Я научу тебя снова жить

Германия встретила его осенью. Не той золотой, уютной осенью, которую показывают в открытках, а промозглой, серой, с бесконечными дождями и ветром, пронизывающим до костей. Рон стоял на вокзале Франкфурта, сжимая в кармане куртки мешочек с галлеонами, которые мать успела сунуть ему перед побегом, и смотрел на расписание поездов, не понимая ни слова. Немецкий был чужим, враждебным, он резал слух, и Рон чувствовал себя слепым щенком, выброшенным на улицу. Он нашёл комнату в дешёвом районе, на окраине, где селились такие же, как он — беглецы, должники, те, кого не искали, потому что искать было некому. Дом был старым, обшарпанным, с облупившейся краской на стенах и запахом сырости, въевшимся в каждую щель. Лестница скрипела, перила шатались, а дверь в его комнату закрывалась на ржавый засов, который он подпирал стулом по ночам, потому что замок не держался. Комната была маленькой, метра три на четыре. Узкая кровать с продавленным матрасом, на котором он спал, свернувшись калачиком, потому что ноги свисали. Стол, покрытый пятнами, которых он предпочитал не разглядывать. Плитка на кухонном уголке, где он грел консервы и варил дешёвый кофе, от которого потом трясло. Ванная в конце коридора — общая, грязная, с ржавыми трубами и запахом, от которого его выворачивало первые две недели. Потом привык. Привыкаешь ко всему. Он нашёл работу через три дня. Не магическую — в магловском мире, где его не могли отследить. Стройка. Таскать кирпичи, мешать раствор, разгружать машины. За двенадцать часов в день ему платили жалкие евро, которых хватало только на еду, выпивку и эту комнату. Но он работал. Не потому что хотел, а потому что знал: ему нужны деньги. Деньги на то, чтобы найти её. Чтобы добраться до неё. Чтобы сделать то, что он должен был сделать давно. Он возвращался домой поздно, сбивая руки в кровь, чувствуя, как ноют мышцы, как спина горит огнём. Первым делом он шёл в душ — холодный, потому что горячая вода отключалась после восьми. Потом доставал из-под матраса бутылку дешёвого виски, которую покупал в магазине на углу, и пил. Прямо из горла, большими глотками, чувствуя, как обжигающая жидкость растекается по пустому желудку, как мир начинает расплываться, как мысли становятся вязкими, липкими, но одна остаётся всегда. Гермиона. Он представлял её лицо, когда пил. Её губы, её глаза, её волосы. Как она смотрела на него в последний раз — испуганно, затравленно, как зверёк, попавший в капкан. И от этого представления его член вставал, и он сжимал бутылку так, что она могла разбиться. — Сука, — шептал он в темноту. — Сука, сука, сука. Он знал, что она во Франции. Это выяснилось в первую неделю, когда он, рискуя быть замеченным, зашёл в магический бар в центре Франкфурта, где собирались такие же отбросы, как он. Там, за кружкой дешёвого пива, он услышал обрывки разговора. Французское министерство магии засекретило информацию. Какая-то свидетельница по делу о домашнем насилии. Англичанка. Ищут её мужа. Рон слушал, и в груди его разгорался такой огонь, что он едва не закричал. — Она там, — прошептал он, когда вернулся в свою конуру. — Она там, сука. Во Франции. Но Франция большая. Париж, Лион, Марсель, Ницца — десятки городов, сотни деревень. Она могла быть где угодно. И никто не скажет ему, где. Никто не поможет. Все они — эти французские мрази — на её стороне. На стороне лживой шлюхи, которая разрушила его жизнь. Он начал копить. Каждый день он откладывал часть заработка в старый носок, который прятал под половицей. Евро к евро, цент к центу. Этого было мало. Слишком мало. Но он не сдавался. Он работал сверхурочно, брал подработки по выходным, разгружал вагоны, убирал мусор, делал всё, что предложат. Деньги росли медленно, но они росли. Мать писала ему. Совы находили его даже здесь, в этой дыре, где он менял имена, как перчатки. Молли