Я научу тебя снова жить

Два месяца спустя… Она проснулась от солнечного света, который, пробиваясь сквозь кружевные занавески, ложился тёплыми бликами на белоснежное постельное бельё. Гермиона лежала, не открывая глаз, и впервые за долгие годы чувствовала, как просыпается её тело — медленно, сладко, с лёгкой истомой в каждой клеточке. Она слышала ровное дыхание рядом, чувствовала тяжесть мужской руки, лежащей на её талии, ощущала тепло, исходящее от тела, прижатого к её спине. Она открыла глаза. Спальня тонула в утреннем свете. Огромные окна выходили на море, и сейчас вода была спокойной, цвета расплавленного серебра. На подоконнике стояла ваза с белыми пионами — его вчерашний подарок, который она поставила сама, счастливо улыбаясь. На туалетном столике — её вещи: расчёска, духи, книги, которые она принесла из своей мансарды. На кресле у камина — её шёлковый халат цвета лаванды, небрежно брошенный вчера вечером. Её вещи. Её запахи. Её присутствие в этом доме, который теперь стал их домом. Гермиона осторожно повернулась, чтобы не разбудить его. Драко спал на спине, раскинув руку, которой только что обнимал её. Его лицо было спокойным, безмятежным — таким она видела его только во сне. Без той лёгкой маски сдержанности, которую он носил на людях. Без холодного блеска в глазах, который появлялся, когда он говорил о делах. Просто мужчина, который любит её. Который спит рядом и доверяет ей настолько, что позволяет видеть себя таким — уязвимым, открытым. Она смотрела на него долго, впитывая каждую чёрточку. Высокий лоб, светлые брови, длинные ресницы, которые отбрасывали тень на скулы. Губы, которые она знала наизусть — их вкус, их тепло, их настойчивость. И тело. Сильное, мощное, покрытое лёгкой сеткой татуировок, которые она изучила за эти два месяца досконально. Она провела пальцем по его плечу, по тёмной линии дракона, обвивающего бицепс. По птице, расправившей крылья на груди. По вязи древних рун, которые он так и не объяснил ей до конца, сказав только: «Это моя история. Я расскажу когда-нибудь, но не сейчас». Она не настаивала. У них было время. Два месяца. Восемь недель, которые изменили её жизнь навсегда. Гермиона вспомнила, какой была в тот день, когда впервые переступила порог этого дома. Испуганной, сжатой, неуверенной. Она приехала сделать ему сюрприз, приготовила утку, надела то самое голубое платье, которое потом так и осталось висеть в шкафу — напоминание о том, с чего всё начиналось. А потом он пришёл. И всё пошло не так, как она планировала, но так, как должно было быть. Она улыбнулась воспоминаниям и, осторожно высвободившись из его объятий, села на край кровати. Шёлковый халат скользнул по плечам, и она запахнула его плотнее, хотя в комнате было тепло. Под халатом — кружевное бельё, которое она купила на прошлой неделе, когда Пэнси в очередной раз устроила ей «шопинг-терапию». Раньше она и подумать не могла, что будет носить такое. Теперь ей нравилось. Нравилось, как ткань облегает тело, как он смотрит, когда видит её в этом. Нравилось чувствовать себя красивой. Она встала, накинула халат, подошла к окну. Море было спокойным, небо — чистым, и где-то вдалеке кричали чайки. Она провела рукой по стеклу, чувствуя прохладу, и глубоко вздохнула. В этот момент она услышала, как он зашевелился. — Ты уже встала? — голос Драко был хриплым со сна, низким, вибрирующим. Она обернулась. Он лежал на боку, подперев голову рукой, и