Я научу тебя снова жить

Лондон встретил его привычной вонью. Сырая гниль, въевшаяся в стены, выхлопные газы с улицы, дешёвый табак и перегар — всё это смешивалось в один густой, тошнотворный коктейль, который Рон уже не замечал. Он сидел на полу в своей квартире, прислонившись спиной к стене, покрытой пятнами плесени, и смотрел на пустую бутылку, которую сжимал в руке. В голове гудело, перед глазами всё плыло, но одна мысль пробивалась сквозь алкогольный туман с пугающей ясностью: она посмела. Она посмела дать показания. Утром пришла сова. Не от Гарри, нет — Гарри последние дни избегал его, отмалчивался, отмахивался. Сова принесла газету. «Ежедневный пророк» пестрел заголовками, от которых у Рона потемнело в глазах. «ГЕРМИОНА ГРЕЙНДЖЕР ДАЛА ПОКАЗАНИЯ: СЕМЬ ЛЕТ НАСИЛИЯ И ИЗДЕВАТЕЛЬСТВ СО СТОРОНЫ МУЖА». «РОН УИЗЛИ — ГЕРОЙ ИЛИ НАСИЛЬНИК? ЭКСКЛЮЗИВНЫЕ ДЕТАЛИ ДОПРОСА». «МЕЖДУНАРОДНЫЙ СКАНДАЛ: АВРОРАТ НАЧАЛ РАССЛЕДОВАНИЕ ПРОТИВ УИЗЛИ». Он разорвал газету в клочья, но слова уже въелись в мозг. Она рассказала всё. Всё, что было между ними. Как он бил её, как насиловал, как она боялась. Сука. Сука, сука, сука! — Я тебя убью, — прошептал он в пустоту, и голос его был хриплым, чужим. — Ты слышишь, Грейнджер? Я тебя убью. Клянусь. Он швырнул бутылку в стену, и та разлетелась вдребезги, добавив ещё один слой осколков к груде мусора на полу. Осколки звякнули, разлетелись по комнате, один впился в руку, но Рон даже не заметил. Он вскочил, заметался по квартире, как зверь в клетке. Мебель была перевёрнута, вещи разбросаны, воздух спёртый, тяжёлый, пахнущий потом и разложением. — Как она посмела, — бормотал он, расхаживая взад-вперёд. — Как она посмела открыть рот на меня? На меня! Я — герой войны! Я сражался за неё! А она… она… Он остановился у окна, упёрся лбом в холодное стекло. За окном моросил дождь, серый, бесконечный, как само его существование. Где-то внизу гремели мусорные баки, лаяла собака. Обычный лондонский день. Но для него мир рухнул. — Это всё она, — прошептал он, и в голосе его зазвенела такая ненависть, что стекло под лбом запотело. — Это она виновата. Если бы она была нормальной женой, если бы родила мне детей, если бы не предохранялась, если бы не сбежала… ничего бы не было. Ничего! Она сама довела меня до этого! Сама! Он сжал кулаки так, что костяшки побелели. Боль в руке от осколка наконец дошла до сознания, и он посмотрел на порез. Кровь, тёмная, густая, текла по пальцам, капала на пол. Он посмотрел на неё, и вдруг его губы растянулись в улыбке. Безумной, дикой улыбкой. — Кровь, — прошептал он. — Она ещё заплатит кровью. Я выжму из неё каждую каплю. За каждое слово, которое она сказала против меня. За каждый день, который я мучился из-за неё. Телефон на столе завибрировал. Рон не двинулся. Потом снова. И снова. Наконец он подошёл, взял трубку. На экране высветилось имя: мама. — Что? — рявкнул он, даже не поздоровавшись. — Рональд, — голос Молли был необычно тихим, без привычного напора. — Ты видел газеты? — Видел. — Это правда? — в голосе матери прозвучало что-то, чего он не слышал от неё никогда. Сомнение. — Правда? — переспросил он, и в его голосе закипела ярость. — Ты что, веришь этой суке? Она врёт! Она всегда врала! Она сбежала с любовником, а теперь хочет меня подставить! Молли молчала. Долго, очень долго. Потом сказала: — Приезжай в Нору. Немедленно. Не по камину — тебя могут отследить. Аппарируй к