писала длинные, слезливые письма, полные ненависти к Гермионе и любви к нему. «Мой мальчик, — писала она. — Я знаю, что ты не виноват. Это она, эта грязнокровка, разрушила нашу семью. Я никогда не верила ей. Никогда. Ты герой, Рон. Ты всегда был героем. А она — шлюха, которая сбежала с любовником. Я молюсь за тебя каждый день. Береги себя. Когда всё утихнет, ты сможешь вернуться. Я буду ждать». Он перечитывал эти письма по ночам, сжимая их в грязных руках, и чувствовал, как ненависть становится острее. Мать верила ему. Мать была единственной, кто не предал. А остальные… остальные заплатят. Когда он найдёт Гермиону, когда вырежет ей язык за то, что она посмела открыть рот, когда заставит её ползать перед ним на коленях и умолять о пощаде — тогда он доберётся и до них. До Поттера, который посмел назвать его преступником. До Джинни, которая плакала и кричала, что он чудовище. До Невилла и Полумны, которые смотрели на него с таким презрением. До всех. Иногда, когда виски заканчивался, а денег на новый не было, он ходил в бар на углу. Дешёвое заведение, где пахло потом, табаком и чем-то кислым, от чего тошнило. Там он сидел в углу, пил пиво, которое было почти водой, и смотрел на девиц, которые шатались между столиками, предлагая себя за несколько евро. Они были старыми, обрюзгшими, с провалившимися глазами и следами синяков на теле, которые он видел даже при тусклом свете. Он выбирал ту, которая была моложе, или ту, которая была похожа на неё. Хотя бы чуть-чуть. Такие же тёмные волосы. Такая же бледная кожа. Иногда он закрывал глаза и представлял, что это она. Гермиона. Что она лежит под ним, смотрит на него испуганно, умоляет остановиться. И тогда он входил в неё грубо, жестоко, с такой силой, что девица кричала, но ему было плевать. — Заткнись, — шипел он, сжимая её горло. — Заткнись, сука. Ты моя. Ты всегда была моей. Он платил им мало, иногда вообще не платил — они были слишком пьяны, чтобы помнить, слишком избиты, чтобы сопротивляться. Однажды одна из них, совсем молодая, с длинными тёмными волосами, попыталась вырваться, и он ударил её. Один раз, другой, третий. Она упала, и он продолжал, пока не почувствовал, как его кулаки разбивают её лицо. — Это за то, что сбежала, — шептал он, глядя на её окровавленное лицо. — Это за то, что посмела. Она не умерла. Он не хотел, чтобы она умерла. Он просто… тренировался. Готовился к тому дню, когда найдёт настоящую. После того случая он перестал ходить в тот бар. Не потому, что испугался — кого ему бояться? — а потому, что понял: ему нужно оружие. Настоящее. Не кулаки, не бутылка, не палочка, которую он так и не научился использовать в бою по-настоящему. А что-то, что не оставляет следов. Что-то, что можно спрятать и достать в нужный момент. Он купил нож. Не магический, обычный, магловский. С длинным лезвием, с чёрной рукояткой, которая удобно ложилась в ладонь. Он купил его в магазине на окраине, где торговали всяким хламом, и продавец даже не спросил документы. Рон держал его в руке, ощущая тяжесть, и представлял, как это лезвие входит в её тело. В живот. В грудь. В горло. Он представлял её кровь, тёплую, липкую, которая будет течь по его пальцам. И от этих картинок его член вставал снова. Он копил на машину. Самую дешёвую, развалюху, которая довезёт его до Франции. На поезд не рисковал — там могли проверить документы, там могли отследить. А на машине — никто не остановит, никто не спросит. Он смотрел на объявления в газетах, на сайтах, которые едва мог разобрать на чужом языке. Выбрал старый «Фольксваген», который продавался за смешные деньги. Ещё немного — и он сможет его купить. В ноябре пришло письмо, от которого у него потемнело в глазах. Не от матери — из магического суда. Официальное, с печатями, с подписями. На французском, но был приложен перевод на английский. Он развернул его дрожащими