Я научу тебя снова жить

Три дня. Семьдесят два часа. Четыре тысячи триста двадцать минут. Гермиона считала их с того момента, как Драко открыл глаза, прошептал «маленькая моя» и снова провалился в сон. Но это был уже не тот страшный, беспробудный сон комы, из которого она боялась, что он не вернётся. Это был обычный сон — глубокий, восстанавливающий, такой, после которого просыпаются с чувством голода и желанием жить. Она не отходила от него ни на шаг. Даже когда медсёстры просили её выйти, чтобы сменить повязки или провести процедуры, она ждала в коридоре, прижимаясь спиной к холодной стене и слушая, как за дверью пищат мониторы. Пэнси приносила ей еду, заставляла есть, но Гермиона почти не чувствовала вкуса. Она ела механически, чтобы не упасть в обморок, потому что знала: он нуждается в ней. Ей нужно быть сильной. Нарцисса тоже была здесь. Она приезжала каждый день, привозила с собой свежие цветы, которые ставила в вазу у кровати сына, и тихо сидела в кресле у окна, наблюдая за ним. В первые дни она почти не говорила — только смотрела, и в её взгляде была такая боль, что Гермиона чувствовала её кожей. Но на второй день, когда Драко проснулся уже более осознанно и смог выпить несколько глотков воды, Нарцисса впервые улыбнулась. И эта улыбка, редкая, почти нежная, заставила сердце Гермионы сжаться. — Ты меня напугал, — сказала Нарцисса, и её голос дрожал. — Ты меня очень напугал, Драко. — Прости, мама, — прошептал он, и его губы дрогнули в слабой улыбке. — Не хотел. — Дурак, — она наклонилась, поцеловала его в лоб, и в этом жесте было столько материнской любви, что Гермиона отвела взгляд, чувствуя, как к горлу подступает ком. Она знала, что у неё никогда не будет этого. Её родители жили где-то в Австралии, счастливые, не помнящие о том, что у них когда-то была дочь. Она сама лишила их себя, чтобы спасти. И теперь, глядя на Нарциссу, которая сидела у постели сына, гладила его руку и шептала слова утешения, Гермиона чувствовала острую, ноющую боль утраты. Боль, которую она привыкла прятать глубоко внутри, но которая никогда не проходила до конца. На третий день врачи провели полное обследование. Гермиона ждала в коридоре, сжимая в руках стакан с остывшим кофе, и слушала, как за дверью переговариваются голоса. Пэнси сидела рядом, держа её за руку, и её присутствие было единственным, что удерживало Гермиону от того, чтобы ворваться в палату и потребовать ответа немедленно. — Всё будет хорошо, — говорила Пэнси, и в её голосе была уверенность, которой Гермиона не чувствовала. — Он сильный. Он справится. — А если нет? — прошептала Гермиона. — Если он не сможет ходить? Если нож повредил позвоночник? Пэнси, я не смогу... я не смогу смотреть на него, если он... — Не думай об этом, — перебила Пэнси, и её пальцы сжались на руке подруги. — Думай о том, что он жив. Что он очнулся. Что он с тобой. Остальное... остальное мы решим. Вместе. Дверь открылась, и из палаты вышел лечащий врач — пожилой мужчина с седыми волосами и усталыми, но внимательными глазами. Он посмотрел на Гермиону, и на его лице появилась лёгкая улыбка. — Мадам Грейнджер, — сказал он. — Можете войти. У меня хорошие новости. Она вскочила, едва не опрокинув стул, и влетела в палату. Драко лежал на кровати, бледный, измождённый, но его глаза были открыты, и в них, когда он увидел её, зажёгся тот самый свет, который она знала наизусть. — Позвоночник не повреждён, — сказал врач, заходя следом. — Нож прошёл в миллиметре от спинного мозга. Ещё немного — и результат мог быть фатальным. Но сейчас, после всех проведённых процедур, мы можем с уверенностью сказать, что двигательные функции полностью сохранены. Ему нужно будет пройти курс