холмам, пройди пешком. Мы должны поговорить. — Мама, я… — Я сказала — приезжай! — рявкнула она, и в голосе вернулась та стальная нотка, к которой он привык. — И не вздумай делать глупостей. Живо! Связь оборвалась. Рон постоял, сжимая телефон, потом швырнул его на диван. Глупости. Какие глупости? Единственная глупость, которую он совершил, — это позволил ей сбежать. Теперь он исправит эту ошибку. Он наскоро собрался — натянул грязную мантию, сунул палочку в карман, прихватил с собой несколько бутылок огневиски, которые ещё оставались. Денег не было. Но мама даст. Мама всегда даёт. Он аппарировал к холмам Оттери-Сент-Кэчпоул, как велела мать. Дождь здесь был таким же промозглым, но воздух — чище. Он прошёл пешком до калитки Норы, стараясь не оставлять следов. Нора высилась перед ним, как всегда, немного кривая, немного растрёпанная. Но сейчас она казалась ему не домом, а ловушкой. Он вошёл через чёрный ход, как учили в детстве, когда возвращались с ночных вылазок. На кухне никого не было, но он слышал голоса из гостиной. Много голосов. Он замер, прислушиваясь. — Я не могу в это поверить, — это был голос Артура. Усталый, надломленный. — Как такое могло произойти под нашим носом? — Мы не знали, — ответил Гарри. — Никто не знал. — Должны были знать, — это Джинни. В её голосе звучала такая горечь, что Рон невольно поёжился. — Я видела её синяки. Я видела, как она прятала руки. А я… я делала вид, что ничего не замечаю. — Мы все делали вид, — тихо сказал Невилл. — Она пыталась говорить. Я помню. Она спрашивала меня, меняются ли люди. А я… я не понял. — А я сказала, что она ошибается, — голос Полумны был ровным, но в нём чувствовалась глубокая печаль. — Я сказала, что, наверное, она неправильно поняла. Я бросила её. В тот момент, когда она нуждалась в помощи больше всего. Рон ворвался в гостиную, и разговоры смолкли. Все обернулись. Он увидел их лица — Гарри, Джинни, Невилла, Полумну, Артура. И мать. Молли стояла у камина, сложив руки на груди, и смотрела на него так, что у него похолодело внутри. — Что это за сборище? — рявкнул он, стараясь выглядеть уверенно. — Суд Линча решили устроить? — Рон, — Гарри шагнул вперёд. — Нам нужно поговорить. — О чём? — Рон усмехнулся, но усмешка вышла кривой, безумной. — О том, как моя жена меня оклеветала? Она сбежала с любовником, а теперь пытается выставить меня чудовищем! И вы все… вы верите ей? — Она дала показания под присягой, — сказал Артур, и в его голосе не было привычной мягкости. — Французский магический суд принял их к рассмотрению. Аврорат начал расследование. Рон… это серьёзно. — Расследование? — Рон расхохотался — дико, некрасиво. — Пусть расследуют! У них ничего нет! Это её слово против моего! А я — герой войны! Меня награждали! Я… — У них есть медицинские заключения, — перебил Гарри, и голос его был холодным, чужим. — Блейз Забини, целитель, дал показания о характере травм. Сломанные рёбра, кровоподтёки, следы от удушения. Это не лечится заклинаниями, Рон. Это видно. Рон замер. Он не знал про Забини. Не знал, что этот слизеринский выродок осмелится выступить против него. — Забини — её любовник! — выкрикнул он. — Они всё подстроили! Она с ним трахается, а вы верите? — Хватит! — рявкнула Джинни, и все обернулись. Она стояла бледная, с красными глазами, и в её взгляде была такая ненависть, какой Рон никогда не видел у сестры. — Хватит врать! Я видела! Я видела синяки на её