руками и прочитал. Брак между Рональдом Билиусом Уизли и Гермионой Джин Грейнджер расторгнут. В связи с отсутствием ответчика и на основании предоставленных доказательств… Он не дочитал. Бумага разорвалась в его руках, и он заорал. Дико, безумно, как раненый зверь. Схватил со стола бутылку, швырнул в стену — она разлетелась вдребезги, осколки посыпались на пол. Схватил стул, разбил его о кровать. Схватил нож, вонзил в матрас, раз, другой, третий. — Как она посмела?! — орал он, раздирая матрас в клочья. — Как она посмела развестись со мной?! Я её муж! Я её хозяин! Она моя! Моя! Он бил ножом, пока не выбился из сил, пока не упал на пол, тяжело дыша, чувствуя, как по лицу текут слёзы — слёзы ярости, слёзы бессилия, слёзы ненависти. Она посмела. Она посмела разрушить их брак. После всего, что он для неё сделал. После того, как он женился на ней, когда никто другой не взял бы эту заучку, эту грязнокровку, которая вечно лезла не в свои дела. После того, как он терпел её выходки, её книги, её работу, её отказы. После всего — она посмела. — Я убью тебя, — прошептал он, глядя в потолок. — Я убью тебя, сука. Клянусь. Клянусь своей жизнью. Ты не будешь счастлива. Ты не будешь ни с кем счастлива. Я убью тебя и всех, кто тебя защищает. И твоего любовника. И твоих друзей. И всех, кто тебе поверил. Он лежал на полу, среди осколков и мусора, и строил планы. Он поедет во Францию. Найдёт её. Выследит. И когда она будет думать, что она в безопасности, что она свободна, что всё кончено — он придёт. И тогда она узнает, что такое настоящая боль. Он будет резать её медленно. Он будет слушать, как она кричит. Он будет смотреть, как она умирает. И это будет самое прекрасное, что он видел в жизни. Через два дня после того, как разорвал письмо, он получил посылку от матери. Не письмо — посылку. Внутри были деньги. Много денег. Больше, чем он мог заработать за полгода. И записка: «Мой мальчик, я продала кое-что из украшений. Трать с умом. И помни: я всегда с тобой. Ты мой сын. Мой герой. Я никогда не поверю им. Никогда». Рон сжимал в руках купюры, и впервые за долгое время на его лице появилась улыбка. Не добрая — безумная, дикая. Теперь он мог не копить. Теперь он мог купить машину. Теперь он мог ехать. Он купил «Фольксваген» на следующий день. Старый, битый, с ржавыми крыльями и двигателем, который чихал и кашлял, но ехал. Он загрузил в багажник всё, что у него было: смену одежды, бутылки с водой, консервы, нож, палочку, которую так и не научился использовать, и карту Франции, которую купил на заправке. Он сел за руль, и руки его дрожали — не от страха, от предвкушения. Он знал, куда ехать. Не точно, но знал направление. Юг. Побережье. Там, где тепло, где море, где богатые люди покупают виллы. Там, где прячут беглянок такие, как Паркинсон и Забини. Он объедет всё побережье. Он будет искать, пока не найдёт. Он включил двигатель, и машина, чихнув, тронулась с места. Рон выехал на трассу, и его лицо освещали тусклые фонари. Он улыбался, и в этой улыбке было всё: ненависть, безумие, уверенность. — Я иду за тобой, Грейнджер, — прошептал он, вдавливая педаль газа. — Я иду. Машина исчезла в темноте, унося его к границе, к Франции, к мести. Он ехал всю ночь, не останавливаясь, не думая ни о чём, кроме того, что он сделает, когда найдёт её. Он ехал на юг, туда, где, как он знал, она ждала его. Не зная, что он уже в пути. Не зная, что её прошлое дышит ей в спину. Он найдёт её. Он убьёт её. И тогда всё закончится. А в Ницце, в это же время, Гермиона спала в объятиях Драко, и ей снилось море. Она не знала, что прошлое уже протянуло к ней свои руки. Не знала, что Рон Уизли, сжимая руль старой машины, пересекал границу Франции, направляясь к ней. Не знала, что её жизнь снова висит на волоске. Но она знала одно: она не одна. И что бы ни случилось, она встретит это с теми, кто её любит.