реабилитации, восстановить мышцы, набраться сил, но ходить он будет. Бегать, прыгать, заниматься спортом — всё, что делал раньше. Гермиона почувствовала, как ноги подкашиваются. Она опустилась на стул рядом с кроватью, и слёзы, которые она сдерживала все эти дни, хлынули из глаз. — Слышишь? — прошептала она, беря его руку в свои. — Всё будет хорошо. Ты будешь ходить. Ты будешь бегать. Ты... — Маленькая моя, — перебил он, и его голос был слабым, но в нём слышалась та самая нотка, которая всегда появлялась, когда он хотел её успокоить. — Я же говорил... Малфои не сдаются. Она рассмеялась сквозь слёзы, наклонилась и поцеловала его в лоб, в щёку, в уголок губ. Он попытался приподнять руку, чтобы обнять её, но движение вышло слабым, и она сама взяла его ладонь, прижала к своей щеке. — Не двигайся, — сказала она. — Врачи сказали, тебе нужен покой. Никаких резких движений. Хотя бы неделю. — Неделю? — он поморщился. — Я не выдержу неделю лёжа. — Выдержишь, — твёрдо сказала она. — Я буду рядом. И не дам тебе делать глупости. Он хотел что-то ответить, но в этот момент в палату вошли Пэнси, Блейз и Теодор. Пэнси первой бросилась к кровати, едва не сбив с ног медсестру, которая поправляла капельницу. — Малфой! — закричала она, и в её голосе были слёзы и смех одновременно. — Ты живой! Ты, слизеринский хорек, ты живой! — Пэнси, — простонал Драко, но в его глазах зажглась улыбка. — Тише, у меня тут всё болит. — А я должна быть тихой? — она схватила его за руку, сжала. — Я два дня не спала, думала, ты окочуришься, а ты... ты... — Я жив, — сказал он, и его губы дрогнули в улыбке. — И не собираюсь умирать. У меня слишком много планов. Блейз подошёл к кровати, положил руку на плечо Пэнси, успокаивая её. Его лицо было спокойным, но Гермиона видела, как дрожат его пальцы, когда он касался друга. — Рад видеть тебя в сознании, — сказал Блейз, и в его голосе была глубокая, искренняя благодарность. — Ты нас всех напугал. — Я тоже рад себя видеть, — усмехнулся Драко, но усмешка вышла слабой, и он поморщился от боли. — Как там... Уизли? — Пойман, — ответил Теодор, стоявший у окна. Его лицо было серьёзным, но в глазах горел холодный, расчётливый огонь. — Сидит под охраной в той же больнице. Как только его состояние стабилизируется, его отправят в Англию. Суд будет скоро. — Хорошо, — Драко закрыл глаза на секунду, собираясь с силами. — Лучше бы я его добил. — Драко, — мягко сказала Нарцисса, сидевшая в кресле у окна. — Не говори так. Я не хочу, чтобы мой сын был убийцей. — Мама, он пытался убить Гермиону, — голос Драко стал твёрже, и в нём зазвенела сталь. — Он ворвался в наш дом, он избил её, он пытался... — он не договорил, но все поняли. — И он ответит за это, — сказала Нарцисса, и в её голосе была та же сталь. — Законом. Судом. Тюрьмой. Но не твоими руками. Ты не станешь убийцей из-за такого, как он. Гермиона сжала руку Драко, чувствуя, как его пальцы дрожат от напряжения. — Она права, — тихо сказала она. — Ты не должен был его убивать. Ты спас меня. Этого достаточно. — Недостаточно, — прошептал он, и его глаза, когда он смотрел на неё, были полны боли и ярости. — Он посмел прикоснуться к тебе. Он посмел... Я хотел убить его. Я хотел рвать его на части за то, что он сделал с тобой. — Я знаю, — она наклонилась, поцеловала его в лоб, чувствуя, как его лоб горячий, как бьётся пульс под её губами. — Но ты не убил. Ты остановился. Потому что ты не такой, как он. Ты лучше. Ты мой. Он посмотрел на неё, и в его глазах, наконец, появилось спокойствие. — Твой, — повторил он. — Всегда. Дни тянулись медленно, но в них было тепло. Гермиона почти не выходила из палаты. Она спала в кресле у кровати, просыпаясь каждый раз, когда