шее, когда она думала, что никто не смотрит! Я видела, как она вздрагивала, когда ты входил в комнату! Я видела, как она боялась тебя! И я… я ничего не сказала. Потому что мама сказала, что это нормально. Потому что я не хотела верить, что мой брат — чудовище. — Джинни! — Молли шагнула вперёд. — Как ты смеешь! — А ты как смеешь?! — Джинни повернулась к матери, и слёзы брызнули из её глаз. — Ты знала? Ты видела? Ты сказала ей, что она сама виновата? Ты защищала его, когда она приходила к тебе за помощью? Молли побледнела. Её губы задрожали. — Я не знала… — начала она, но Джинни перебила. — Знала! Она же говорила тебе! А ты сказала, что она сама виновата! Ты… — Джинни, хватит! — Артур обнял дочь, прижал к себе. — Не сейчас. Не здесь. Рон смотрел на всё это, и в груди его кипела такая ярость, что он едва мог дышать. Они все против него. Даже сестра. Даже отец. — Вы все… — прошипел он, окидывая их взглядом, полным ненависти. — Вы все пожалеете. Когда я найду её, когда я заставлю её признаться, что она врала, вы… — Ты никуда не пойдёшь, — Гарри шагнул к нему, и в его руке была палочка. — Авроры уже в пути. Ордер на арест подписан. Рон замер. Посмотрел на палочку Гарри, потом на его лицо. Лучший друг. Брат. Тот, кто всегда был рядом. Теперь — враг. — Ты арестуешь меня? — спросил он, и голос его дрогнул. — Ты, Поттер? — Я делаю свою работу, — ответил Гарри, но в его глазах была боль. — И я делаю то, что должен был сделать давно. Прости, Рон. Я не заметил. Я не захотел заметить. Но теперь… — Теперь ты герой? — Рон рассмеялся. — Теперь ты спасаешь бедную Грейнджер? А кто спасал меня, когда она сбежала? Кто помогал мне искать её? Ты! Ты верил мне! А теперь… — Я верил в то, во что хотел верить, — тихо сказал Гарри. — Я ошибался. И я должен это исправить. Где-то вдалеке послышался хлопок аппарации. Не один — много. Авроры. Рон рванул к камину, но Гарри преградил путь. — Не надо, Рон. Не усугубляй. — Пусти! — заорал Рон, выхватывая палочку. — Пусти, Поттер, или я… — Ты что? — спросил Гарри, и в его глазах не было страха. — Убьёшь меня? Как убивал её каждый день? Рон замер. Палочка дрожала в его руке, но он не мог выстрелить. Не в Гарри. Не в того, кого считал братом. — Мама! — закричал он, оборачиваясь к Молли. — Мама, ты не дашь им меня забрать? Ты же знаешь, я не виноват! Это всё она! Она всё подстроила! Молли стояла у камина, бледная как полотно. На её лице боролись гнев, страх и что-то ещё — то, что Рон принял за любовь. — Я не дам им тебя забрать, — сказала она, и голос её был твёрдым. — Ты мой сын. Я не позволю им сломать тебя. — Молли! — Артур шагнул к ней. — Ты что, с ума сошла? Если он сбежит, это только усугубит… — Молчи! — рявкнула Молли, и в её глазах вспыхнул тот самый огонь, который все знали с детства. — Это мой сын! Мой! И я не отдам его этим… этим… Она схватила Рона за руку и потащила к чёрному ходу. — Мама, что ты делаешь? — закричала Джинни. — Спасаю своего сына! — Молли вытолкнула Рона в темноту, сунула ему в руку тяжёлый мешочек с галлеонами. — Здесь всё, что я смогла собрать. Денег достаточно, хватит на первое время. Аппарируй в Германию, во Францию, куда угодно. Только подальше отсюда. И не возвращайся, пока всё не утихнет. — Мама… — Рон смотрел на неё, и в его глазах впервые за долгое время мелькнуло что-то похожее на благодарность. — Беги, — прошептала она, обнимая его. — Беги, сынок. Я всё улажу. Я не