Я научу тебя снова жить

Он пересёк границу Франции на рассвете. Небо на востоке только начинало светлеть, разгоняя ночную тьму, но Рон не заметил этого — он был сосредоточен на дороге, на рваной линии разметки, которая убегала под колёса его старого «Фольксвагена». Машина чихала и кашляла, двигатель грелся, и из-под капота тянуло горелым маслом, но она ехала. А это было главным. Он ехал уже двое суток, почти не останавливаясь. Останавливался только заправиться — на магловских заправках, где его никто не искал, где можно было купить кофе в пластиковом стаканчике и сэндвич, который пах картоном и разочарованием. Спал он в машине, свернувшись на заднем сиденье, укрываясь старой курткой. Спал урывками, просыпаясь от каждого шороха, от каждого звука, от каждого сновидения, в котором она смеялась над ним. Её смех — тот самый, которым она смеялась, когда он шутил, когда они были вместе, когда она ещё не была шлюхой. Теперь этот смех преследовал его, издевался над ним, доводил до бешенства. Он въехал во Францию через небольшую границу на востоке, где магловские пограничники даже не посмотрели на его права, такие же старые и потрёпанные, как его машина. Он проскочил, не привлекая внимания, и теперь, когда в зеркале заднего вида таяли последние километры Германии, он чувствовал, как внутри разгорается знакомое, почти животное возбуждение. Она здесь. Где-то здесь, в этой стране, которая пахла чужим языком, чужими людьми, чужим солнцем. Она дышит тем же воздухом, ходит по той же земле. И он найдёт её. Первым городом на его карте был Париж. Рон остановился на обочине, разложил на коленях карту, которую купил на заправке, и водил пальцем по линиям, отмечая крупные города. Париж, Лион, Марсель, Бордо, Тулуза, Ницца. Ницца он отметил в самом конце, даже не глядя на неё — слишком далеко, слишком дорого, слишком… солнечно. Он почему-то был уверен, что она прячется не там. Она — северная, промозглая, как лондонская осень. Её место там, где серо, где холодно, где ветер пронизывает до костей. А не здесь, где пальмы и лазурное море. Но он ошибался. Он не знал, что ошибался. И это незнание было его единственным преимуществом — он ещё не понимал, что потерял время. Париж встретил его серым утром. Небо было тяжёлым, низким, и мелкий дождь моросил, делая улицы скользкими и грязными. Рон въехал в город на рассвете, когда парижане ещё спали, а улицы были пустынны. Он остановил машину на окраине, в районе, где дома были обшарпанными, а запах мочи и дешёвого табака висел в воздухе, напоминая ему о Германии, о той комнате, которую он снимал, о той жизни, которую он вёл последние месяцы. Он вылез из машины, разминая затёкшие ноги, и огляделся. Ему нужно было найти магический квартал. В Париже он был, он знал об этом — ещё в школе, на уроках истории магии, профессор Биннс монотонно бубнил о том, как французские волшебники скрываются среди маглов, как их кварталы переплетаются с обычными улицами. Рон тогда не слушал, но теперь эта информация всплыла в памяти, как мутное пятно, которое он пытался разглядеть сквозь пелену алкоголя. Он нашёл его к полудню. Маленький, неприметный проход между двумя домами, который магл прошёл бы, даже не заметив. Но Рон чувствовал магию — слабую, едва уловимую, но она была здесь. Он шагнул в проход, и мир вокруг него изменился. Узкая улочка распахнулась в небольшую площадь, где волшебники в мантиях спешили по своим делам, где лавки торговали зельями, амулетами, летучими метлами, а в воздухе пахло жареными каштанами и чем-то сладким. Рон остановился, втягивая носом этот запах, и внутри него что-то сжалось. Он ненавидел этот мир. Мир, где она была героиней, где её обожали, где её защищали. Мир, который отнял у него всё. Он пошёл по площади, не обращая внимания на взгляды, которые провожали его. Он знал, как выглядит — грязный, небритый, в куртке, которая пахла потом и бензином. Волшебники косились на него, обходили стороной, но он не замечал. Он искал. Искал того, кто мог бы знать, где живут Паркинсон и Забини. Бар он нашёл в конце площади. Старое, прокуренное заведение, где собирались такие же отбросы, как он — наёмники, контрабандисты, те, кто торговал секретами. Рон вошёл, и дверь со скрипом закрылась за ним. Внутри было темно, пахло дешёвым огневиски и чем-то кислым. Он сел за стойку, бросил на неё несколько евро — магловских денег, которые здесь тоже принимали, — и рявкнул: — Виски. Двойной. Бармен, худой мужчина с длинным шрамом на щеке, молча налил ему, забрал деньги. Рон опрокинул стакан, чувствуя, как обжигающая жидкость растекается по пустому желудку. Голова чуть закружилась, но он взял себя в руки. Ему нужно было работать, а не напиваться. — Ты знаешь Паркинсон? — спросил он, не глядя на бармена. — Пэнси Паркинсон. Или Забини. Блейз Забини. Бармен посмотрел на него, и в его взгляде мелькнуло что-то, что