он шевелился, чтобы поправить одеяло, дать воды, погладить по руке. Она кормила его с ложки, когда медсёстры приносили еду — лёгкие бульоны, пюре, кисели, всё, что разрешали врачи. Он ел с неохотой, морщился, но под её взглядом послушно открывал рот, и это зрелище — могущественный Драко Малфой, который покорно глотает детское питание, потому что она просит — заставляло её улыбаться. — Ты надо мной смеёшься, — сказал он однажды, когда она, с трудом сдерживая смех, поднесла к его губам ложку с овсяной кашей. — Ни капли, — ответила она, но глаза её смеялись. — Врёшь, — он попытался нахмуриться, но улыбка сорвалась с его губ. — Ты издеваешься надо мной, Грейнджер. — Я ухаживаю за тобой, Малфой, — она вытерла салфеткой уголок его рта, и её пальцы задержались на его щеке, гладя скулу. — Это называется забота. — Забота, — проворчал он, но в его голосе была теплота. — Я запомню. — Обязательно, — она наклонилась, поцеловала его в губы — легко, невесомо, боясь сделать больно. Он попытался приподнять голову, углубить поцелуй, но она мягко отстранилась. — Не двигайся. Тебе нельзя. — Ты меня мучаешь, — простонал он, и в его голосе появилась та самая хрипотца, которую она знала наизусть. — Я тебя лечу, — она провела пальцами по его волосам, убирая светлую прядь со лба. — И буду мучить, сколько понадобится. Пока ты не встанешь на ноги. — А потом? — спросил он, и в его глазах зажёгся знакомый огонь. — А потом, — она улыбнулась, — я продолжу. Потому что я люблю тебя мучить. Он хотел ответить, но в палату вошла медсестра, и разговор прервался. На четвёртый день, когда солнце уже клонилось к закату, окрашивая стены больницы в золотистые тона, Гермиона сидела в кресле, держа Драко за руку, и чувствовала, как напряжение последних дней начинает отпускать. Он спал — спокойно, ровно, без той страшной неподвижности, которая была в первые дни. Его лицо всё ещё было бледным, под глазами залегли тени, но дыхание было глубоким, а пульс — ровным. В дверь постучали. Тихо, почти неслышно, но Гермиона вздрогнула. Она обернулась и увидела медсестру, которая заглянула в палату с виноватым выражением лица. — Мадам Грейнджер, — сказала она. — Там... к вам пришли. Говорят, что они из Англии. Аврор Гарри Поттер. Гермиона замерла. Сердце ухнуло куда-то вниз, и она почувствовала, как ладони становятся влажными. Гарри. Гарри здесь. В этой больнице. В нескольких метрах от неё. Она посмотрела на Драко. Он спал, и его лицо было спокойным, безмятежным. Она не хотела будить его. Не хотела, чтобы он волновался. Не хотела, чтобы его давление подскочило, чтобы сердце забилось быстрее, чтобы он начал переживать за неё. — Я сейчас, — прошептала она, вставая и поправляя одеяло, которым укрыла его. Она вышла в коридор, закрыв за собой дверь, и прислонилась к стене, пытаясь унять дрожь в коленях. Пэнси, которая сидела на стуле в коридоре с чашкой кофе, подняла голову. — Гермиона? Что случилось? — Гарри пришёл, — сказала Гермиона, и её голос был глухим, чужим. Пэнси вскочила, кофе едва не выплеснулся из чашки. — Поттер? Зачем? — в её голосе зазвенела сталь. — Не знаю, — Гермиона посмотрела на дверь палаты, за которой спал Драко. — Я не хочу, чтобы он видел Драко. Не хочу, чтобы Драко волновался. — Я скажу ему, чтобы убирался, — Пэнси шагнула вперёд, но Гермиона остановила её. — Нет. Я сама. Я поговорю с ним. Только... останься здесь. Если Драко проснётся... скажи, что я вышла подышать. Не говори, что я с Гарри. Ему нельзя нервничать. Пэнси посмотрела на неё долгим, тяжёлым взглядом, потом кивнула. — Хорошо. Но если он посмеет тебя обидеть... — Не посмеет, — Гермиона покачала головой. — Он не такой. Он просто... он пришёл. Я должна выслушать. Она