смотрел на неё с той самой улыбкой, которая появлялась только для неё. Тёплой, ленивой, немного хитрой. — Смотрю на море, — ответила она. — Оно сегодня красивое. — Оно всегда красивое, — он потянулся к ней, но она осталась на месте, дразня. — Иди сюда. — Не сейчас, — она улыбнулась. — Я хочу приготовить завтрак. Помнишь, я обещала тебе оладьи? — Оладьи подождут, — он сел на кровати, и простыня сползла, открывая его торс — широкие плечи, рельефные мышцы, татуировки, которые она так любила изучать кончиками пальцев. — Иди сюда, моя маленькая. Она сделала шаг к нему, потом второй. Он поймал её за руку, притянул к себе, и она упала на постель, смеясь. — Ты невыносим, — прошептала она, когда он навис над ней, упираясь локтями по бокам от её головы. — А ты красивая, — ответил он, и его губы коснулись её лба, щеки, уголка губ. — Самая красивая. Я каждый день просыпаюсь и думаю: как мне повезло. Она обвила руками его шею, притянула к себе. — Я тоже так думаю. Каждое утро. Он поцеловал её — медленно, нежно, со вкусом. И она снова почувствовала то, что чувствовала каждый раз: как её тело откликается, как сердце бьётся быстрее, как внутри разливается тепло. Два месяца прошло, а она всё ещё не могла привыкнуть к этому. К тому, как он её целует. К тому, как он к ней прикасается. К тому, как она сама тянется к нему, не боясь, не сжимаясь, не ожидая боли. — Оладьи, — напомнила она, когда он оторвался от её губ. — Оладьи, — повторил он, но не двинулся с места. — Драко. — Гермиона. Она рассмеялась и, пользуясь тем, что он ослабил хватку, выскользнула из-под него. — Я серьёзно. Ты обещал мне помочь. — Я помогу, — он откинулся на подушки, глядя, как она завязывает пояс халата. — Но сначала поцелуй. Она наклонилась, коснулась губами его лба. — Поцелуй. — Это не считается. — Считается, — она уже шла к двери, чувствуя его взгляд на своей спине. — Иди в душ. Я буду на кухне. Она вышла, оставив дверь приоткрытой, и услышала, как он рассмеялся. Этот смех — низкий, тёплый — она тоже любила. Любила всё, что было связано с ним.

Воспоминания. Два месяца назад. Первое утро в его доме.

Тогда она проснулась совсем иначе. В её памяти это утро было расколотым на осколки — яркие, немного пугающие, но бесконечно дорогие. Она помнила, как открыла глаза в незнакомой комнате, не сразу поняв, где находится. Потолок был высоким, белым, с лепниной по краям. Шторы — тяжёлыми, бархатными, почти не пропускающими свет. Рядом — тепло, тяжесть мужского тела, дыхание, которое она узнала бы из тысячи. Драко спал. Она не видела его спящим ни разу, и сейчас, глядя на него, чувствовала, как сердце сжимается от нежности. Он был расслаблен, беззащитен. Его лицо — без той лёгкой надменности, которую она помнила со школы, без холодной отстранённости, которую он иногда надевал, как маску. Просто мужчина. Просто Драко. Она смотрела на него долго, боясь пошевелиться, боясь разбудить. Его рука лежала на её талии, тяжёлая, тёплая. Он прижимал её к себе даже во сне, и это ощущение — быть нужной, быть желанной, быть в безопасности — было таким новым, таким непривычным, что у неё перехватывало дыхание. Потом она осторожно высвободилась из его объятий. Он заворчал во сне, потянулся к ней, но она уже встала, оглядывая комнату. Спальня была огромной. Кровать с балдахином, шкафы из тёмного дерева, кресла у камина, туалетный столик, на котором… не было ничего. Ни её вещей, ни её запахов. Она была