Я научу тебя снова жить

Два дня. Сорок восемь часов. Две тысячи восемьсот восемьдесят минут. Гермиона считала каждую секунду, каждое биение сердца, которое слышала через монитор, подключённый к телу Драко. Она сидела в кресле у его кровати, сжав его холодную руку в своей, и смотрела на его лицо — бледное, спокойное, чужое. Аппараты гудели, пищали, отсчитывая ритм его жизни, и каждый звук отдавался в её груди болью. В палате было тихо. Только мягкий свет ночника освещал белые стены, капельницы, провода, опутывающие его тело, и её саму — избитую, сломанную, но живую. Её ребра были зафиксированы повязками, каждое движение отдавалось тупой, ноющей болью. Левая рука была в гипсе — она сломала её, когда падала с лестницы. Лицо украшали синяки, губа была разбита, под глазом темнел огромный кровоподтёк. Но она не замечала боли. Она замечала только его. — Драко, — шептала она, поглаживая его пальцы. — Я здесь. Я рядом. Ты слышишь? Он не слышал. Врачи сказали, что он в коме. Что нож повредил лёгкое и задел позвоночник, что кровопотеря была огромной, что они сделали всё возможное, но теперь только время покажет, очнётся ли он. Они говорили это спокойно, профессионально, но Гермиона видела в их глазах сомнение. И это сомнение убивало её. Она не спала эти два дня. Каждый раз, когда её глаза закрывались, она видела его падающим на неё, видела нож, торчащий из спины, видела кровь, заливающую её руки. Она просыпалась с криком, и медсёстры приходили, успокаивали, предлагали снотворное, но она отказывалась. Она боялась, что если заснёт, то пропустит момент, когда он откроет глаза. Или когда его сердце остановится. В первый день приехали Пэнси и Блейз. Они ворвались в палату, когда Гермиона сидела, вжавшись в кресло, и смотрела на мониторы. Пэнси была бледнее обычного, её глаза были красными, и она, не говоря ни слова, бросилась к Гермионе, обняла её так крепко, что та зашипела от боли в рёбрах. — Прости, прости, — зашептала Пэнси, отстраняясь. — Боже, Гермиона, на тебя смотреть страшно. Что он с тобой сделал? — Неважно, — голос Гермионы был хриплым, срывающимся. — Драко... он... — Я знаю, — Пэнси взяла её за руку, сжала. — Мы знаем. Блейз всё узнал в больнице. Он... он будет жить. Он сильный. Он выкарабкается. — А если нет? — прошептала Гермиона, и слёзы, которые она сдерживала все эти часы, хлынули из глаз. — Если он не очнётся? Если я его потеряю? Пэнси, я не смогу... я не смогу без него. — Ты сможешь, — твёрдо сказала Пэнси, но её голос дрожал. — Но тебе не придётся. Он очнётся. Он обещал быть с тобой всегда. А Малфои держат слово. Блейз стоял у кровати, глядя на Драко. Его лицо было непроницаемым, но Гермиона видела, как дрожат его руки, когда он поправлял одеяло. — Мы нашли его, — сказал Блейз, не оборачиваясь. — Уизли. Он пытался пересечь границу с Италией. Авроры перехватили его сегодня утром. Гермиона замерла. В груди шевельнулось что-то — облегчение? Ненависть? Она не могла разобрать. — Как? — спросила она. — Я связался с авроратом, как только узнал, что случилось, — Блейз повернулся к ней, и в его глазах горел холодный, расчётливый огонь. — У меня есть связи. Они выставили кордоны на всех границах. Он был ранен, истекал кровью, не мог аппарировать. Его нашли в ста километрах отсюда, в какой-то деревне. Он пытался угнать машину, но местные вызвали полицию. — Он жив? — спросила Гермиона, и в её голосе не было сострадания. — Жив, — кивнул Блейз. — Но в очень плохом состоянии. Ему срочно сделали операцию. Сейчас он под охраной в больнице в Ницце. Как только его состояние стабилизируется, его