пошла по коридору, и каждый шаг давался ей с трудом. Ноги были ватными, в груди росло напряжение, и она чувствовала, как страх — старый, знакомый страх, который она думала, что похоронила навсегда — снова поднимается из глубины. Гарри стоял у окна в конце коридора. Он был в длинном чёрном пальто, с неизменными очками в круглой оправе, и его лицо, когда он увидел её, было бледным, осунувшимся. Он выглядел старше, чем в последний раз, когда она видела его — на свадьбе Пэнси, больше года назад. Тогда он был счастлив, улыбался, обнимал Джинни и детей. Сейчас в его глазах была боль. — Гермиона, — сказал он, делая шаг к ней. Она остановилась в нескольких метрах, не подходя ближе. — Гарри. — Я... я прилетел, как только узнал, — его голос дрожал. — Мне сказали, что Рон... что он сделал... и что Драко... — Драко жив, — перебила она, и её голос был холодным, ровным. — Он выкарабкается. В отличие от того, что могло бы случиться, если бы он не закрыл меня собой. Гарри вздрогнул, и на его лице появилось выражение, которое она не могла прочитать — боль, стыд, раскаяние. — Гермиона, я не знал... я не знал, что он способен на такое. Я знал, что он вспыльчивый, что он бывает грубым, но чтобы... — Чтобы он насиловал меня семь лет? — перебила она, и в её голосе зазвенела такая горечь, что Гарри отшатнулся. — Чтобы он избивал меня до полусмерти? Чтобы он чуть не убил меня в ту ночь, когда я сбежала? Ты не знал, Гарри. Вы все не знали. Потому что не хотели знать. — Я... я пытался помочь, — он провёл рукой по лицу, и она увидела, как дрожат его пальцы. — Я искал тебя. Я отправлял запросы, подключал международный отдел. Я думал, что ты просто... что ты ушла, потому что не выдержала давления славы. Я не думал... — Ты не думал, — повторила она, и в её голосе не было злости — только усталость. — Ты не думал, когда я приходила к тебе и пыталась сказать, что Рон меня бьёт. Ты сказал, что все мужики иногда бывают грубы. Ты сказал, что это нормально. Гарри побледнел. — Я... я не помню... — Ты не захотел помнить, — она посмотрела ему прямо в глаза, и в её взгляде было столько боли, что он не выдержал, отвёл глаза. — Я приходила к тебе. Я просила помощи. А ты сказал, что это нормально. Что Рон меня любит. Что мы просто притираемся друг к другу. — Гермиона, прости, — его голос сорвался. — Я был идиотом. Я не видел... я не хотел видеть. Я так привык, что Рон — мой друг, мой брат, что я не мог поверить, что он способен на такое. Я закрывал глаза на всё, что не вписывалось в эту картину. Я предал тебя. Я знаю. И я... я не прошу прощения. Я просто хочу, чтобы ты знала: я сожалею. Каждый день. Каждый раз, когда вижу Джинни, когда вижу детей, когда думаю о том, что ты могла бы быть счастлива, если бы мы... если бы я... — Если бы ты заметил, — закончила она, и в её голосе появилась горечь. — Если бы ты поверил. Если бы ты не был так ослеплён своей дружбой с ним. Она замолчала, и тишина повисла между ними, тяжёлая, почти осязаемая. — Что ты хочешь? — спросила она наконец. — Зачем ты пришёл? — Я хотел увидеть тебя, — сказал Гарри. — Узнать, как ты. И... я хотел поговорить о Роне. О том, что будет дальше. Он в больнице, под охраной. Как только ему станет лучше, его отправят в Англию. Будет суд. Я... я дам показания. Всё, что знаю. Всё, что видел. Всё, что не заметил тогда. — Твои показания не нужны, — она покачала головой. — Есть мои показания. Есть показания Пэнси, Блейза, Теодора. Есть медицинские заключения. Его посадят. Надолго. — Я знаю, — он кивнул. — Но я должен это сделать. Я должен... я хочу, чтобы он ответил. За всё. Гермиона смотрела на него, и в груди её боролись противоречивые чувства. Гнев. Обида. И где-то