Я научу тебя снова жить

Прошло две недели. Две недели, которые изменили всё. Гермиона стояла перед зеркалом в своей мансарде, и впервые в жизни не отводила взгляд. Она смотрела на своё отражение, и ей нравилось то, что она видела. Нравилось — это слово, такое простое и такое невозможное ещё месяц назад, сейчас наполняло её изнутри теплом. Она поворачивалась то одним боком, то другим, разглядывая себя, изучая, словно видела впервые. И это было почти правдой — она действительно видела себя впервые. Не ту испуганную девочку, которая пряталась в мешковатых балахонах, не ту женщину, которая боялась собственной тени. А себя. Настоящую. Тело, которое она так долго прятала, которое ненавидела за каждый шрам, за каждую отметину, теперь казалось ей другим. Не потому, что шрамы исчезли — они никуда не делись. Белесые полоски на рёбрах, тонкие линии на бёдрах, едва заметное пятно на груди — всё это было на месте. Но она смотрела на них и не чувствовала прежнего отвращения. Потому что теперь она видела их его глазами. Она провела пальцами по ключице, там, где когда-то был ожог от заклинания, наложенного им в школе. Драко целовал это место каждую ночь, когда они сидели на диване, обнявшись. Он целовал его так, словно это был не шрам, а самое драгоценное сокровище. «Это напоминает мне, каким я был идиотом», — сказал он однажды, касаясь губами этого места. «И каким счастливым я стал, когда ты простила меня». И она постепенно начала верить, что так оно и есть — что эти шрамы не делают её уродливой, а делают её ею. Той, кто выжил. Той, кто смог. Её тело менялось. Не от магии — от жизни. Она ела. По-настоящему ела, с аппетитом, не заставляя себя, не давясь каждым куском, не чувствуя тошноты при виде еды. Пэнси готовила для них ужины, Блейз приносил домашнюю пасту из своего любимого ресторана в старом городе, а Драко… Драко каждое утро присылал с завтраком свежие круассаны из той самой пекарни, где она когда-то увидела газету. Теперь она ела их с удовольствием, макая в кофе с молоком, и чувствовала, как округляются щёки, как исчезают острые углы, как кожа приобретает здоровый оттенок. Она сняла мерки и заказала новое бельё. Не то, которое носила годами — бесформенное, хлопковое, серое, скрывающее всё. А настоящее, красивое, кружевное. Пэнси, узнав об этом, чуть не задушила её в объятиях. — Наконец-то! — воскликнула она, когда Гермиона, краснея, показала ей покупки. — Я уж думала, ты до старости будешь ходить в этих мешках! Смотри, какая ты! Она поставила Гермиону перед зеркалом, и та, смущаясь, разглядывала себя. Кружево нежно облегало грудь, подчёркивало талию, скользило по бёдрам. Она провела пальцами по шраму на ребре, и вместо привычной боли почувствовала… ничего. Просто кожу. Просто своё тело. Часть себя, которую она наконец начала принимать. — Я начинаю себя принимать, — сказала она тогда Пэнси. — Не сразу. По чуть-чуть. Но мне… мне нравится. Я не знаю, как это объяснить. Раньше я смотрела в зеркало и видела чужую женщину. Какую-то сломанную, испуганную. А теперь… теперь я вижу себя. — Тебе идёт, — сказала Пэнси, и в её голосе не было привычной насмешки, только искренняя радость. — Ты заслуживаешь быть красивой, Гермиона. И счастливой. Ты так долго этого ждала. Ты так долго боролась за это право. Они обнялись, и Гермиона почувствовала, как по щеке течёт слеза. Но это были хорошие слёзы. Слёзы облегчения. Слёзы освобождения. Цветы появлялись в её мансарде каждый день. Драко, уезжая по делам, присылал их с утра, чтобы она просыпалась и первым делом видела их. Белые пионы, алые розы, фиолетовые ирисы, нежные гортензии, солнечные подсолнухи, лилии, хризантемы, эустомы — букеты сменяли друг друга, и каждый был красивее предыдущего. В вазе на столе всегда стояли свежие цветы, и Гермиона, проходя мимо, каждый раз останавливалась, чтобы вдохнуть их аромат. Иногда она переставляла их, составляла новые композиции, и это занятие приносило ей странное, почти детское удовольствие. — Ты меня балуешь, — сказала она ему однажды вечером, когда он, вернувшись из Парижа, привёз огромный букет пионов — таких огромных, что они едва поместились в самую большую вазу, которую она смогла найти. — Я только начинаю, — ответил он, целуя её в лоб. — Ты заслуживаешь, чтобы тебя баловали каждый