здесь гостьей. Но как же ей хотелось остаться. Она оглядела себя. На ней было то самое голубое платье, в котором она вчера танцевала на кухне. Платье сбилось, лямки сползли, ткань помялась. Она чувствовала себя растрёпанной, счастливой и немного смущённой. И тут её взгляд упал на спинку стула, где аккуратно висела его белая рубашка. Мысль пришла сама собой. Шальная, дерзкая, такая новая для неё. Раньше она никогда бы не решилась на такое. Но теперь… теперь всё было иначе. Она хотела чувствовать его запах на себе. Хотела, чтобы, когда он проснётся, она была в его вещах. Хотела этой маленькой, интимной игры. Она сняла платье, оставшись в одних трусиках — кружевных, которые купила специально для этого вечера. Платье упало на пол, и она даже не подумала его поднять. Вместо этого она сняла рубашку со спинки стула, надела её. Ткань была мягкой, прохладной, пахла им — дорогим одеколоном, деревом, морем. Рубашка была огромной, спускалась почти до колен, и это почему-то вызывало улыбку. Она закатала рукава, расстегнула верхние пуговицы, чтобы было удобнее, и посмотрела на себя в зеркало. Из отражения на неё смотрела женщина. Женщина в мужской рубашке, с растрёпанными волосами, с горящими глазами, с лёгким румянцем на щеках. Женщина, которая нравилась себе. Она улыбнулась и, на цыпочках, выскользнула из спальни. Кухня встретила её тишиной. Вчерашняя утка была убрана в холодильник, посуда вымыта — он, наверное, сделал это, пока она спала. На столе осталась только ваза с цветами, которые она привезла с собой. Гермиона нашла свой телефон в сумке, оставленной у входа, и включила его. Три пропущенных от Пэнси. Семь сообщений. «Ты где?» «Гермиона, ответь!» «Я звоню Драко, он не берёт трубку. Что происходит?» «Если вы там занимаетесь чем-то неприличным, я вас убью!» «Ладно, не убиваю. Но завтра расскажешь ВСЁ». «Серьёзно, ответь. Я волнуюсь». «Гермиона!!!!» Она рассмеялась и нажала на вызов. Пэнси ответила после первого гудка. — Ты жива?! — закричала она в трубку. — Ты где? Что случилось? Почему не брала трубку? — Пэнси, успокойся, — Гермиона присела на край стула, чувствуя, как улыбка расплывается по лицу. — Я в порядке. Я у Драко. — У Драко? — голос Пэнси стал подозрительным. — В смысле, у Драко? У него дома? — Да. Я приехала вчера, сделала сюрприз. — Сюрприз? — Пэнси замолчала на секунду, потом заговорила быстрее. — И как прошло? Что было? Вы… у вас… — Пэнси! — Гермиона покраснела. — Ничего такого не было. Почти ничего. — Что значит «почти»? — Он остановился. — Она почувствовала, как внутри разливается тепло при этих словах. — Мы смотрели фильм, целовались, и он… он остановился. Сказал, что подождёт. Пэнси молчала так долго, что Гермиона подумала, не отключилась ли связь. — Ты серьёзно? — наконец спросила подруга, и в её голосе было удивление и… уважение? — Малфой остановился? Сам? — Сам. — И ты… — Я благодарна ему, — сказала Гермиона, и это была правда. — Я не была готова. А он… он почувствовал. И остановился. — Господи, — выдохнула Пэнси. — Я, конечно, знала, что он изменился, но чтобы настолько… Ладно, слушай, я за вас рада. Правда. И ты… ты сейчас где? — На кухне. Хочу приготовить завтрак. — А Драко? — Спит ещё. — Спит? — в голосе Пэнси снова появились хитринки. — А ты, значит, в его рубашке по кухне ходишь? Гермиона посмотрела на себя. Рубашка, бёдра, кружево. — Откуда ты… — Я знаю тебя, Грейнджер. — Пэнси рассмеялась. — И знаю, что ты сейчас