глубоко, на самом дне, что-то похожее на сострадание. Он тоже был жертвой. Жертвой лжи, в которую так хотел верить. — Гарри, — сказала она, и её голос смягчился. — Я не могу тебя простить. Не сейчас. Может быть, никогда. Слишком много боли, слишком много лет, слишком много слёз. Я просила помощи, а вы все отвернулись. Молли сказала, что я сама виновата. Ты сказал, что это нормально. Полумна сказала, что я ошибаюсь. Джинни видела мои синяки и молчала. Вы все... вы все сделали вид, что ничего не происходит. И я чуть не погибла. Гарри опустил голову, и она увидела, как по его щеке скатилась слеза. — Я не прошу простить, — сказал он, и его голос был глухим, разбитым. — Я просто хочу, чтобы ты знала: я буду жить с этим. С тем, что не спас тебя. С тем, что не поверил. С тем, что ты чуть не умерла, а я... я даже не знал. Она молчала, глядя на него. В коридоре было тихо, только где-то вдалеке слышались шаги медсестёр и приглушённые голоса. — Ты хотел увидеть Драко? — спросила она. Гарри поднял голову, и в его глазах мелькнуло удивление. — Я... я не знал, позволишь ли ты. — Я не позволю, — сказала она, и её голос стал твёрже. — Ему нельзя нервничать. Врачи сказали, любое волнение может вызвать осложнения. Если он увидит тебя... он начнёт злиться. Он будет переживать за меня. Он будет думать о том, что случилось. Я не могу этого допустить. — Я понимаю, — Гарри кивнул. — Я не буду настаивать. — Хорошо, — она отступила на шаг, давая понять, что разговор окончен. — Я рада, что ты пришёл. Но... я не хочу, чтобы ты приходил снова. Не сейчас. Может быть, когда-нибудь, когда всё уляжется, когда я смогу дышать свободно... но не сейчас. Сейчас я хочу быть только с ним. Я хочу забыть всё, что было. Я хочу жить той жизнью, которую он мне подарил. Гарри смотрел на неё, и в его глазах была такая боль, что у неё сжалось сердце. — Я понимаю, — повторил он. — Я не буду тебя тревожить. Но если ты захочешь... если тебе когда-нибудь понадобится помощь, я... — У меня есть помощь, — перебила она. — У меня есть Пэнси, Блейз, Теодор. И Драко. Он — моя семья. Они все — моя семья. Та, которую я выбрала сама. Гарри кивнул, и в этом кивну было всё — принятие, боль, надежда. — Береги себя, — сказал он, и его голос дрогнул. — Береги его. И... спасибо, что выслушала. Она не ответила. Просто стояла, глядя, как он разворачивается и идёт по коридору, такой знакомый, такой родной и такой чужой одновременно. Он остановился на секунду, обернулся, но она уже отвернулась и пошла обратно к палате. У двери её ждала Пэнси. Её лицо было напряжённым, в глазах горел тревожный огонь. — Всё в порядке? — спросила она, беря Гермиону за руку. — Всё хорошо, — ответила Гермиона, и в её голосе была усталость. — Он ушёл. И больше не придёт. — А если придёт? — Пэнси сжала её руку. — Тогда я попрошу охрану его не пускать, — Гермиона посмотрела на дверь палаты, за которой спал Драко. — Я не хочу, чтобы он волновался. Я не хочу, чтобы прошлое снова врывалось в нашу жизнь. Мы заслужили покой. — Заслужили, — согласилась Пэнси, и они обнялись, стоя в коридоре больницы, где пахло дезинфекцией и надеждой. Гермиона вошла в палату тихо, стараясь не шуметь. Драко спал, его лицо было спокойным, и только тонкая морщина между бровей выдавала, что даже во сне его что-то беспокоит. Она села в кресло, взяла его руку в свою и прижалась щекой к его ладони. Через несколько минут его пальцы дрогнули. — Ты вернулась, — прошептал он, не открывая глаз. — Вернулась, — она поцеловала его пальцы. — Спи. Всё хорошо. — Я слышал голоса, — его голос был сонным, но в нём слышалось беспокойство. — Кто-то приходил? Она помолчала, решая, сказать правду или нет. Но врать ему она не