день. И я буду это делать. Всегда. Каждое утро, каждый вечер, каждую минуту, которую мы проведём вместе. Она прижималась к нему, чувствуя, как его руки обнимают её, как его губы касаются её виска, щеки, уголка губ. И мир вокруг переставал существовать. Оставались только они. Только этот момент. Только его дыхание на её коже, его пальцы, перебирающие её волосы, его голос, шепчущий её имя. Они много целовались. Это стало их ритуалом, их языком, их способом быть вместе, когда слов не хватало. Он целовал её, когда она просыпалась — сонную, с растрёпанными волосами, с остатками сна в глазах, и она улыбалась в его губы, ещё не проснувшись до конца. Он целовал её, когда она готовила завтрак — подходил сзади, обнимал за талию, опускал голову на плечо и касался губами шеи, и она замирала, чувствуя, как мурашки бегут по спине. Он целовал её, когда они сидели на террасе и смотрели на море — медленно, глубоко, заставляя её сердце биться где-то в горле, а мысли разбегаться в разные стороны. Он целовал её, когда они прощались — жадно, отчаянно, словно каждый раз мог быть последним. Он целовал её, когда они встречались — нежно, благодарно, как будто она была самым дорогим сокровищем, которое он наконец нашёл. Она отвечала. Сначала робко, неуверенно, боясь, что делает что-то не так, боясь, что он почувствует её неумелость, её страх. Но он терпеливо учил её, ведя за собой, показывая, что её желание — это не стыдно, не страшно, а прекрасно. Он никогда не торопил, никогда не требовал. Он просто ждал. И постепенно её поцелуи становились смелее, её руки — увереннее, её тело — откровеннее. Она перестала сжиматься в ожидании боли. Она начала раскрываться. Она больше не носила балахоны. Она выбросила их все — те бесформенные, тёмные вещи, которые прятали её от мира. Вместе с ними она выбросила и старую себя — ту, что привыкла быть незаметной, бояться лишнего взгляда, прятаться в тени. Вместо них в шкафу появились лёгкие платья, открывающие плечи, облегающие футболки, мягкие свитера, которые подчёркивали, а не скрывали. Она надевала их и чувствовала себя… красивой. Не потому, что кто-то говорил ей об этом. А потому что она сама начинала в это верить. Потому что каждый раз, глядя в зеркало, она видела не жертву, а женщину. Женщину, которая выжила. Женщину, которая полюбила. Женщину, которая достойна счастья. Пэнси, заходя к ней, каждый раз ахала. — Ты просто расцвела, — сказала она однажды, глядя, как Гермиона примеряет новое платье — нежно-голубое, струящееся, с открытой спиной, которое они купили в маленьком бутике у моря. — Смотри, какая ты! Повернись. Ещё раз. Нет, постой, дай посмотреть. Гермиона повернулась к зеркалу, и впервые не захотела прикрыться. Спина была чистой — все шрамы остались на груди, на рёбрах, на бёдрах, но спина… спина была прекрасна. Гладкая кожа, изгиб позвоночника, лопатки, похожие на крылья. Она провела рукой по плечу, опустила пальцы вдоль позвоночника. — Я хочу надеть его, — сказала она. — Когда он вернётся. Я хочу, чтобы он увидел меня в нём. Всю. Без страха. — Надень, — Пэнси обняла её, и в объятиях подруги Гермиона чувствовала такое тепло, такую безусловную поддержку, что у неё перехватывало дыхание. — Он будет в восторге. Он всегда в восторге, когда видит тебя. Ты же знаешь. — Я знаю, — улыбнулась Гермиона. — Но я хочу, чтобы это было особенным. В пятницу утром они встретились в кафе на набережной. Пэнси пришла с огромной сумкой, из которой торчали пакеты с покупками, и сияла, как начищенный галлеон. На ней было ярко-розовое платье, на шее сверкало колье, подаренное Блейзом на годовщину, и вся она была такая солнечная, такая живая, что Гермиона невольно улыбнулась. — Я тебя обожаю, — объявила Пэнси, плюхаясь на стул напротив. — Ты даже не представляешь, как я тебя обожаю. — С чего бы? — рассмеялась Гермиона. — С того, что ты наконец-то перестала быть дурой! — Пэнси подозвала официанта и заказала два капучино и штрудель, а потом, подумав, добавила тарелку свежих круассанов и пирожных. — Сегодня будем праздновать. Что — придумаем на месте. — Что праздновать? — удивилась Гермиона. — Всё! — Пэнси развела руками. — Жизнь! Свободу! Твоё новое платье! То, что ты, наконец, перестала прятаться! То, что Драко Малфой, этот сухарь, ходит и улыбается, как