экстрадируют в Англию. Там его ждёт суд. — Он убил Драко, — прошептала Гермиона. — Он пытался убить меня. — Нет, — Блейз покачал головой. — Драко жив. А Уизли будет сидеть в Азкабане до конца своих дней. За покушение на убийство, за изнасилование, за систематическое насилие. Я позабочусь об этом. У нас есть лучшие адвокаты. Он не выйдет. Гермиона кивнула, но её мысли были не о Роне. Она снова смотрела на Драко, на его бледное лицо, на закрытые глаза. — Теодор прилетает сегодня вечером, — сказала Пэнси, садясь рядом с ней. — Он был в Италии, но как узнал, сразу вылетел. Он будет здесь через несколько часов. — Ему не нужно было... — начала Гермиона, но Пэнси перебила. — Он твой друг. Он наш друг. Он будет здесь. Мы все будем здесь. Ты не одна, Гермиона. Помнишь? Ты никогда больше не будешь одна. Они сидели в палате до вечера, пока медсёстры не попросили их уйти. Гермиона осталась. Она не могла уйти. Не могла оставить его одного. — Я буду здесь, — сказала она, и в её голосе была такая решимость, что Пэнси не стала спорить. Она принесла ей плед, подушку, еду, которую Гермиона не трогала, и ушла, пообещав вернуться утром. Гермиона осталась одна. Она смотрела на Драко, на его спокойное, безмятежное лицо, и говорила с ним. Говорила часами, рассказывая о том, что было, что будет, о чём она мечтает. — Ты знаешь, — шептала она, поглаживая его руку, — я никогда не думала, что буду так счастлива. До встречи с тобой. Ты научил меня жить. Ты научил меня не бояться. Ты научил меня любить. По-настоящему. Без страха. Без оглядки. Она замолчала, вслушиваясь в писк мониторов. — Ты не можешь уйти, — продолжила она, и голос её дрогнул. — Ты обещал быть рядом. Ты обещал, что мы будем строить будущее вместе. Я хочу это будущее, Драко. Я хочу его с тобой. Я хочу проснуться завтра и увидеть твои глаза. Я хочу чувствовать твои руки на своей талии. Я хочу, чтобы ты снова называл меня «маленькая моя». Пожалуйста. Пожалуйста, вернись. Она замолчала, чувствуя, как слёзы текут по щекам. Она не вытирала их. Они падали на его руку, на простыни, на её сломанные пальцы. — Я люблю тебя, — прошептала она. — Я так тебя люблю. Ты не можешь умереть. Ты не можешь. Мониторы пищали ровно, размеренно. Его сердце билось. Он был жив. И это было главным. На второй день, ближе к полудню, в палате собрались все. Пэнси и Блейз пришли рано утром, принеся с собой свежие цветы, которые поставили на тумбочку. Теодор прилетел из Италии ночью и сейчас сидел в кресле у окна, глядя на Драко с выражением, которое Гермиона не могла прочитать — смесь гнева, боли и бессилия. — Я должен был быть здесь, — сказал он, когда Гермиона посмотрела на него. — Если бы я не уехал... — Ты не виноват, — перебила она. — Никто не виноват. Кроме него. Теодор кивнул, но его лицо оставалось напряжённым. — Его поймали? — спросил он у Блейза. — Да. Вчера. Он пытался бежать в Италию, но авроры перехватили его. Сейчас он в больнице под охраной. Как только ему станет лучше, его отправят в Англию. — Я хочу, чтобы он сгнил в Азкабане, — сказал Теодор, и в его голосе зазвенела сталь. — Я хочу, чтобы он мучился. Чтобы он знал, что такое боль. — Он будет, — Блейз положил руку ему на плечо. — Мы сделаем всё, чтобы он сидел там до конца жизни. Они замолчали, глядя на Драко. Гермиона сидела в кресле, держа его руку, и чувствовала, как её тело ноет от усталости, но она не могла закрыть глаза. Она боялась. — Гермиона, тебе нужно поесть, — сказала Пэнси, ставя перед ней тарелку с супом. — И поспать. Ты себя не бережёшь. — Я не могу, — ответила она, не отрывая взгляда