в его рубашке и без ничего под ней. — Пэнси! — Что «Пэнси»? Я права? Гермиона молчала, чувствуя, как щёки заливает краска. — Так и есть, — довольно сказала Пэнси. — Ох, девочка моя, ты не знаешь, во что ты ввязалась. Малфой — терпеливый, да. Но когда он увидит тебя в своей рубашке… — Пэнси, прекрати! — Не могу. Я слишком долго ждала этого момента. — Она вздохнула. — Ладно, не буду тебя смущать. Но завтра жду с подробностями. Всеми. — Хорошо, — Гермиона улыбнулась. — Спасибо, что волновалась. — Ты моя сестра, — просто сказала Пэнси. — Я всегда буду волноваться. Целую. И удачи с завтраком. И с ним. Она положила трубку, и Гермиона ещё несколько секунд сидела, глядя на экран, чувствуя тепло в груди. Потом встала, включила музыку — ту самую радиостанцию, которую нашла вчера, — и принялась за готовку. Она решила сделать оладьи. Простые, пышные, с мёдом и свежими ягодами, которые нашла в холодильнике. Она смешивала муку, яйца, молоко, и её движения становились всё более лёгкими, всё более свободными. Музыка играла, и она, сама не замечая, начала пританцовывать. Она двигала бёдрами, поворачивалась, напевала. Волосы, собранные в небрежный пучок, рассыпались, и пряди падали на лицо. Она отбрасывала их, не переставая танцевать. Ей было хорошо. Впервые в жизни — просто хорошо, без оглядки, без страха, без мысли о том, что кто-то может войти и ударить. Она так увлеклась, что не услышала шагов. Не почувствовала его приближения, пока сильные руки не легли на её талию, не прижали к спине, не обвили её, как стальные обручи. Она замерла на секунду, а потом расслабилась. Его дыхание коснулось её уха. — Ты специально решила меня убить? — спросил он хрипло. Она повернулась в его руках. Он стоял перед ней — босиком, в домашних штанах, с мокрыми после душа волосами. Его торс был обнажён, и она увидела татуировки, которые так любила. Дракон на плече. Птица на груди. Руны на рёбрах. Его тело было мощным, накачанным, и она смотрела на него с восхищением, которого не стыдилась. — Ты сняла платье, — сказал он, оглядывая её. Его взгляд скользнул по её ногам, по бёдрам, по рубашке, которая едва прикрывала кружево трусиков. — Надела мою рубашку. Танцуешь на моей кухне. И спрашиваешь, хочу ли я тебя убить? — Я готовила завтрак, — сказала она, чувствуя, как его руки сжимают её талию. — Завтрак подождёт, — он притянул её ближе, и она почувствовала его возбуждение, твёрдое и горячее, прижатое к её животу. — Ты не представляешь, как я хочу тебя. — Драко… — Я знаю, — он поцеловал её в шею, под ухо, и она выгнулась, чувствуя, как по телу разливается жар. — Я знаю, что обещал ждать. И я подожду. Но, Мерлин, ты делаешь это невыносимо сложным. Он отстранился, заглянул ей в глаза. Его взгляд был тяжёлым, горячим, и она чувствовала, как её тело отвечает. Как низ живота сжимается, как между ног становится влажно, как хочется прижаться к нему, стереть это расстояние, которое он держит. — Почему ты сняла платье? — спросил он, и в голосе было искреннее любопытство. — Хотела надеть твою рубашку, — честно ответила она. — Хотела чувствовать твой запах. И… мне понравилось. Как я выгляжу. Он провёл рукой по её бедру, по краю рубашки, и она вздрогнула. — Ты выглядишь безумно сексуально, — сказал он. — Но ты же понимаешь, что я вчера сдержался с трудом. А сейчас… от твоего вида я еле держу себя в руках. — Я знаю, — она подняла руку, коснулась его щеки. — И мне это нравится. Нравится, что