дурак! То, что я, наконец, могу спокойно спать, зная, что моя лучшая подруга счастлива! — Пэнси, — Гермиона покраснела. — Ты преувеличиваешь. — Ничуть! — отрезала Пэнси. — Я смотрю на тебя и не узнаю. Ты светишься. Прямо светишься, как лампа под напряжением. Я, знаешь ли, не слепая. Раньше ты ходила, как тень, всё время боялась, вздрагивала. А теперь… теперь ты вся такая… живая. Настоящая. И это… это лучшее, что я видела. — Это хороший свет? — смутилась Гермиона. — Лучший, — твёрдо сказала Пэнси. — Ты счастлива. По-настоящему. И я… я просто счастлива за тебя. Ты заслужила это. Ты заслужила всё. Они пили кофе, ели штрудель, и Гермиона чувствовала, как внутри разливается тепло. С Пэнси было легко. С ней можно было смеяться, можно было молчать, можно было говорить о самом сокровенном. Она стала сестрой, которую Гермиона никогда не имела. И сейчас, сидя напротив, с кофе в руках, Пэнси смотрела на неё с такой любовью, что у Гермионы защипало в глазах. — Знаешь, — сказала Пэнси, когда штрудель был доеден, а кофе выпит, и они заказали ещё по чашке, — я должна тебе кое-что сказать. Новости из Лондона. Гермиона напряглась, но не так, как раньше. Теперь она знала, что, что бы ни случилось, она не одна. Страх шевельнулся где-то в груди, но быстро утих, встретив стену спокойствия, выстроенную за эти недели. Она сделала глоток кофе, чувствуя, как горьковатый вкус наполняет рот, и кивнула. — Говори. — Рон сбежал, — сказала Пэнси, и голос её стал серьёзным. — Показания, которые ты дала, запустили процесс. Авроры пришли за ним в Нору, но Молли помогла ему уйти. Дала денег, отправила в неизвестном направлении. Гермиона замерла. Внутри шевельнулся старый, знакомый холод, но он быстро растаял, встретив тепло — тепло от кофе, от солнца, от присутствия Пэнси. Она смотрела на свои руки, сжимающие чашку, и думала о том, что чувствует. Или не чувствует. Странно, но вместо привычной паники в груди было только лёгкое напряжение. Словно она смотрела на чужую жизнь, чужую боль. — Его ищут? — спросила она, поднимая глаза. — Ищут, — кивнула Пэнси. — Гарри лично возглавил поиски. Но пока безрезультатно. Молли хорошо его спрятала. Или он сам хорошо залёг на дно. — Он найдёт меня, — тихо сказала Гермиона. — Рано или поздно. Он же обещал. Слова вырвались сами, но в них не было прежнего ужаса. Скорее констатация факта, холодная, почти равнодушная. Она знала Рона. Знала его одержимость, его ненависть, его способность не останавливаться. Но теперь она знала и другое: она больше не та испуганная женщина, которая лежала на холодном полу и ждала смерти. — Не найдёт, — твёрдо сказала Пэнси, и в её голосе зазвенела та самая сталь, которая всегда появлялась, когда дело касалось защиты близких. — Во-первых, твоё местонахождение — государственная тайна. Французское министерство магии засекретило все данные. Во-вторых, у тебя есть мы. Блейз, Тео, Драко. И в-третьих, — она взяла Гермиону за руку, сжала её, — ты больше не одна. Ты никогда больше не будешь одна. Поняла? Гермиона посмотрела на неё. В глазах Пэнси горел тот самый огонь, который она видела в день их первой встречи на вокзале — решимость защищать. Та же самая решимость, которая спасла её тогда. Которая продолжает спасать каждый день. — Поняла, — сказала она. — И не смей бояться, — добавила Пэнси. — Мы не позволим ему даже приблизиться к тебе. Драко уже нанял дополнительную охрану, Блейз усилил защиту на вилле, а Тео… Тео сказал, что если этот рыжий ублюдок сунется сюда, он лично скормит его своим мозгошмыгам. Гермиона рассмеялась, и смех этот был искренним, лёгким, согревающим изнутри. Она представила невозмутимого Теодора, который с самым серьёзным видом заявляет о таких вещах, и улыбнулась. — Он сказал? — Сказал, — подтвердила Пэнси. — Я была свидетелем. Мы сидели у камина, пили виски, и он вдруг выдал: «Если этот рыжий дегенерат появится в радиусе ста километров от Гермионы, я лично прослежу, чтобы его последним воспоминанием был вкус моих мозгошмыгов». Блейз чуть не подавился. Так что, дорогая, твоя задача сейчас — не переживать, а радоваться жизни. Она откинулась на спинку стула, и в её глазах снова зажглись озорные огоньки. — Кстати, как у вас с Драко? Только честно, я всё равно всё вижу. — Хорошо, — Гермиона почувствовала, как