он ласкал, она таяла. И когда, наконец, они слились воедино, она заплакала — не от боли, не от страха, а от того, что впервые в жизни это было не насилием. Это была любовь. Чистая, настоящая, выстраданная. — Я люблю тебя, — шептал он, покрывая поцелуями её мокрое лицо. — Ты моя. Моя. — А ты мой, — отвечала она, прижимаясь к нему всем телом. — Навсегда. Они лежали в луже краски, перепачканные, счастливые, и смеялись сквозь слёзы. А потом, когда силы вернулись, Драко поднялся, помог встать ей, и они, держась за руки, пошли в душ — отмываться, целоваться, начинать всё заново. Поздно ночью, когда стены были наконец докрашены, а мебель расставлена по местам, Гермиона сидела на подоконнике, глядя на звёзды. Драко стоял рядом, обнимая её за плечи. — Знаешь, — сказала она, — я никогда не думала, что буду так счастлива. — А я никогда не думал, что смогу быть таким счастливым, — ответил он. — Пока не встретил тебя. Она повернулась к нему, поцеловала в уголок губ. — Что теперь будет? — Теперь, — он прижал её к себе, — будем жить. Строить планы. Сражаться с его адвокатами. Выиграем суд. А потом… — А потом? — переспросила она, затаив дыхание. — А потом… — он помолчал, и в его глазах мелькнуло что-то новое, что-то, что она не могла прочитать. — Потом я просто буду рядом. Каждый день. Каждую минуту. Потому что ты — самое важное, что есть в моей жизни. Она выдохнула — с облегчением, с радостью. Слова о будущем, о свадьбе, о кольце — всё это было пока слишком громко, слишком страшно. А вот это — просто быть рядом — было идеально. — Знаешь, — сказала она, улыбаясь, — мне кажется, мы теперь официально пара. Парень и девушка. Как нормальные люди. — Нормальные? — он усмехнулся. — Я — Малфой. Мы не бываем нормальными. — А я — Грейнджер. И я хочу быть нормальной. С тобой. Он поцеловал её в лоб, в висок, в щёку, в губы. — Тогда, — сказал он, отстраняясь, — позволь представиться: я Драко Малфой. Твой парень. Очень любящий. Очень ревнивый. Очень богатый. И я намерен сделать тебя самой счастливой женщиной на свете. Она рассмеялась, запрокинув голову. — А я Гермиона Грейнджер. Твоя девушка. Очень умная. Очень упрямая. И я принимаю этот вызов. Они стояли, обнявшись, глядя на море, которое шумело внизу, такое же бесконечное и свободное, как их любовь. И впервые за много лет Гермиона чувствовала, что прошлое больше не властно над ней. Впереди была только жизнь. Только настоящее. Только они. В дверь постучали. Три коротких, настойчивых стука. — Гермиона, ты там? — голос Пэнси пробился сквозь тишину. — Я знаю, что ты не спишь. Дай мне войти, я принесла шампанское. Гермиона посмотрела на Драко, он кивнул. Она открыла дверь. Пэнси стояла на пороге с бутылкой в руках и двумя бокалами. Увидев их — перепачканных краской, счастливых, с мокрыми после душа волосами, она прищурилась и медленно улыбнулась. — Ну, — сказала она, входя и ставя бутылку на стол, — судя по вашим лицам, ремонт прошёл успешно. И не только ремонт. — Пэнси! — воскликнула Гермиона, чувствуя, как щёки заливает краска. — Что, я не права? — Пэнси разлила шампанское по бокалам. — Ладно, не буду пытать. Пейте. За вас. За то, что вы наконец-то перестали мучить меня своей дурацкой влюблённостью и перешли к делу. — Пэнси! — теперь уже Драко возмутился. — Молчи, Малфой, — она подняла бокал. — За Гермиону. За то, чтобы у моей лучшей подруги, моей сестры, наконец-то всё было хорошо. Потому что она этого заслуживает. Гермиона взяла бокал, чувствуя, как слёзы снова подступают к глазам. — Спасибо, — прошептала она. — Не за что, — Пэнси чокнулась с ней, потом с Драко. — А теперь пейте и идите спать. Завтра у нас куча дел. Надо этого рыжего ублюдка засудить так, чтобы он до конца жизни не вылез из Азкабана. Они выпили. Пэнси, подмигнув, вышла, оставив их вдвоём. Гермиона обернулась к Драко. Он стоял, прислонившись к подоконнику, и смотрел на неё с такой любовью, что у неё закружилась голова. — Ты готова? — спросил он. — К чему? — К новой жизни. С чистого листа. Со мной. Она подошла, взяла его за руку. — Я готова. Потому что ты рядом. Он поцеловал её — легко, невесомо, обещая, что всё будет хорошо. За окном шумело море, и звёзды сияли над Ниццей, и где-то далеко, в Лондоне, Рон Уизли сжимал в руках пустую бутылку и не знал, что его время истекает. Что правда, наконец, начинает свой путь к свету. А Гермиона, впервые за много лет, засыпала без страха, с чувством полной, абсолютной защищённости. Она знала: что бы ни случилось завтра, она не одна. И это было важнее всего.