от Драко. — Можешь, — твёрдо сказала Пэнси. — Если ты свалишься, кто будет рядом с ним? Медсёстры? Они хорошие, но они не ты. Ты нужна ему. Живая. Здоровая. Ешь. Гермиона посмотрела на тарелку. Суп был горячим, пахло курицей и зеленью. Она взяла ложку, заставила себя сделать глоток. Вкус был пустым, но она ела, потому что знала: Пэнси права. Она должна быть сильной. Ради него. Она съела половину, когда в дверь постучали. Все обернулись. Медсестра, молодая женщина с добрым лицом, заглянула в палату. — Мадам Грейнджер, — сказала она. — К вам посетитель. Говорит, что она мать месье Малфоя. В палате повисла тишина. Гермиона замерла с ложкой в руке. Сердце ухнуло куда-то вниз, и она почувствовала, как ладони становятся влажными. Нарцисса Малфой. Женщина, которая когда-то смотрела на неё с холодным презрением в Малфой-мэноре. Женщина, которая спасла Гарри в Запретном лесу. Женщина, которая была матерью человека, которого она любила больше жизни. — Пустите её, — сказала Гермиона, и голос её дрогнул. Медсестра кивнула и вышла. Через секунду в дверях появилась Нарцисса Малфой. Она была не такой, какой её помнила Гермиона. В школе Нарцисса казалась ей ледяной статуей — идеальная причёска, безупречная одежда, лицо, не выражающее ничего, кроме презрения. Сейчас она была другой. В дорогом чёрном пальто, с идеально уложенными светлыми волосами, она всё ещё выглядела как аристократка, но в её глазах, когда они упали на Драко, Гермиона увидела такую боль, что у неё сжалось сердце. Нарцисса не заметила никого, кроме сына. Она прошла через комнату, не глядя по сторонам, и опустилась на колени у его кровати. Её руки, тонкие, ухоженные, сжали его руку, и она прошептала: — Драко... мой мальчик... Гермиона смотрела на неё, и в груди разливалось что-то тёплое, болезненное. Она видела в Нарциссе мать. Мать, которая боится потерять своего ребёнка. Такую же, какой была бы любая женщина на её месте. — Мадам Малфой, — тихо сказала Пэнси, вставая. — Мы... мы оставим вас на минуту. Она кивнула Блейзу и Теодору, и они вышли, оставив Гермиону и Нарциссу наедине с Драко. Гермиона осталась сидеть в кресле, не зная, что делать. Ей хотелось встать, уйти, дать им пространство, но ноги не слушались. Она смотрела, как Нарцисса гладит волосы сына, как её плечи вздрагивают, как она пытается сдержать слёзы и не может. — Он жив, — сказала Гермиона, и голос её был тихим, хриплым. — Врачи говорят, что операция прошла успешно. Теперь всё зависит от него. Нарцисса подняла голову, и их взгляды встретились. В глазах Нарциссы Гермиона увидела то, чего не ожидала — не ненависть, не презрение, а боль. Глубокую, всепоглощающую боль, которая не знает границ. — Вы Гермиона, — сказала Нарцисса, и её голос был ровным, но в нём чувствовалась дрожь. — Та, о ком он мне рассказывал. Гермиона кивнула, не в силах вымолвить ни слова. — Он говорил о вас, — Нарцисса перевела взгляд на Драко, и её пальцы сжали его руку. — Он говорил, что встретил женщину, которая изменила его жизнь. Что он наконец-то нашёл то, что искал. Я никогда не видела его таким счастливым. — Я люблю его, — прошептала Гермиона, и слёзы снова потекли по её щекам. — Я так его люблю. Если бы не он... если бы он не закрыл меня собой... — Я знаю, — Нарцисса посмотрела на неё, и в её глазах мелькнуло что-то, что Гермиона не могла прочитать. — Мне сказали. Он спас вам жизнь. — Он спас меня, — выдохнула Гермиона. — Не только тогда. Он спас меня, когда я уже не верила, что могу быть счастливой. Он вытащил меня из тьмы. Он научил меня жить. Нарцисса молчала, глядя на неё. В