щёки заливает краской. — Очень хорошо. — Я вижу, — усмехнулась Пэнси. — Ты вся светишься, когда говоришь о нём. Он тоже. Знаешь, я никогда не видела Драко таким. Он всегда был… ну, ты знаешь. Холодный, сдержанный. Вечно в себе, вечно на работе. А теперь — ходит, улыбается, цветы дарит. Блейз говорит, он даже на совещаниях стал добрее. Представляешь? Драко Малфой добреет на совещаниях! Это же историческое событие! Они рассмеялись, и напряжение, вызванное новостями о Роне, окончательно рассеялось. — Но он сейчас уехал, — сказала Гермиона, и в голосе прозвучала грусть. — В Италию, потом в Париж. Говорит, дела, которые нельзя отложить. Какие-то переговоры, контракты. Мы переписываемся, он присылает мне фото, звонит каждый вечер, но… я скучаю. Безумно. Мне кажется, я привыкла к нему. К тому, что он рядом. А теперь… — Скучаешь? — Пэнси прищурилась, и в её глазах зажёгся знакомый хитрый огонёк. — Так поехали к нему! Сделай сюрприз! — Что? — Гермиона удивилась. — Я не могу просто так взять и… — Можешь, — перебила Пэнси. — Ты его девушка, в конце концов. У вас уже всё серьёзно. А ты ни разу не была в его доме? В настоящем доме, не на вилле, а в его личном? Там, где он живёт, когда не у нас? — Нет, — призналась Гермиона. — Он всегда приезжал ко мне или мы встречались у вас. Я даже не знаю, как выглядит его дом. Мы как-то не говорили об этом. — Вот видишь! — Пэнси хлопнула ладонью по столу, и несколько голов обернулось в их сторону, но ей было всё равно. — Это непорядок. Пора исправлять. Приготовь ему ужин, устрой романтический вечер. Он будет в шоке. В хорошем шоке. Таком, что не сможет говорить. — Я не знаю, — замялась Гермиона. — А вдруг ему не понравится? Вдруг я буду мешать? У него там, наверное, важные дела, а я… — Гермиона Грейнджер, — Пэнси посмотрела на неё в упор, и в её голосе не было привычной насмешки, только серьёзность. — Ты — самое лучшее, что случилось в жизни Драко Малфоя. Поверь мне, я знаю его двадцать лет. Я видела его влюблённым, я видела его разбитым, я видела его злым, я видела его потерянным. Но таким, как сейчас — счастливым, спокойным, улыбающимся — я его никогда не видела. Если ты приедешь к нему, он будет на седьмом небе. И не вздумай отказываться. Гермиона помолчала, потом медленно улыбнулась. Внутри зародилось странное, волнующее чувство — предвкушение. Смесь страха и радости, желания сделать что-то для него и боязни ошибиться. — Хорошо, — сказала она. — Я сделаю это. Но мне понадобится твоя помощь. Я не знаю, где он живёт, не знаю, что он любит… — Всё будет, — Пэнси достала телефон. — Сейчас я дам тебе адрес. И помни: никаких балахонов. Надень что-нибудь красивое. У него там шикарный дом, ты должна выглядеть соответственно. И не вздумай надевать что-то, что скрывает твою фигуру. Ты красивая, поняла? Пусть все увидят. — У меня есть платье, — сказала Гермиона, вспомнив то самое, нежно-голубое, с открытой спиной. — Я его ещё не надевала. Думала, приберегу для особого случая. — Вот он, особый случай! — Пэнси чуть не подпрыгнула на стуле. — Надень его. И возьми с собой что-нибудь для десерта. И вино. И… — она на секунду задумалась, — и будь собой. Это самое главное. Ты, а не кто-то другой. Он любит тебя, Гермиона. Не какую-то идеальную версию, а тебя. С твоими шрамами, с твоими страхами, с твоей улыбкой. Просто будь собой. Они допили кофе, и Пэнси, понизив голос, начала рассказывать о доме Драко — о том, как он его строил, как выбирал каждый камень, каждое дерево, как сам привозил картины из Италии, как спорил с архитектором из-за расположения окон. — Он вложил в этот дом столько сил, — говорила Пэнси, и в её голосе слышалась гордость за друга. — Он хотел, чтобы это было место, где он сможет быть собой. Не Малфоем из древнего рода, не бывшим Пожирателем, не бизнесменом. А просто Драко. И он никого туда не приглашал. Никого, кроме меня, Блейза и Тео. А теперь — тебя. Понимаешь, что это значит? Гермиона кивнула, чувствуя, как внутри разливается тепло. Она понимала. Этот дом был его крепостью, его убежищем. И он хотел разделить его с ней. На следующий день, вооружившись адресом и ключами, которые Пэнси передала ей со словами «возьми на всякий случай, у Блейза есть дубликат», Гермиона аппарировала к воротам дома Драко. Она замерла