ты хочешь меня. Нравится, что ты сдерживаешься. Для меня. Он смотрел на неё долго, и в его глазах боролись страсть и нежность. Потом он медленно, очень медленно, начал расстёгивать пуговицы её рубашки. — Можно? — спросил он. — Можно, — выдохнула она. Он расстегнул первую пуговицу. Вторую. Третью. Рубашка распахнулась, открывая её грудь, её живот, кружево трусиков. Он смотрел на неё с таким жадным, таким восхищённым взглядом, что у неё закружилась голова. — Боже, — выдохнул он. — Какая ты… Он наклонился и поцеловал её грудь. Она вцепилась в его плечи, чувствуя, как его губы ласкают её, как язык дразнит сосок, как по телу разливается огонь. Она выгнулась, прижимаясь к нему, чувствуя, как его руки скользят по спине, сжимают ягодицы, притягивают ближе. — Драко, — простонала она. — Я здесь, — прошептал он, поднимая голову. — Я здесь, моя. Он целовал её снова и снова — шею, ключицу, грудь, живот. Его руки гладили её бёдра, сжимали, раздвигали. Она чувствовала, как влажность между ног становится невыносимой, как хочется, чтобы он коснулся её там, где она так нуждалась в нём. — Хочешь? — спросил он, глядя ей в глаза. — Хочу, — выдохнула она. Он провёл пальцем по краю её трусиков, и она задрожала. — Скажи мне, что ты готова, — сказал он. — Скажи, что ты не боишься. — Я готова, — она взяла его лицо в ладони. — Я не боюсь. С тобой — не боюсь. Он поцеловал её — жадно, глубоко, и его рука скользнула под кружево. Она застонала ему в губы, чувствуя, как его пальцы ласкают её, как тело выгибается, как внутри нарастает напряжение, сладкое и невыносимое. — Драко, пожалуйста, — прошептала она. — Что, маленькая моя? — спросил он, и в его голосе была такая нежность, что у неё перехватило дыхание. — Я хочу тебя. Весь. Пожалуйста. Он поднял её на руки, усадил на кухонную тумбу. Рубашка сползла с плеч, и она осталась перед ним в одном кружеве. Он смотрел на неё, и его глаза были тёмными, горячими. — Я хочу тебя, — сказал он. — Но я хочу, чтобы это было правильно. Не здесь, не на кухне. В постели. В нашей постели. Позже. — Когда? — прошептала она. — Скоро, — он поцеловал её в лоб. — Очень скоро. Я обещаю. Он помог ей спуститься, застегнул рубашку, поправил воротник. Его пальцы дрожали, и она поняла, как тяжело ему даётся этот контроль. — Оладьи, — сказала она, пытаясь унять дрожь в голосе. — Оладьи, — повторил он, улыбаясь. — Я помогу. Они готовили завтрак вместе. Он нарезал ягоды, она жарила оладьи. Их руки касались, их взгляды встречались, и каждый раз она чувствовала, как между ними пробегает искра. Когда всё было готово, они сели за стол, и он, глядя на неё, сказал: — Ты знаешь, ты можешь остаться. Здесь. Не только сегодня. Навсегда. Она замерла с ложкой мёда в руке. — Ты серьёзно? — Я никогда не был более серьёзен, — он взял её руку в свою. — Я хочу, чтобы ты жила здесь. Со мной. Я не тороплю, я знаю, что тебе нужно время. Но я хочу, чтобы ты знала: это твой дом. Если ты захочешь. Она смотрела на него, и слёзы снова застилали глаза. — Я хочу, — прошептала она. — Я очень хочу. — Тогда оставайся, — он поцеловал её пальцы. — Перевози вещи постепенно, когда будешь готова. Но знай: я буду ждать. Всегда. Они доели завтрак, и он сказал, что ему нужно на пару часов в офис — срочные дела. Она кивнула, чувствуя, как внутри зарождается идея. Когда он ушёл, она позвонила Пэнси. — Ты не поверишь, — сказала она. — Я переезжаю к нему.

Воспоминания. Перемены.