могла. Никогда. — Гарри, — сказала она. — Гарри Поттер. Он приехал из Англии. Хотел узнать, как ты. Как я. Драко открыл глаза. В них, когда он посмотрел на неё, было не удивление, а тревога. — Поттер? — его голос стал твёрже. — Зачем? Что он хотел? — Поговорить, — она погладила его по руке, успокаивая. — Он хотел извиниться. За то, что не поверил тогда. За то, что не помог. — И что ты ему сказала? — в его голосе появилась та самая сталь, которую она знала. — Сказала, что не могу его простить. Не сейчас. Может быть, никогда, — она посмотрела ему в глаза, и в её взгляде была такая искренность, что он замер. — И сказала, что не хочу, чтобы он видел тебя. Что тебе нельзя волноваться. Что я не пущу его в палату. Драко смотрел на неё долго, очень долго. Потом его рука, слабая, но настойчивая, сжала её пальцы. — Ты не пустила его ко мне, — сказал он, и в его голосе не было вопроса. — Не пустила, — она кивнула. — Ты нужен мне живой и здоровый. А не злой и взвинченный из-за того, что кто-то из моего прошлого пришёл извиняться. — Я бы не стал злиться, — начал он, но она перебила. — Стал бы. Я тебя знаю. Ты бы начал переживать, что мне больно, что мне тяжело, что я снова вспоминаю то, что хочу забыть. А тебе сейчас нельзя переживать. Врачи сказали — полный покой. Никаких стрессов. Никаких волнений. — Ты слишком много обо мне беспокоишься, — проворчал он, но в его голосе была теплота. — А ты слишком много обо мне беспокоился, когда закрыл меня собой, — она наклонилась и поцеловала его в лоб. — Так что мы квиты. Он хотел ответить, но его глаза снова начали закрываться. Силы покидали его, и она видела, как он борется со сном, не желая упускать ни секунды бодрствования. — Спи, — прошептала она, поглаживая его по волосам. — Я здесь. Я никуда не уйду. — Ты... ты не уйдёшь? — его голос был сонным, почти детским. — Никогда, — она поцеловала его в губы — легко, невесомо. — Спи, маленький мой. Он усмехнулся, услышав, как она передразнила его любимое обращение, и провалился в сон, оставив её руку в своей. Она сидела, глядя на него, и чувствовала, как внутри неё разливается спокойствие. Гарри ушёл. Прошлое, наконец, отпускало её. А впереди было только будущее. С ним. На пятый день после того, как Драко очнулся, врачи разрешили ему сидеть. Недолго, всего несколько минут, но это был первый шаг к возвращению к нормальной жизни. Гермиона, волнуясь, поправила подушки за его спиной, подложила ещё одну, чтобы ему было удобнее, и села рядом, готовая в любую секунду поддержать, если он начнёт заваливаться на бок. — Я не ребёнок, — проворчал он, но послушно откинулся на подушки, чувствуя, как слабость разливается по телу. — Знаю, — она поправила одеяло, укрывая его ноги. — Но я буду перестраховываться. Пока ты не встанешь на ноги, я буду нянчиться с тобой, как с младенцем. — Ты меня балуешь, — его губы дрогнули в улыбке. — Ты заслужил, — она взяла его руку, переплела свои пальцы с его. — Ты спас мне жизнь. — Я сделал то, что должен был, — он посмотрел на неё, и в его глазах была такая глубина, что у неё перехватило дыхание. — Я бы сделал это снова. Не задумываясь. — Я знаю, — она прижалась щекой к его ладони. — И поэтому я буду нянчиться с тобой. Пока ты не надоешь. — Я никогда не надоем, — он провёл большим пальцем по её скуле, и она закрыла глаза, чувствуя, как это прикосновение согревает её изнутри. — Ты будешь нянчиться со мной вечно. — Вечно — это долго, — она открыла глаза, и в них была улыбка. — Недостаточно долго, — ответил он. В палату вошла медсестра, чтобы проверить капельницу, и Гермиона отстранилась, но не отпустила его руку. Медсестра, молодая женщина с добрым лицом, улыбнулась, глядя на них. — Выздоравливайте, месье