на месте, глядя на открывшуюся картину. Дом находился в получасе езды от Ниццы, на склоне холма, откуда открывался захватывающий вид на море. Это была не просто вилла. Это был настоящий дворец. Белый камень, колонны, огромные панорамные окна, идеально подстриженные кипарисы вдоль подъездной аллеи. Вода в фонтанах сверкала на солнце, цветы в клумбах были высажены с такой тщательностью, что казались картиной. В воздухе пахло морем, розами и чем-то ещё — дорогим, ухоженным, принадлежащим человеку, который привык к роскоши, но при этом ценит красоту и гармонию. Гермиона перевела дух. Она знала, что Драко богат, но видеть это своими глазами было совсем другим делом. Она чувствовала себя Золушкой, попавшей на бал, но не той, что пришла просить милостыню, а той, которую ждали. Она поправила лямку сумки, в которой лежали продукты, и пошла по дорожке к дому. Внутри было ещё прекраснее. Огромный холл с мраморным полом, который отражал солнечный свет, падающий из огромного окна на потолке. Лестница, уходящая наверх, с коваными перилами, напоминающими кружево. Хрустальные люстры, которые не выглядели вычурно — скорее, как произведения искусства. Старинная мебель, но не музейная, а живая, удобная, с мягкими диванами, на которые хотелось сесть и не вставать. Всё было безупречно, но не холодно — везде чувствовалась рука человека, который любит этот дом. На стенах — картины, не старинные портреты Малфоев, как она ожидала, а современное искусство, яркое, живое, с сочными красками и смелыми формами. На полках — книги, много книг, самых разных: от классической магической литературы до современных детективов на французском. В углу гостиной — рояль, чёрный, лакированный, на котором лежали ноты. Гермиона подошла, провела пальцем по клавишам, и звук разнёсся по комнате, чистый и печальный. Она прошлась по комнатам, восхищаясь каждой деталью. Спальня — огромная, с кроватью под балдахином, с видом на море. Кабинет — с массивным письменным столом, заваленным бумагами, и с большим креслом, в котором, наверное, можно было просидеть часами, читая. Ванная — с мраморной ванной на львиных лапах, с полками, заставленными флаконами дорогого шампуня и геля для душа. Кухня оказалась самой уютной комнатой в доме. Огромная, светлая, с мраморными столешницами, новейшей магической техникой и окном во всю стену, выходящим на море. На подоконнике в горшочках росли травы — базилик, розмарин, мята, тимьян. Гермиона открыла холодильник — продукты были, но немного. Драко, видимо, не часто готовил сам. Она нашла яйца, масло, сыр, овощи, бутылку белого вина. Этого было недостаточно для того, что она задумала. Она решила приготовить утку по-пекински. Не потому, что это было просто — наоборот, блюдо сложное, требующее времени и внимания, целого ритуала, который занимает несколько часов. Но ей хотелось сделать что-то особенное. Что-то, что покажет ему, как много он для неё значит. Что-то, что запомнится. Она достала утку, купленную на рынке с утра, специи, мёд, соевый соус. Разложила всё на столе. Она включила музыку — нашла в его системе какую-то французскую радиостанцию, где играли лёгкую, мелодичную музыку с голосом певицы, похожим на шёпот. И начала готовить. Процесс увлёк её. Она натирала утку специями, чувствуя, как пальцы пропитываются ароматом имбиря и чеснока. Резала овощи — тонкими, аккуратными полосками, как учила её когда-то мама. Замешивала соус, пробуя его на вкус, добавляя то мёд, то перец, то ещё каплю соевого соуса. Музыка играла, солнце за окном медленно клонилось к закату, окрашивая небо в розовые и золотые тона, и она чувствовала себя… счастливой. Просто счастливой. Она напевала себе под нос, пританцовывая у плиты, и не заметила, как прошло время. Волосы выбились из пучка, упали на плечи, щёки раскраснелись от жара духовки. Она чувствовала себя лёгкой, свободной, настоящей. Впервые в жизни она делала что-то для любимого человека, и это не было обязанностью, не было долгом, не было страхом. Это было желание. Чистое, искреннее, выстраданное. Она оделась в то самое платье — нежно-голубое, струящееся, с открытой спиной. Долго стояла перед зеркалом, разглядывая себя. Платье сидело идеально, облегая талию, мягко струясь по бёдрам. Открытая спина казалась ей сначала слишком смелой, но