комнате было тихо, только мониторы пищали, отсчитывая ритм сердца Драко. Гермиона чувствовала, как напряжение нарастает, как воздух становится плотным, почти осязаемым. Она ждала. Ждала слов, которые могли разрушить её или сделать сильнее. — Я знаю, кто вы, — сказала Нарцисса, и в её голосе не было вражды. — Я помню вас. По Хогвартсу. По Малфой-мэнору. Гермиона вздрогнула. Воспоминания нахлынули — холодный пол, запах крови, крик Беллатрисы, её палочка, направленная на неё. Она почувствовала, как её руки начинают дрожать. — Я помню, — сказала она, и голос её был тихим, но твёрдым. — Я помню тот день. Нарцисса опустила голову, и на её лице появилось выражение, которое Гермиона никогда не видела — стыд. — Я не остановила её, — прошептала Нарцисса. — Я знала, что она делает, и я не остановила её. Я смотрела, как она пытает вас, и ничего не сделала. — Вы спасли Гарри, — сказала Гермиона. — В Запретном лесу. Вы спасли его, когда могли бы предать. Вы рисковали своей жизнью ради мальчика, который не был вашим сыном. — Я сделала это ради Драко, — Нарцисса подняла голову, и в её глазах горел тот же огонь, который Гермиона видела в глазах её сына. — Я сделала это, чтобы спасти его. Я всегда делала всё, чтобы спасти его. — Я знаю, — Гермиона кивнула. — И я благодарна вам за это. Если бы не вы, Гарри бы погиб. И война могла закончиться иначе. Нарцисса смотрела на неё долго, очень долго. Потом её взгляд смягчился. — Он любит вас, — сказала она. — Я видела его таким только раз. Когда он был ребёнком, и мы подарили ему сову. Он был так счастлив. А потом... потом война, тьма, и он стал другим. Закрытым, холодным, потерянным. А теперь... теперь он снова стал тем мальчиком, которого я помню. Счастливым. Живым. Это благодаря вам. Гермиона покачала головой. — Это благодаря ему, — сказала она. — Он спас меня. Он дал мне надежду. Он научил меня, что я достойна любви. — Вы достойны, — твёрдо сказала Нарцисса, и в её голосе зазвенела та самая сталь, которую Гермиона помнила со школы. — Мой сын не стал бы любить женщину, которая этого не заслуживает. Она замолчала, потом протянула руку и накрыла ладонь Гермионы, лежащую на руке Драко. Её пальцы были холодными, но в этом прикосновении было что-то тёплое, почти материнское. — Спасибо вам, — сказала Нарцисса. — За то, что вы были рядом. За то, что вы любите его. За то, что вы сделали его счастливым. Гермиона смотрела на неё, и слёзы текли по её щекам, но это были слёзы облегчения, слёзы принятия. — Я всегда буду рядом, — прошептала она. — Всегда. Они сидели так, держась за руки, и смотрели на Драко. В комнате было тихо, только мониторы пищали, и где-то в коридоре слышались приглушённые голоса. — Расскажите мне о нём, — попросила Нарцисса, и в её голосе появилась мягкость, которой Гермиона никогда не слышала. — О том, каким он стал. О том, что он любит. О том, как вы живёте. Гермиона начала рассказывать. О том, как они встретились на свадьбе Пэнси. О том, как он сидел с ней на пляже, когда она плакала. О том, как он помог ей выкупить квартиру. О том, как он дарил ей цветы каждое утро. О том, как они украшали ёлку, как он учил её кататься на лыжах, как он называл её «маленькая моя» и смотрел на неё так, что у неё замирало сердце. Нарцисса слушала, и на её лице появлялась улыбка — редкая, тёплая, почти нежная. — Он всегда был таким, — сказала она, когда Гермиона замолчала. — Когда он был маленьким, он приносил мне цветы. Срывал в саду, самые красивые, и ставил в вазу у моей кровати. Он говорил, что я самая красивая мама на свете. — Он и сейчас так говорит, — улыбнулась