дам им тебя посадить. Ты герой, Рон. Ты всегда был героем. Сзади раздались крики — авроры ворвались в дом. Гарри что-то кричал, Джинни рыдала. Молли оттолкнула Рона. — Беги! Он аппарировал. В последний момент он увидел лицо матери — бледное, решительное, полное той слепой, безумной любви, которая не видит правды. А потом мир схлопнулся, и он оказался в другом месте. Германия встретила его холодом. Он стоял посреди какого-то леса, не понимая, где находится. Вокруг — высокие сосны, мокрые стволы, запах прелой листвы. Дождь здесь тоже шёл, но он был другим — более колючим, более злым. Рон опустился на колени, тяжело дыша. Мешочек с галлеонами был тяжёлым — мать отдала всё, что имела. Он открыл его, пересчитал. Больше тысячи. Хватит надолго. Он сидел в лесу, под холодным дождём, и в голове его кипели мысли. Они все предали его. Гарри, Джинни, Невилл, Полумна, даже отец. Все, кого он считал своей семьёй, теперь его враги. Только мать осталась. Только мать не предала. — Ничего, — прошептал он, и в голосе его зазвенела та самая ярость, которая вела его все эти месяцы. — Ничего. Я найду тебя, Грейнджер. Где бы ты ни была. Я найду. Он встал, отряхнул колени. Вокруг был чужой, незнакомый мир. Но это не имело значения. Он найдёт её. Он заставит её заплатить за всё. За каждый день унижения. За каждый косой взгляд. За то, что она посмела открыть рот. — Ты думала, что победила, — сказал он в пустоту, и губы его скривились в зверином оскале. — Ты думала, что если расскажешь, я сломаюсь? Нет, Грейнджер. Я только сильнее стал. И когда я тебя найду… Он представил её лицо — испуганное, заплаканное, с тем же выражением, что и в ту ночь, когда она лежала на полу и умоляла его остановиться. И от этого его член встал колом. — Я сделаю с тобой такое, — прошептал он, — что ты будешь молить о смерти. Я вырежу у тебя язык, чтобы ты больше не могла говорить против меня. Я выжгу тебе глаза, чтобы ты не видела никого, кроме меня. Я сделаю так, что ты будешь ползать передо мной на коленях и благодарить за каждый удар. Он расхохотался — дико, безумно, и смех его эхом разнёсся по лесу, пугая птиц. Где-то вдалеке завыла собака. Рон поднял голову к небу, и дождь хлестал его по лицу, смешиваясь со слезами, которых он не замечал. — Я иду за тобой, Грейнджер, — сказал он, и в голосе его не было ничего, кроме ненависти. — И когда я тебя найду… ты пожалеешь, что вообще родилась на свет. Он сунул мешочек с деньгами в карман, развернулся и пошёл в темноту. Туда, где, как он надеялся, начиналась дорога, город, жизнь. Он не знал, сколько времени это займёт. Месяц, год, десять лет. Но он знал одно: он найдёт её. И тогда она ответит за всё. В Норе тем временем царил хаос. Авроры обыскивали дом, задавали вопросы, записывали показания. Гарри стоял у камина, сжимая в руках палочку, и смотрел на пустой очаг, в котором исчез его лучший друг. — Он ушёл, — сказал он, и голос его был глухим, безжизненным. — Молли помогла ему сбежать. — Это не её вина, — Артур сидел за столом, закрыв лицо руками. — Она мать. Она не могла… — Она помогла насильнику сбежать от правосудия! — Джинни выкрикнула это, и в её голосе была такая боль, что все замолчали. — Она знала! Знала всё! И всё равно защищала его! — Джинни… — начал Гарри, но она не слушала. — Я тоже знала, — прошептала она, и слёзы хлынули из её глаз. — Я видела её синяки. Я видела, как она пряталась. Я видела, как она