потом она провела рукой по лопаткам, по позвоночнику и улыбнулась. Ей нравилось. Волосы распустила, чуть подкрутила концы. Губы — лёгкий блеск, глаза — чуть подведены. Она смотрела на себя и видела женщину, которая нравится себе. Впервые в жизни — по-настоящему нравится. И под платьем не было ничего. Ни бюстгальтера, ни лишних слоёв ткани. Только тонкое кружево трусиков, которые она купила специально для этого вечера. Она хотела чувствовать себя свободной. Хотела, чтобы он видел её настоящую. Без защиты. Без брони. Она вернулась на кухню, проверила утку. Аромат стоял умопомрачительный — мясо, мёд, специи, что-то восточное, пряное, обещающее наслаждение. Она пританцовывала, напевая что-то, когда услышала шаги. Она обернулась. Драко стоял в дверях кухни. Он был в дорожном костюме — тёмно-сером, безупречно сидящем, с расстёгнутым воротом белой рубашки. Он выглядел уставшим — лёгкая щетина на лице, тени под глазами, волосы чуть растрепаны, как будто он несколько раз провёл по ним рукой. В руках он держал портфель и какой-то пакет. Он смотрел на неё так, словно увидел привидение. Или чудо. — Гермиона? — выдохнул он. Она улыбнулась, чувствуя, как сердце колотится где-то в горле, как кровь приливает к щекам, как всё тело наполняется теплом. — Сюрприз, — сказала она. Он поставил портфель и пакет на пол, медленно подошёл к ней. В его глазах, серых, усталых, зажёгся такой свет, что у неё перехватило дыхание. Он шёл к ней, и каждый его шаг был как обещание. — Ты здесь, — сказал он, и голос его дрогнул. — Ты здесь, на моей кухне, танцуешь, готовишь… Я думал, мне показалось. Я думал, я так устал, что начал галлюцинировать. — Я готовлю утку, — сказала она, чувствуя, как краска заливает щёки, как улыбка расплывается по лицу. — Надеюсь, получится. Я никогда раньше не готовила утку. Это эксперимент. Он подошёл ближе, взял её лицо в ладони. Его пальцы были тёплыми, чуть шершавыми, и она почувствовала, как по спине пробежали мурашки. — Ты самое прекрасное, что я когда-либо видел, — сказал он. — Я всегда хотел, чтобы ты была здесь. На моей кухне. Танцующая. Счастливая. Я представлял это много раз, но реальность… реальность лучше. Она не выдержала. Бросилась к нему на шею, обняла, прижалась всем телом. Он обнял её в ответ, крепко, как самое дорогое сокровище, уткнулся носом в её волосы, вдыхая их запах. — Я скучала, — прошептала она. — Безумно. Каждую минуту. Я думала о тебе, когда просыпалась, когда засыпала, когда пила кофе… — Я тоже, — ответил он, и голос его дрожал. — Каждую минуту. Каждую секунду. Я звонил тебе, писал, но мне было мало. Мне всегда мало тебя. Она подняла голову, посмотрела ему в глаза. Он смотрел на неё с такой любовью, что у неё закружилась голова. А потом он поцеловал её. Не так, как обычно — нежно, осторожно, боясь спугнуть. А жадно, отчаянно, вкладывая в этот поцелуй всю тоску разлуки, всю радость встречи, всю свою любовь. Она отвечала ему, вцепившись в его пиджак, прижимаясь всем телом, чувствуя, как его руки скользят по открытой спине, гладят, сжимают, притягивают ближе. — Моя, — прошептал он ей в губы. — Моя. Моя. — Твоя, — ответила она. — Всегда. Они стояли так, обнявшись, посреди кухни, пока утка не начала подгорать. Гермиона, смеясь, отстранилась, чтобы выключить духовку. — Успела, — выдохнула она. — Ещё не сгорело. — Мне всё равно, — сказал Драко, не отпуская её. — Даже если сгорит, я всё равно буду есть. Это ты приготовила. Для меня. — Ты невыносим, — рассмеялась она. — Ты тоже, — он поцеловал её в висок, в щёку, в уголок губ. — Но я люблю тебя. Ужин удался на славу. Утка получилась сочной, с хрустящей корочкой, пропитанной мёдом и специями. Овощи — идеально запечёнными, с лёгким ароматом розмарина. Вино — белое, сухое, которое она выбрала с помощью продавца в винном магазине. Они ели на террасе, под звёздами. Ночь была тёплой, почти летней, хотя календарь показывал середину ноября. Море шумело внизу, накатывая волны на берег, и этот звук был таким знакомым, таким успокаивающим. Ветер играл её волосами, и Драко, сидевший напротив, смотрел на неё так, словно она была самым ценным, что у него есть. — Ты удивительная, — сказал он, когда они закончили ужин и пили вино, глядя на огни Ниццы вдалеке. — Ты пришла в мой дом, приготовила этот ужин, и