Гермиона сквозь слёзы. — Он говорит, что я самая красивая женщина, которую он видел. Каждый день. — Он всегда был романтиком, — Нарцисса покачала головой. — Люциус этого не понимал. Он считал, что чувства — это слабость. Но Драко... он всегда чувствовал глубже, чем показывал. Он прятал это за маской холодности, но внутри он всегда был таким. Чутким, нежным, любящим. — Я знаю, — Гермиона посмотрела на Драко, на его бледное лицо, на закрытые глаза. — Я знаю его настоящего. И я люблю его таким. Нарцисса сжала её руку. — Он очнётся, — сказала она, и в её голосе была такая уверенность, что Гермиона поверила. — Он сильный. Он всегда был сильным. Он выкарабкается. — Я знаю, — прошептала Гермиона. — Он обещал. А Малфои держат слово. Нарцисса улыбнулась — впервые по-настоящему, открыто. — Держат, — сказала она. — Всегда. Они сидели так до вечера. Пэнси, Блейз и Теодор заходили, приносили чай, еду, но Гермиона почти не прикасалась к ней. Нарцисса тоже не ела. Она сидела в кресле, которое принесли для неё, и смотрела на сына, изредка перекидываясь словами с Гермионой. Они говорили о Драко, о его детстве, о его привычках, о том, что он любит и что ненавидит. Они говорили о Пэнси и Блейзе, о Теодоре, о том, как Драко нашёл в них друзей, когда весь мир отвернулся от него. Они говорили о будущем — о том, что будет, когда он очнётся. И в этих разговорах Гермиона чувствовала, как между ними возникает что-то новое — не дружба, нет, слишком многое было между ними, но что-то похожее на понимание. На принятие. На надежду. К вечеру Нарцисса задремала в кресле, утомлённая дорогой и переживаниями. Гермиона накрыла её пледом, который принесла Пэнси, и снова села рядом с Драко. Она смотрела на его лицо, на его руки, на его грудь, которая медленно поднималась и опускалась в такт дыханию, и чувствовала, как внутри неё разливается спокойствие. — Ты знаешь, — прошептала она, поглаживая его пальцы, — твоя мама рассказала мне, как ты в детстве боялся темноты. Как она ставила ночник в твоей комнате, и ты засыпал, только когда видел свет. Я тоже боялась темноты. Боялась, что он придёт. Боялась, что он найдёт меня. А потом ты появился. И темнота перестала быть страшной. Потому что ты был моим светом. Она замолчала, прислушиваясь к мониторам. — Ты мой свет, Драко, — прошептала она. — Мой свет, моя надежда, моя жизнь. Пожалуйста, вернись. Вернись ко мне. Я жду. Я всегда буду ждать. Ночь тянулась медленно. Гермиона не спала. Она сидела, держа его руку, и смотрела на мониторы, на его лицо, на его спокойное, безмятежное дыхание. Она говорила с ним — о прошлом, о настоящем, о будущем. Она рассказывала ему о том, как они встретят следующее Рождество, как поедут в Альпы, как она научится кататься на лыжах так же хорошо, как он. Она рассказывала ему о том, как они купят дом — может быть, тот самый, на холме, или другой, где будет сад и где можно будет посадить цветы. Она рассказывала ему о том, как они состарятся вместе, как будут сидеть на террасе и смотреть на море, как будут вспоминать эту ночь и смеяться над ней. — Ты только вернись, — шептала она, прижимая его руку к губам. — Вернись, и я сделаю всё, что ты захочешь. Я буду каждый день говорить, что люблю тебя. Я буду каждое утро просыпаться и улыбаться тебе. Я буду каждую ночь засыпать в твоих объятиях. Только вернись. Пожалуйста. На рассвете, когда за окном начало светать, а Нарцисса спала в кресле, укутанная в плед, Гермиона почувствовала движение. Лёгкое, едва уловимое — пальцы Драко сжали её руку. Она замерла, не дыша. Ей показалось? Она так устала, что