Малфой, — сказала она. — Ваша жена очень переживает. Гермиона хотела поправить, сказать, что она не жена, но слова застряли в горле. Она посмотрела на Драко, и он смотрел на неё с выражением, которое она не могла прочитать — в его глазах было что-то новое, что-то, от чего у неё забилось сердце. Медсестра вышла, и в палате снова стало тихо. — Жена, — повторил Драко, и в его голосе появилась та самая хрипотца, которая всегда появлялась, когда он говорил о чём-то важном. — Она ошиблась, — быстро сказала Гермиона, чувствуя, как щёки заливает краской. — Я не... — А я хочу, чтобы ты была, — перебил он, и его голос стал твёрдым, несмотря на слабость. — Я хочу, чтобы ты стала моей женой, Гермиона. Она замерла. Сердце пропустило удар, потом забилось где-то в горле, и она смотрела на него, не в силах вымолвить ни слова. — Я хотел сделать это красиво, — продолжил он, и каждое слово давалось ему с трудом. — Я планировал это ещё в Куршавеле. Думал, что сделаю предложение на Рождество. Но потом ты была так счастлива, что я не захотел... не захотел отвлекать тебя от того момента. А потом мы вернулись, и я думал, что сделаю это на берегу, там, где мы впервые... где я понял, что не могу без тебя. Он замолчал, собираясь с силами. Его дыхание стало тяжелее, и она видела, как ему трудно говорить, но он не останавливался. — У меня есть кольцо, — сказал он. — Оно дома. В моём кабинете, в ящике стола. Я выбрал его сам. Старинный рубин, в оправе из белого золота. Я хотел, чтобы оно было непохоже на то, что у тебя было. Чтобы ты забыла о том ублюдке навсегда. — Драко, — прошептала она, и слёзы уже текли по её щекам. — Я знаю, что у тебя был ужасный брак, — он сжал её руку, и его пальцы дрожали. — Я знаю, что тебе было больно, страшно, что ты боялась доверять. Я знаю, что я не идеален. Я был идиотом в школе, я был на стороне тех, кто причинял тебе боль. Но я изменился. Ты изменила меня. И я хочу, чтобы ты знала: я никогда, никогда не причиню тебе боль. Я буду защищать тебя, заботиться о тебе, любить тебя. Всю жизнь. Она плакала, не в силах остановиться. Слёзы текли по её щекам, падали на их сплетённые руки, и она не вытирала их. — Я хочу, чтобы ты стала моей женой, — сказал он, и в его голосе была такая сила, такая уверенность, что мир вокруг перестал существовать. — Я хочу, чтобы ты стала леди Малфой. Я хочу, чтобы мы были вместе. Всегда. Ты выйдешь за меня, Гермиона? Она смотрела на него, на его бледное, измождённое лицо, на его серые глаза, в которых горел такой свет, что у неё закружилась голова. Она вспомнила ту ночь на вокзале, когда он нашёл её, сломленную, разбитую, и не отпустил. Вспомнила, как он сидел с ней на пляже, когда она плакала. Как он помог ей выкупить квартиру. Как он дарил цветы каждое утро. Как он называл её «маленькая моя» и смотрел на неё так, что она верила, что достойна любви. Как он закрыл её собой, когда нож летел в неё. — Ты дурак, — прошептала она, и в её голосе были слёзы и смех. — Ты лежишь в больнице, с пробитым лёгким, с повреждённым позвоночником, ты едва можешь говорить, и ты делаешь мне предложение? — Я не хотел ждать, — он улыбнулся, и в этой улыбке было столько любви, что у неё разрывалось сердце. — Я ждал слишком долго. Я не хочу больше ждать. — Ты мог бы сделать это потом, когда встанешь на ноги, когда всё будет хорошо, когда... — Гермиона, — перебил он, и его голос стал твёрдым. — Просто ответь. Да или нет. Она посмотрела на него, на этого человека, который стал для неё всем. Который вытащил её из тьмы. Который научил её снова жить. Который любил её так, как никто не любил. — Да, — прошептала она, и слёзы хлынули с новой силой. — Да, Драко. Да. Конечно, да. Я