Первая неделя в доме Драко была похожа на сон. Гермиона перевезла самые необходимые вещи — книги, документы, немного одежды. Но с каждым днём её вещей становилось всё больше. Сначала на туалетном столике появились её духи и расчёска. Потом в шкафу — несколько платьев, которые купила Пэнси. Потом на полке в ванной — её шампунь и гель для душа. Драко, возвращаясь с работы, каждый раз находил что-то новое. И каждый раз улыбался. — Твоё присутствие наполняет этот дом жизнью, — сказал он однажды, найдя её книгу на своём прикроватном столике. — Раньше здесь было пусто. Теперь здесь дом. Она продолжала работать в банке, но теперь, возвращаясь вечером, знала, что её ждут. Он часто задерживался, но всегда присылал сообщения, звонил, говорил, что скучает. И она скучала. Безумно. Через десять дней случилось то, чего они оба ждали. Это был вечер пятницы. Она приготовила ужин, они выпили вина, смотрели фильм. Но ни она, ни он не смотрели на экран. Они смотрели друг на друга, и напряжение между ними росло с каждой минутой. — Гермиона, — сказал он, когда фильм закончился. — Я не могу больше ждать. — Я знаю, — ответила она. — Я тоже. Он взял её за руку и повёл в спальню. Она помнила всё. Как он зажёг свечи, хотя в комнате и так было темно. Как он медленно раздевал её, целуя каждую открытую кожу. Как смотрел на её шрамы — не с жалостью, а с нежностью. Как шептал: «Я люблю тебя. Ты самая красивая. Ты моя». Она помнила, как её тело дрожало — не от страха, от желания. Как его руки гладили её, ласкали, изучали. Как он спрашивал: «Можно?» — и она отвечала: «Да». Как он входил в неё медленно, осторожно, словно боясь сломать. Как она плакала — не от боли, от того, что впервые в жизни это было не насилием. Это была любовь. А потом, когда всё закончилось, он лежал рядом, обнимал её, гладил по волосам, и она чувствовала, как её тело, наконец, расслабляется. Как страх, живший в ней годами, уходит, тает, исчезает. — Я люблю тебя, — прошептала она. — Я тоже, — ответил он. — Навсегда. После той ночи они не могли насытиться. Каждое утро, каждый вечер, иногда среди ночи — они тянулись друг к другу, как будто боялись, что это исчезнет. Он целовал её, просыпаясь, и она отвечала, ещё не открыв глаз. Он приходил с работы, и она встречала его у двери, и они не могли дойти до гостиной, застывая в прихожей. Секс стал их языком. Языком, на котором они говорили о любви, о страсти, о доверии. Он изучал её тело, как карту, и находил новые места, которые заставляли её стонать. Она училась быть смелой, училась просить, училась отдаваться без остатка. Однажды, когда она примеряла новые легинсы и топ для занятий йогой, он застал её в спортзале. Она растягивалась на мате, и облегающая ткань подчёркивала каждую линию её тела. Он замер в дверях, и она, заметив его, улыбнулась. — Ты сегодня рано, — сказала она. — Я забыл кое-что, — ответил он, не отрывая от неё взгляда. — Что? — Что я не могу работать, когда ты выглядишь так. Он подошёл, опустился на колени рядом с ней, провёл рукой по её бедру, обтянутому тканью. — Ты специально это делаешь? — спросил он хрипло. — Что именно? — она притворилась непонимающей. — Дразнишь меня. В этих вещах. В моей рубашке. В белье, которое ты покупаешь. Она рассмеялась, запрокинув голову. — Может быть. — Тогда пеняй на себя. Он накрыл её тело своим, и йога была забыта. Они занимались любовью везде. В постели, на диване в гостиной, на кухонном столе, в душе, в спортзале. Каждый раз было по-разному — то нежно и медленно, то страстно и жадно. Она узнала, что он любит, когда она сверху, что он сходит с ума, когда она шепчет его имя, что его губы знают каждую точку на её теле, которая заставляет её кричать. Она узнала, что её тело может откликаться на ласку, что она может хотеть, что она может брать и отдавать. И это знание было самым ценным, что она получила. Через две недели после их первого раза она поехала с Пэнси за покупками. — Тебе нужно новое бельё, — заявила Пэнси, втаскивая её в магазин кружева и шёлка. — То, что ты носишь, годится только для того, чтобы выбрасывать. — Моё бельё вполне нормальное, — возразила Гермиона, но уже без прежней уверенности. — Нормальное? — Пэнси фыркнула. — Милая, ты живёшь с Драко Малфоем. Ты должна выглядеть соответственно. Она выбрала для неё десяток комплектов — кружевных, шёлковых, полупрозрачных. Гермиона смотрела на себя в зеркало примерочной и не узнавала. Женщина, которая смотрела на неё, была красивой. Стройное тело, которое больше не пряталось в балахоны, округлившиеся бёдра, полная грудь. Она провела рукой по шраму на ребре — и не почувствовала боли. Только гордость. Она выжила. — Ты стала другой, — сказала Пэнси, глядя на неё. — Ты расцвела. Я помню тебя той, на вокзале — испуганной, сломанной. А теперь… ты сияешь. — Это благодаря вам, — тихо сказала Гермиона. — Благодаря тебе. Благодаря Драко. — Нет, — Пэнси покачала головой. — Это благодаря тебе. Ты выбрала жить. Ты выбрала бороться. Мы просто были рядом. Они купили не только бельё. Гермиона, осмелев, выбрала несколько платьев — коротких, открытых, облегающих. Туфли на каблуках, которые она раньше боялась носить. Шёлковый халат, который был едва ли длиннее рубашки. — Теперь ты готова, — довольно сказала Пэнси. — Малфой будет в шоке. Он был. Когда она пришла домой, он сидел в гостиной с ноутбуком, но, увидев её, замер. Она была в коротком чёрном платье, на каблуках, с распущенными волосами и яркой помадой на губах. — Господи, — выдохнул он, закрывая ноутбук. — Тебе нравится? — спросила она, чувствуя, как от его взгляда по спине бегут мурашки. — Нравится? — он подошёл к ней, провёл рукой по её плечу, по открытой спине. — Я сейчас сойду с ума. — Тогда, может, стоит сойти с ума вместе? — она улыбнулась, притягивая его к себе. Платье было снято через пять минут. Каблуки — через десять. Они не дошли до спальни.

