Я научу тебя снова жить

Он ждал их возвращения восемь дней. Восемь дней, которые растянулись в вечность. Восемь дней, когда он жил в дешёвом мотеле на окраине, спал на продавленном матрасе, ел консервы прямо из банки и пил дешёвый виски, который жёг горло и заставлял мир расплываться в мутную пелену. Он почти не выходил из комнаты. Только по вечерам, когда темнело, он садился в свою развалюху и ехал к вилле «Белый ветер». Стоял у ворот, сжимая холодный металл, и смотрел на белые стены, на тёмные окна, на кипарисы, которые качались на ветру. И ждал. Иногда он представлял, как она выйдет. Как дверь откроется, и она появится на пороге — в длинном платье, с распущенными волосами, с той улыбкой, которую он ненавидел и хотел одновременно. Он представлял, как бросится к ней, схватит за горло, вдавит в стену. Как его нож войдёт в её тело. Как её кровь потечёт по его пальцам. Как она будет кричать, умолять, а он будет смотреть, как она умирает. И каждый раз, представляя это, он кончал прямо в штаны, сидя в машине, и ненавидел себя за это. Ненавидел её. Ненавидел всех. Он не знал, когда они вернутся. Могло пройти ещё неделя, две, месяц. Но он был готов ждать. Он был готов ждать сколько угодно, потому что знал: она вернётся. Она не могла не вернуться. Этот дом был её убежищем, её раем, её проклятым гнёздышком, где она пряталась от него, от правосудия, от заслуженного наказания. И когда она вернётся, он будет здесь. И тогда она заплатит. На восьмой день он приехал к вилле, как всегда, когда солнце уже село и город погрузился в сумерки. Он остановил машину в ста метрах от ворот, за рядом кипарисов, откуда открывался вид на подъездную аллею. Света в окнах не было. Дом был пуст. Он уже собирался уезжать, когда увидел фары. Машина — дорогая, чёрная, с затемнёнными стёклами — свернула на аллею и остановилась у ворот. Сердце забилось где-то в горле. Он пригнулся, наблюдая из темноты. Из машины вышли двое. Женщина и мужчина. Она — в светлом пальто, с короткой стрижкой, с той самой надменной осанкой, которую он запомнил ещё со школы. Пэнси Паркинсон. Он узнал её мгновенно. Мужчина — высокий, чернокожий, в дорогом костюме. Блейз Забини. Они о чём-то говорили, смеялись, и в руках у женщины была бутылка шампанского. Они не пошли в виллу. Они сели обратно в машину и выехали с аллеи. Рон завёл двигатель, выключил фары и поехал следом, держась на расстоянии. Чёрный автомобиль катил по набережной, потом свернул в сторону холмов, где стояли самые дорогие особняки. Рон сжимал руль, чувствуя, как сердце колотится где-то в горле. Они ехали к кому-то. К кому-то, кто жил здесь, в этом райском уголке, где дома стоят миллионы. К кому-то, кто, возможно, знал Гермиону. К кому-то, кто, возможно, прятал её. Машина остановилась у высоких кованых ворот. Из темноты выступил дом — огромный, белый, с колоннами и панорамными окнами, из которых лился тёплый свет. Рон остановился в сотне метров, заглушил двигатель, наблюдая. Пэнси и Блейз вышли из машины, прошли к воротам. Они не звонили, не стучали — просто подошли, и через секунду ворота открылись. Магический замок, который узнавал своих. Рон сжал кулаки. Он вышел из машины, крадучись, держась в тени кипарисов. Подошёл к забору, но перелезать не стал — защита была сильной, он чувствовал её. Вместо этого он обошёл дом, нашёл место, где можно было видеть, что происходит внутри. Огромное панорамное окно выходило на террасу, и свет изнутри падал на сад, на бассейн, на кованую мебель. Он прижался к стене, выглянул. Внутри было светло. Он видел гостиную — огромную, с камином, с ёлкой, которая всё ещё стояла в углу, сверкая огоньками. Пэнси и Блейз стояли у входа, и кто-то открывал им дверь. Рон не сразу понял, кто это был. Мужчина. Высокий, шире в плечах, чем он помнил. Светлые волосы, идеальная осанка. Он стоял в дверях, и на нём не было футболки — только джинсы, расстёгнутые на верхнюю пуговицу. Его торс был обнажён, и Рон увидел мышцы, рельефные, накачанные, татуировки, которые покрывали плечи и грудь. Драко Малфой. Он узнал его, хотя прошло много лет. Малфой изменился — из щуплого, надменного мальчишки превратился в мужчину, от которого веяло силой, властью, деньгами. Рон чувствовал это даже через стекло, даже на расстоянии. И ненавидел его за это. Он смотрел, как Малфой разговаривает с Пэнси и Блейзом, как они смеются, как Пэнси протягивает бутылку шампанского. Он не слышал слов, но видел, как Малфой берёт бутылку, как они проходят в гостиную. А потом он увидел её. Она появилась из коридора. В коротких шортах, в майке, которая облегала её тело так, что он видел каждую линию. Её волосы были растрёпаны, губы припухшие, на шее — тёмные пятна. Засосы. Он знал эти пятна. Он сам оставлял их на её теле, когда хотел, чтобы все знали: она его. Но теперь эти пятна оставил другой. Малфой. Она была не такой, как он помнил. Не той испуганной, сломленной женщиной, которая лежала на полу в луже крови и умоляла его остановиться. Она была другой. Её тело изменилось — бёдра стали полнее, грудь — выше, талия — тоньше. Она