могла всё выдумать? Но пальцы сжались снова. Сильнее. — Драко? — прошептала она, наклоняясь к нему. — Драко, ты слышишь меня? Его веки дрогнули. Один раз, другой. И потом — медленно, очень медленно, словно он пробивался сквозь толщу воды — они открылись. Серые глаза смотрели на неё. Мутные, усталые, но живые. — Маленькая... моя, — прошептал он, и голос его был слабым, хриплым, но это был его голос. — Драко! — закричала она, и слёзы хлынули из глаз. — Драко, ты очнулся! Ты меня слышишь? Ты очнулся! Она схватила его руку, прижала к своей щеке, целовала пальцы, его ладонь, его запястье. Она смеялась и плакала одновременно, и слова не шли, потому что в груди было так много чувств, что они разрывали её на части. — Ты... плачешь, — прошептал он, и его губы дрогнули в слабой улыбке. — Не надо... маленькая моя. Я здесь. — Я знаю, — рыдала она, склоняясь к нему, касаясь лбом его лба. — Я знаю. Ты вернулся. Ты вернулся ко мне. — Обещал... — прошептал он. — Малфои... держат слово. Она рассмеялась сквозь слёзы, и в этом смехе было всё — облегчение, радость, любовь. — Драко? — раздался голос Нарциссы, которая проснулась от её крика. Она вскочила с кресла, подбежала к кровати, и её руки, дрожащие, схватили его руку. — Драко, мой мальчик! Ты очнулся! — Мама, — он повернул голову, и его взгляд упал на неё. — Ты... приехала. — Конечно, приехала, — её голос дрожал, и слёзы, которые она сдерживала два дня, наконец, потекли по её щекам. — Как я могла не приехать? Ты мой сын. Мой единственный сын. Он смотрел на них — на мать и на женщину, которую любил, — и на его бледном, измученном лице появилась улыбка. Та самая улыбка, которую Гермиона знала наизусть — тёплая, нежная, полная любви. — Мои... любимые женщины, — прошептал он, и его глаза закрылись. — Драко! — вскрикнула Гермиона, но мониторы пищали ровно, и его дыхание было спокойным. Он просто заснул. Настоящим, здоровым сном. — Он спит, — сказала Нарцисса, и в её голосе была такая благодарность, что у Гермионы сжалось сердце. — Он просто спит. Он очнулся. Он будет жить. Гермиона смотрела на него, на его спокойное лицо, на его руку, которую она держала в своей, и чувствовала, как внутри неё разливается тепло. Она не знала, что будет дальше. Не знала, сколько времени займёт его восстановление. Не знала, как долго ей придётся ждать, пока он снова сможет обнять её. Но она знала одно: он жив. Он вернулся. И она будет рядом. Всегда. — Спасибо, — прошептала Нарцисса, и её рука накрыла их сплетённые пальцы. — Спасибо, что вы были рядом. Что вы не оставили его. — Я никогда не оставлю его, — ответила Гермиона, и в её голосе была такая сила, что Нарцисса улыбнулась сквозь слёзы. — Я знаю, — сказала она. — И я... я рада, что у него есть вы. Что у него есть та, кто любит его по-настоящему. Они сидели так, держась за руки, и смотрели на Драко. За окном вставало солнце, и его лучи падали на его лицо, освещая его золотистым светом. Гермиона смотрела на него, и в её сердце не было места страху. Только любовь. Только надежда. Только будущее. Она не знала, что ждёт их впереди. Не знала, как долго будет длиться суд над Роном, как будут складываться её отношения с Нарциссой, как они будут жить дальше. Но она знала одно: они справятся. Вместе. Потому что она больше не одна. Потому что у неё есть он. Потому что она научилась снова жить. — Драко, — прошептала она, касаясь губами его лба. — Я люблю тебя. И я буду рядом. Всегда. Его пальцы сжали её руку во сне, и она улыбнулась. Он слышал. Он всегда слышал. А за окном вставало новое утро. И оно было полно надежды.