Воспоминания. Жизнь.

За эти два месяца жизнь Гермионы изменилась до неузнаваемости. Она продолжала работать в банке, но теперь её коллеги смотрели на неё с удивлением. Она улыбалась. Она смеялась. Она носила красивые вещи и выглядела так, словно с её плеч сняли тонну груза. — Что с тобой случилось? — спросила её мадам Леблан, начальница отдела. — Вы выглядите… помолодевшей. — Я счастлива, — просто ответила Гермиона. Она часто встречалась с Пэнси. Они ходили в кафе, на шопинг, просто гуляли по набережной. Пэнси рассказывала о своей жизни, о Блейзе, о планах на будущее. Гермиона слушала, смеялась, делилась своими новостями. — Он подарил мне карту, — сказала она однажды, смущаясь. — Сказал, чтобы я покупала всё, что захочу. — И что ты? — Спорила. Говорила, что у меня есть свои деньги. — И что он? — Сказал, что мои деньги — это мои, а его — наши. И что он хочет, чтобы его любимая женщина ни в чём не нуждалась. Пэнси вздохнула. — Малфой, конечно, тот ещё собственник. Но, чёрт возьми, он умеет заботиться. Они пили кофе, и Пэнси смотрела на подругу с такой любовью, что у Гермионы щипало в глазах. — Я так рада за тебя, — сказала Пэнси. — Ты не представляешь. Когда я нашла тебя на вокзале, я думала, ты не выживешь. А теперь… ты сияешь. — Я тоже рада, — ответила Гермиона. — За нас. Они чокнулись чашками. Теодор тоже часто заезжал. Он привозил книги, которые, по его мнению, должны были её заинтересовать, и оставался на ужин. За эти два месяца он стал ей почти братом — немного циничным, но бесконечно преданным. — Ты изменилась, — сказал он однажды, глядя, как она смеётся над его шуткой. — Раньше ты была… закрытой. А теперь — открытая. Живая. — Это Драко, — сказала она. — Нет, — покачал головой Теодор. — Это ты. Он просто помог тебе это увидеть. Она подала на развод. Процесс был долгим — Рон скрывался, и его не могли найти для вручения повестки. Но адвокаты Драко делали всё возможное, и через месяц стало ясно: развод будет оформлен заочно, по факту отсутствия ответчика. — Ещё немного, — сказал Драко, когда она получила очередное уведомление. — И ты будешь свободна. — Я уже свободна, — ответила она. — С тех пор как ты поймал меня на вокзале. Он улыбнулся, притянул её к себе. — Помнишь тот день? — Помню, — она прижалась к нему. — Ты был в ярости. — Я был в ужасе, — поправил он. — Я думал, что потерял тебя. — Не потерял, — она поцеловала его. — Я здесь. И никуда не уйду. Он вернул ей деньги за квартиру. Все до последнего галлеона, которые она выплатила по кредиту. — Это твоё, — сказал он, когда она попыталась отказаться. — Квартира — твоя. Ты её заработала. Я просто помог. — Но… — Никаких «но», — он закрыл ей рот поцелуем. — Ты можешь приезжать туда, когда захочешь. Можешь оставить её как свою личную территорию. Но знай: твой дом — здесь. Со мной. Она приняла деньги. И купила на них платье. Одно, но такое, которое раньше никогда бы не посмела надеть. Алое, с открытой спиной, облегающее, как вторая кожа. — Для особого случая, — сказала она Пэнси, показывая покупку. — Для какого? — Для дня, когда я стану свободной. Она стала свободной