была… сочной. Живой. Счастливой. Он видел это по её улыбке, по тому, как она смотрела на Малфоя, по тому, как её рука легла на его руку, когда она села рядом. Она была красивой. Она была желанной. Она была чужой. Рон сжал кулаки так, что ногти впились в ладони. В груди закипала ярость, такая сильная, что он едва мог дышать. Она смеялась. Она смеялась, когда он гнил в своей конуре, когда пил дешёвое виски, чтобы забыть её лицо, когда трахал шлюх, которые были похожи на неё, но не были ею. Она смеялась, а он стоял здесь, в темноте, и смотрел, как она живёт своей новой жизнью. Жизнью, в которой не было места ему. Он смотрел, как Малфой гладит её ноги, как его пальцы скользят по её икрам, поднимаются выше, к коленям. Как она откидывается на спинку дивана, закрывает глаза, и на её лице появляется то самое выражение — расслабленное, довольное, сытое. Он знал это выражение. Она никогда не смотрела на него так. Никогда. Они пили шампанское. Пэнси что-то говорила, жестикулировала, и Гермиона смеялась. Малфой тоже смеялся, и его рука всё время была на её ногах. Он гладил её, сжимал, и она не отстранялась. Она прижималась к нему, положив ноги ему на колени, и это было так интимно, так… по-хозяйски, что у Рона темнело в глазах. Потом Пэнси и Блейз встали. Они попрощались, и Рон видел, как Гермиона обняла Пэнси, как они поцеловались в щёку. Как Малфой пожал руку Блейзу, как они вышли, и дверь закрылась. Рон остался стоять, вжавшись в стену, чувствуя, как его сердце колотится где-то в горле. Они ушли. Они ушли, а она осталась. С ним. С Малфоем. Рон знал, что ему нужно уходить. Что он ничего не может сделать сейчас, один, без оружия, без плана. Но он не мог оторвать взгляд. Он смотрел, как Малфой подходит к ней, как тянет её за руку, заставляя встать. Как она отступает, смеясь, как он движется за ней, неотступно, как хищник, загнавший добычу. Он смотрел, как она упирается спиной в стекло — в то самое огромное окно, за которым он стоял. Её лицо было близко, совсем близко, и он видел каждую её черту. Её глаза, её губы, её улыбку. Она не боялась. Она хотела этого. Он смотрел, как Малфой нависает над ней, как его руки скользят по её телу, снимают халат, который она накинула, когда ушли гости. Как она остаётся в одной майке и шортах, как его пальцы забираются под ткань, касаются её груди. Как она выгибается, закрывает глаза, и её губы приоткрываются в тихом стоне. Он смотрел, как Малфой целует её шею, оставляя новые засосы, как его рука скользит по её животу, опускается ниже, к краю шорт. У Рона встал. Он ненавидел себя за это. Ненавидел её. Ненавидел Малфоя. Он стоял, прижавшись к стене, и смотрел, как они занимаются любовью. Как Малфой подхватывает её под бёдра, приподнимает, и она обвивает его талию ногами. Как он входит в неё, и она запрокидывает голову, и её рот открывается в беззвучном крике. Как они двигаются вместе, быстро, жадно, и стекло, к которому прижата её спина, запотевает от их дыхания. Он смотрел, как Малфой разворачивает её, прижимает грудью к стеклу. Её лицо было напротив его лица. Её глаза были закрыты, её губы были приоткрыты, её волосы, собранные в небрежный пучок, давно растрепались и падали на плечи. Она была прекрасна. Она была чужой. Она была его. И она была его. Он смотрел, как Малфой входит в неё сзади, как его рука скручивает её волосы, оттягивая голову назад, как её тело выгибается, подставляя шею его губам. Как она шепчет что-то, и он ускоряется, и её крик — он почти слышал его сквозь стекло — разрывает тишину. Он смотрел, как они кончают вместе. Как она падает на него, тяжело дыша, как он обнимает её, прижимает к себе. Как он подхватывает её на руки и уносит в спальню. Свет в гостиной гаснет. Окна темнеют. Только где-то на втором этаже загорается мягкий свет, и на стекле появляются силуэты. Рон стоял в темноте, сжимая в кармане нож, и смотрел на этот свет. Его тело дрожало. Не от холода. От ярости. От ненависти. От желания убивать. — Сука, — прошептал он, и его голос был хриплым, чужим. — Сука, сука, сука. Он смотрел на дом, в котором она была счастлива. В котором она смеялась. В котором её трахал Малфой. Малфой, который был богатым, красивым, сильным. Который мог дать ей всё, что она хотела. Который мог защитить её. Который трахал её так, что она кричала. Он сжимал нож, и его рука тряслась. — Я убью тебя, — прошептал он. — Я убью тебя, Грейнджер. И его убью. И всех, кто встанет на моём пути. Он стоял, глядя на свет в окне, пока не начался рассвет. Потом развернулся, сел в машину, завёл двигатель. Он не знал, что будет делать дальше. Не знал, как проникнет в этот дом, как доберётся до неё. Но он знал одно: он не уедет. Он останется здесь. Будет ждать. Будет наблюдать. И когда она выйдет — одна, без защиты, без Малфоя, — он сделает то, что должен был сделать давно. Он выехал на трассу, и его «Фольксваген» покатил к мотелю. В зеркале заднего вида таяли огни города, и он смотрел на них, чувствуя, как внутри разгорается холодное, расчётливое пламя. Он не знал, что будет дальше. Но он знал, что не остановится. Никогда.