я… я даже не знаю, как тебя благодарить. — Не надо благодарить, — сказала она. — Я хотела сделать это. Для тебя. Чтобы ты знал… чтобы ты чувствовал, как много ты для меня значишь. — Ты сделала меня счастливым, — сказал он просто. — Самым счастливым. Я думал, я знаю, что такое счастье. Я думал, успех, деньги, власть — вот что делает человека счастливым. Но я ошибался. Это ты. Только ты. Она протянула руку, коснулась его щеки. Он перехватил её ладонь, поцеловал кончики пальцев, каждый по очереди, медленно, нежно. — Хочешь посмотреть фильм? — спросил он. — Как тогда, у Пэнси и Блейза? — Хочу, — ответила она. Они переместились в гостиную. Драко выбрал что-то старое, чёрно-белое, с Хамфри Богартом — как тогда, в первый раз. Он включил проектор, погасил свет, и они устроились на огромном диване, заваленном пледами и подушками. Она сидела рядом с ним, чувствуя его тепло. Фильм начался, но она почти не смотрела на экран. Она смотрела на него. На его профиль, на его руки, на его губы. На то, как свет от экрана падает на его лицо, подчёркивая скулы, высвечивая глаза. Он тоже не смотрел. Он смотрел на неё. — Ты красивая, — сказал он, перехватив её взгляд. — Безумно красивая. В этом платье, с этими волосами, с этой улыбкой… Я не могу оторваться. Она покраснела, но не отвела глаз. — Поцелуй меня, — прошептала она. Он не заставил себя ждать. Наклонился, коснулся её губ. Сначала легко, невесомо, пробуя на вкус. Потом глубже, настойчивее. Она обвила руками его шею, прижалась ближе. Его руки скользнули по её спине, по открытой коже, и она вздрогнула — не от страха, от удовольствия. Он целовал её долго, медленно, смакуя каждое мгновение. Его губы спустились на подбородок, на шею, на ключицу. Она запрокинула голову, закрыла глаза, чувствуя, как по телу разливается тепло, как сердце колотится где-то в горле, как мысли тают, уступая место ощущениям. — Драко… — выдохнула она. — Тише, — прошептал он, возвращаясь к её губам. — Я здесь. Я с тобой. Он притянул её ближе, усадил к себе на колени. Она оказалась сверху, чувствуя его бёдра между своих ног, его руки на своей талии, его дыхание на своей шее. Сердце колотилось где-то в горле, но это был не страх. Это было желание. Чистое, настоящее, выстраданное. Он провёл пальцами по её плечу, по шраму, который остался от его заклинания. Замер на секунду, глядя на него. — Этот шрам, — сказал он тихо. — Я ненавижу его. Не потому, что он уродует тебя — он не уродует. А потому, что я сам его оставил. Потому что я был тем, кто причинил тебе боль. — Драко… — Дай мне, — перебил он. — Дай мне поцеловать его. Каждый день. Каждую ночь. Пока ты не перестанешь чувствовать боль, глядя на него. Пока ты не увидишь в нём не мою вину, а то, как я люблю тебя. Он коснулся губами её плеча, и она вздрогнула. Его поцелуй был нежным, почти благоговейным. Он целовал шрам, потом снова, потом снова, пока она не расслабилась, не откинулась на его грудь, не закрыла глаза. Его пальцы скользнули по тонкой лямке платья. Он замер, глядя на неё, спрашивая без слов. — Можно, — прошептала она, чувствуя, как сердце колотится где-то в горле. Он медленно, очень медленно, опустил лямку её платья, открывая плечо, потом грудь. И замер. Она не надела бюстгальтер. Тонкая ткань платья была единственным, что скрывало её. — Боже, — выдохнул он, и в его голосе было такое восхищение, такая страсть, что у неё перехватило дыхание. — Ты… ты не представляешь… — Я хотела, чтобы ты увидел меня, — прошептала она. — Всю. Без защиты. Он смотрел на неё так, словно она была самым прекрасным, что он когда-либо видел. Его пальцы осторожно коснулись её груди, и она вздрогнула, но не от страха — от того, как нежно он это делал. Он гладил её, изучал, запоминал каждую линию, каждый изгиб. — Ты совершенна, — сказал он хрипло. — Каждый шрам, каждая отметина… ты совершенна. Он наклонился и поцеловал её грудь, и она выгнулась, чувствуя, как по телу разливается жар. Его губы были мягкими, тёплыми, и каждое прикосновение отдавалось в ней сладкой дрожью. Он целовал её медленно, не торопясь, словно у него была вечность. Его руки скользили по её бёдрам, гладили, сжимали, нежно, аккуратно, как самое хрупкое сокровище. — Драко, — прошептала она, чувствуя, как внутри нарастает что-то огромное, тёплое, требующее