в середине октября. Пришло письмо из магического суда: брак с Роном Уизли расторгнут в связи с отсутствием ответчика и на основании предоставленных доказательств. Она держала пергамент в руках и смотрела на него, не веря. — Всё, — прошептала она. — Всё кончено. Драко стоял рядом, держа её за руку. — Да, — сказал он. — Всё кончено. Она повернулась к нему, и слёзы текли по её щекам. — Я свободна. — Ты всегда была свободна, — он вытер её слёзы. — Просто теперь это официально. Они отметили это событие с друзьями. Пэнси, Блейз, Теодор приехали на виллу, и они пили шампанское, смеялись, говорили тосты. — За Гермиону! — провозгласила Пэнси. — За самую сильную женщину, которую я знаю! — За свободу! — добавил Блейз. — За будущее! — поднял бокал Теодор. А Драко, глядя на неё, сказал только: — За нас. Они остались вдвоём, когда гости разошлись. Сидели на террасе, глядя на море, и она чувствовала, как его рука обнимает её за плечи. — Я никогда не думала, что буду так счастлива, — сказала она. — Я тоже, — ответил он. — Но теперь я знаю: счастье — это ты. Она повернулась к нему, поцеловала. И в этом поцелуе было всё — благодарность, любовь, обещание. Настоящее. Возвращение. — Гермиона, — голос Драко вернул её в настоящее. Он стоял в дверях кухни, уже одетый, с мокрыми волосами, и смотрел на неё. — Ты задумалась? — Вспоминала, — ответила она, улыбаясь. — О чём? — О том, какой я была. И какая я сейчас. Он подошёл, обнял её сзади, положил подбородок ей на плечо. — Какая ты сейчас? — Счастливая, — она повернулась к нему. — Свободная. Твоя. Он поцеловал её — нежно, медленно, как в первый раз. — Моя, — повторил он. — Всегда. В дверь позвонили. Гермиона отстранилась, смеясь. — Это Пэнси, — сказала она. — Мы договорились встретиться. — Тогда иди, — он отпустил её. — Но возвращайся скорее. — Я всегда возвращаюсь, — она поцеловала его в щёку и пошла открывать. Пэнси стояла на пороге, сияющая, с огромной сумкой в руках. — Я пришла за тобой! — объявила она. — Сегодня мы покупаем тебе новое пальто. Осень наступила, а ты всё ещё ходишь в своём старом. — Моё пальто вполне хорошее, — возразила Гермиона, но уже без энтузиазма. — Хорошее? — Пэнси фыркнула. — Милая, ты живёшь с Драко Малфоем. Ты должна выглядеть соответственно. Они рассмеялись, и Гермиона, обернувшись, помахала Драко, который стоял в дверях и смотрел на них. — Я скоро вернусь, — сказала она. — Я буду ждать, — ответил он. Они вышли на улицу, и осенний ветер играл её волосами. Гермиона шла по дорожке, чувствуя, как пальто — то самое, которое она собиралась заменить — развевается за спиной. Она чувствовала себя лёгкой, свободной, счастливой. — Знаешь, — сказала она Пэнси, когда они вышли к машине, — я впервые в жизни не боюсь будущего. — Потому что оно с ним? — спросила Пэнси. — Потому что оно моё, — ответила Гермиона. — И я сама его выбираю. Она села в машину, и они поехали по набережной, мимо моря, которое было спокойным, серебряным, бесконечным. И Гермиона знала: впереди у неё только хорошее. Потому что она заслужила это. Потому что она выжила. Потому что она научилась снова жить.