Рон не смог прочитать. — Зачем тебе? — Дело есть, — Рон достал из кармана нож, положил на стойку, не угрожающе, просто так, чтобы показать, кто здесь хозяин. — Где их найти? Бармен помолчал, потом усмехнулся. — Их здесь нет. Они редко бывают в Париже. Только когда дела. У них дом на юге. Где — никто не знает. — Апартаменты у них есть здесь, — Рон не спрашивал, он утверждал. — Я знаю, что есть. — Есть, — бармен пожал плечами. — На набережной. Но там никого нет. Они приезжают раз в месяц, иногда реже. Сейчас их нет. Рон сжал нож, чувствуя, как ярость поднимается в груди. — Адрес. Бармен назвал. Улица, номер, район. Рон запомнил, кивнул, поднялся. — Если узнаешь, что они приехали, — он достал ещё несколько купюр, бросил на стойку, — дай знать. Я буду здесь. Бармен посмотрел на деньги, потом на него, и кивнул. — Как тебя звать? — Неважно, — Рон развернулся и вышел. Апартаменты на набережной оказались в одном из самых дорогих районов Парижа. Рон стоял напротив высокого здания с коваными балконами и смотрел наверх, на окна, за которыми, как он знал, жили они. Или не жили, а просто имели квартиру, которую использовали раз в месяц. Он стоял, сжимая в кармане нож, и чувствовал, как ненависть душит его. Он зашёл в подъезд, но его остановил консьерж — старый, лысый мужчина в синей форме, с лицом, которое видело всё и не верило никому. — Вам к кому? — спросил он, и в его голосе слышалось недоверие. — К Паркинсон, — рявкнул Рон. — Пэнси Паркинсон. Или Забини. Открывай. — Их нет, — консьерж покачал головой. — Они редко бывают. Месяц назад были, уехали. Когда вернутся — неизвестно. — Открой квартиру, — Рон шагнул к нему, и консьерж попятился. — Я хочу посмотреть. — Это невозможно, — мужчина поднял руку, и Рон увидел, как между его пальцами зажглась магия. — Вы не имеете права. Уходите, или я вызову охрану. Рон замер. Он мог бы ударить, мог бы заставить, но охрана — это авроры, а авроры — это то, от чего он бежал. Он развернулся, вылетел из подъезда, и снова оказался на улице, под дождём, который всё не прекращался. Он стоял, глядя на окна, и в его голове билась одна мысль: они здесь не живут. Они здесь только иногда. А значит, она не здесь. Её здесь нет. — Сука, — прошептал он, и в этом слове было всё. Вся его ярость, вся его ненависть, всё его бессилие. — Сука, сука, сука. Он вышел на набережную, сел в машину, уставился на руль. В кармане лежала карта, на которой он отметил Париж и поставил жирный крест. Город отпадал. Он потратил на него три дня, три дня, а еще несколько месяцев на подготовку всего, машины, оружия, изучения местности и плана, которые могли быть потрачены на что-то другое. Но он не жалел. Он знал: тактика была правильной. Он проверял города один за другим, и рано или поздно он наткнётся на след. Он достал карту, разложил на коленях. Париж был зачёркнут. Следующим шёл Лион. Потом Марсель. Потом — Ницца. Ницца была последней, и он даже не думал о ней всерьёз. Слишком далеко, слишком дорого, слишком солнечно для той, кто родилась в Лондоне. Он ошибался. Он не знал, что ошибался. Но он ошибался. Он завёл машину, выехал на трассу, и его «Фольксваген» покатил дальше, на юг, туда, где, как он надеялся, ждала его цель. Он не знал, что цель была ближе, чем он думал. Не знал, что она была в том самом городе, который он отметил последним. Он ехал, и его пальцы сжимали руль, и его губы шептали одно и то же: — Я найду тебя, Грейнджер. Я найду. В машине пахло бензином, потом и его собственной злобой. Он смотрел на дорогу, на серое небо, которое постепенно светлело, и думал о том, что сделает, когда найдёт её. Нож был под сиденьем, и он представлял, как его лезвие входит в её тело. В живот. В грудь. В горло. Он представлял её кровь, тёплую, липкую, которая будет течь по его пальцам. Он представлял её глаза, испуганные, умоляющие, такие же, как в последнюю ночь. И от этих картинок его член вставал, и он смеялся — дико, безумно, заглушая смехом шум мотора. — Я иду за тобой, Грейнджер, — прошептал он. — Я иду. Машина катилась по мокрой трассе, унося его на юг, туда, где, как он надеялся, он наконец найдёт её. Он не знал, что впереди его ждут недели поисков, месяцы разочарований, сотни километров дорог, которые приведут его к цели. Он не знал, что цель уже ждёт его, не зная о его приближении. Но он знал одно: он не остановится. Никогда. Он будет искать. Он будет убивать. Он будет мстить. И когда он найдёт её, она заплатит за всё. За каждый день унижения. За каждую слезу, которую она заставила его пролить. За каждый удар, который она заслужила. Она заплатит кровью, и он будет смотреть, как она умирает. И это будет самое прекрасное, что он видел в жизни. Он нажал на педаль газа, и машина рванула вперёд, унося его на юг, туда, где, как он надеялся, его ждала свобода. Он не знал, что его ждала только месть. И он был готов к ней.