выхода. — Я здесь, — ответил он, поднимая голову и глядя ей в глаза. — Я здесь, моя маленькая. Моя маленькая Гермиона. Его руки скользнули под платье, оглаживая её бёдра, сжимая их, гладя. Каждое его прикосновение было вопросом, каждое — разрешением. Она чувствовала его возбуждение, чувствовала, как он дрожит, как сдерживается, как боится сделать лишнее движение. И это знание — что он может взять, но не берёт, что он хочет, но ждёт — наполняло её таким доверием, такой благодарностью, что у неё перехватывало дыхание. Он целовал её снова и снова — губы, шею, ключицу, грудь. Его пальцы гладили её спину, талию, бёдра. Она чувствовала, как её тело откликается, как каждая клеточка горит, как внутри нарастает напряжение, сладкое и тягучее. А потом он остановился. Он оторвался от неё, тяжело дыша, и посмотрел в глаза. В его взгляде было столько желания, столько страсти, но ещё больше — любви. И контроля. Того самого контроля, который он мог бы потерять, но не терял. — Гермиона, — сказал он хрипло. — Если мы продолжим, я не смогу остановиться. Я хочу тебя. Безумно. Но я не хочу, чтобы это было… чтобы ты чувствовала себя обязанной. Я не хочу, чтобы ты боялась. Я подожду. Сколько нужно. Я подожду. Она смотрела на него, и внутри неё всё пело. Она знала. Знала, что он остановится, если она скажет. Знала, что он никогда не сделает ей больно. Знала, что для него её спокойствие важнее его желания. И это знание давало ей силу, которой у неё никогда не было. — Спасибо, — прошептала она. — За то, что остановился. За то, что не торопишь. За то, что… что ты есть. Он обнял её, прижал к себе, уткнулся носом в её волосы. — Я всегда буду останавливаться, если ты скажешь, — сказал он. — Но я надеюсь, что однажды ты перестанешь бояться и захочешь продолжать. — Я хочу, — ответила она. — Я очень хочу. Просто… дай мне время. — У нас есть всё время мира, — сказал он. Он поднял её на руки, легко, словно она ничего не весила. Она обвила руками его шею, прижалась щекой к его груди, чувствуя, как бьётся его сердце. — Оставайся, — сказал он, не спрашивая. — Сегодня. Здесь. В моей постели. Просто спи рядом. Я ничего не буду делать, обещаю. Просто хочу чувствовать тебя рядом. — Хорошо, — ответила она. Он отнёс её в спальню, осторожно опустил на кровать. Она лежала перед ним в одном платье, спущенном на плечи, с растрёпанными волосами, с горящими глазами. Он смотрел на неё с таким восхищением, что у неё закружилась голова. — Ты самая красивая женщина, которую я когда-либо видел, — сказал он. — И я самый счастливый мужчина на свете, потому что ты рядом. Он накрыл её одеялом, лёг рядом, притянул к себе. Она чувствовала его тепло, его дыхание на своей шее, его руки, обнимающие её. Он гладил её волосы, перебирал пряди, вдыхал их аромат. — Ты пахнешь лавандой, — прошептал он. — И морем. И домом. — Твоим домом? — спросила она. — Нашим, — ответил он. — Теперь нашим. Она закрыла глаза, чувствуя, как его объятия становятся крепче, как его дыхание выравнивается, как сердце бьётся ровно и спокойно. И впервые за много лет она засыпала без страха. Впервые она спала в постели мужчины, и это не было насилием. Это была любовь. Чистая, настоящая, выстраданная. — Спокойной ночи, маленькая моя, — прошептал он. — Спокойной ночи, — ответила она, уже проваливаясь в сон. Она чувствовала, как его рука лежит на её талии, как его пальцы перебирают пряди её волос. Она слышала его дыхание, ровное и спокойное, и её дыхание выравнивалось в такт. Где-то далеко, в другой стране, другой человек сжимал в руках пустую бутылку и клялся отомстить. Но здесь, в этой комнате, в этих объятиях, не было места страху. Была только любовь. И надежда. И будущее, которое они строили вместе. Она проснулась один раз среди ночи. В комнате было темно, только лунный свет падал на кровать, серебрящий простыни. Драко спал рядом, его рука всё ещё обнимала её, даже во сне не отпуская. Она повернулась, посмотрела на него — спокойного, безмятежного, красивого. — Я люблю тебя, — прошептала она, зная, что он не слышит. Он вздохнул во сне, притянул её ближе, и она улыбнулась, закрывая глаза. Впервые в жизни она чувствовала себя в безопасности. Впервые она знала, что завтра будет новый день, и он будет рядом. И это было самое главное счастье.