боялась. И я ничего не сделала. Я думала, что это не моё дело. Что она сама виновата. Что мама права. Она упала на колени, и Невилл подхватил её, прижал к себе. — Ты не виновата, — сказал он тихо. — Мы все не виноваты. Мы не знали. — Должны были знать! — закричала Джинни. — Она приходила к нам! Она просила помощи! А мы… мы сказали ей, что она ошибается! Полумна подошла, села рядом, взяла её за руку. — Мы не можем изменить прошлое, — сказала она спокойно. — Но мы можем изменить будущее. Мы можем поддержать её теперь. Мы можем сказать ей, что верим. Что сожалеем. — Она никогда нам не поверит, — всхлипнула Джинни. — Она никогда не простит нас. — Может быть, — согласилась Полумна. — Но мы должны попытаться. Хотя бы ради того, чтобы она знала: не все из нас были слепы. Гарри подошёл к окну, глядя на дождь, который всё не прекращался. Где-то там, в темноте, скрывался человек, которого он считал братом. Человек, который избивал и насиловал женщину, которую он тоже считал сестрой. И он, Гарри, ничего не сделал. Ничего не заметил. — Я найду его, — сказал он, не оборачиваясь. — Клянусь. Я найду его и верну. Он ответит за всё. — А Гермиона? — спросила Джинни. — Ты найдёшь её? Ты скажешь ей… — Нет, — Гарри покачал головой. — Она не хочет, чтобы её нашли. И она права. Мы не заслуживаем её прощения. Мы не заслуживаем даже знать, где она. Пусть живёт своей жизнью. В безопасности. С теми, кто действительно её любит. Он повернулся и посмотрел на всех. — Мы сделали достаточно. Мы уже причинили ей слишком много боли. Теперь пусть она сама решает, прощать нас или нет. А мы… мы будем жить с этим. С тем, что не заметили. С тем, что отвернулись. С тем, что предали. В комнате повисла тишина. Только дождь стучал по окнам, и где-то вдалеке выла сирена. А в сердце каждого из них поселилась тяжёлая, глухая боль — боль от осознания того, что они могли всё изменить. И не сделали ничего. Той же ночью Молли сидела в своей спальне, глядя на пустой камин. Рядом на столике стояла фотография — их семья, вся, вместе, счастливая. Она смотрела на улыбающегося Рона, на его рыжие волосы, на веснушки, и не могла поверить. — Он не мог, — прошептала она в пустоту. — Он не мог этого сделать. Он хороший мальчик. Он герой. Это она… это она довела его. Сама виновата. Сама. Но в глубине души, там, где она никогда не позволяла себе заглядывать, что-то скреблось. Что-то, что напоминало ей о синяках на теле Гермионы. О её испуганном взгляде. О том, как она, Гермиона, пришла к ней и сказала: «Он бьёт меня». А она, Молли, ответила: «Сама виновата». — Я защищала своего сына, — сказала она вслух, пытаясь заглушить этот голос. — Я мать. Я должна защищать своих детей. Но голос не замолкал. Он шептал: «Ты защищала насильника. Ты помогла ему сбежать. Ты предала женщину, которую называла дочерью». Молли закрыла лицо руками и заплакала. Впервые за много лет она не знала, правильно ли поступила. Впервые она сомневалась в своей правоте. Впервые она боялась, что правда может быть страшнее, чем ложь, в которую она так долго верила. А в это время в далёкой Ницце Гермиона спала, прижавшись к Драко, и ей снилось море и звёзды. Она не знала, что Рон сбежал. Не знала, что он поклялся найти её и убить. Не знала, что её прошлое снова протянуло к ней свои щупальца. Но она знала одно: она больше не одна. И что бы ни случилось, она встретит это с теми, кто её любит. И этого было достаточно.