согласна. Я всегда была согласна. Он выдохнул, и в его глазах зажёгся такой свет, что, казалось, он осветил всю палату. Он потянулся к ней, пытаясь приподняться, и она, забыв о запретах врачей, сама наклонилась, обхватила его лицо ладонями и поцеловала. Поцелуй был долгим, нежным, полным той любви, которая не нуждалась в словах. Она чувствовала, как его губы дрожат под её губами, как его руки, слабые, но такие родные, гладят её спину, притягивая ближе. Она целовала его, и в этом поцелуе было всё — обещание, надежда, будущее. — Я люблю тебя, — прошептала она, отрываясь от его губ. — Я люблю тебя, — ответил он, и его голос был хриплым, но счастливым. — Моя маленькая. Моя невеста. Она улыбнулась сквозь слёзы, и в эту секунду дверь палаты открылась. На пороге стояли Пэнси, Блейз и Теодор, и их лица, когда они увидели, как Гермиона целует Драко, а он, несмотря на все запреты, прижимает её к себе, выражали одновременно удивление, радость и облегчение. — Ну, — сказал Теодор, прислоняясь к косяку и скрещивая руки на груди. — Похоже, мы пропустили что-то важное. — Она согласилась! — выпалила Пэнси, и её голос сорвался на визг. — Я вижу по её лицу! Она согласилась! — Пэнси, — предостерегающе сказал Блейз, но она уже влетела в палату, едва не сбив с ног медсестру, которая шла проверять капельницу. — Ты согласилась? — закричала Пэнси, хватая Гермиону за руку. — Ты правда согласилась? Гермиона, смеясь и плача одновременно, кивнула. — Да, — сказала она. — Я согласилась. Пэнси завизжала так, что, наверное, её было слышно на всю больницу. Она бросилась обнимать Гермиону, и они закружились по палате, натыкаясь на стулья и тумбочки, пока Блейз не остановил их, обняв обеих. — Тише, — сказал он, но в его голосе была улыбка. — Вы разбудите весь этаж. — Пусть просыпаются! — Пэнси вытерла слёзы, которые текли по её щекам. — Моя лучшая подруга выходит замуж за этого слизеринского хорька! Это событие! — Спасибо за комплимент, — усмехнулся Драко, и в его глазах горело такое счастье, что Гермиона смотрела на него и не могла надышаться. Теодор подошёл к кровати, посмотрел на Драко долгим, внимательным взглядом, потом протянул руку. — Поздравляю, — сказал он, и в его голосе не было иронии — только искренняя радость. — Ты сделал правильный выбор. Она лучшая. — Я знаю, — Драко пожал его руку, и в этом рукопожатии было больше, чем в словах. — А ты, — Теодор повернулся к Гермионе, и на его лице появилась та самая лёгкая усмешка, которую она знала. — Ты уверена, что хочешь связать свою жизнь с этим человеком? Он же Малфой. Это на всю жизнь. — Уверена, — ответила она, и в её голосе не было сомнений. — На всю жизнь. В дверях появилась Нарцисса. Она стояла, глядя на эту картину — на сына, который лежал на кровати, улыбаясь, на Гермиону, которая держала его за руку, на их друзей, которые обнимались и смеялись. В её глазах стояли слёзы, но она не вытирала их. — Мама, — позвал Драко, и его голос был слабым, но счастливым. — Она согласилась. Нарцисса вошла в палату, подошла к кровати, и её рука, тонкая, аристократичная, легла на плечо Гермионы. — Я рада, — сказала она, и в её голосе было столько тепла, что Гермиона почувствовала, как сердце сжимается. — Я очень рада. Вы будете счастливы. Я знаю. Она наклонилась, поцеловала сына в лоб, потом повернулась к Гермионе и, к удивлению всех, обняла её. Крепко, по-матерински. — Добро пожаловать в семью, — прошептала Нарцисса ей на ухо. — Добро пожаловать домой. Гермиона закрыла глаза, чувствуя, как слёзы снова текут по щекам. Дом. У неё снова был дом. Не квартира, не убежище — дом. Семья. Любовь. — Спасибо, — прошептала она, и в этом слове было всё. Они стояли в палате, обнявшись, и за окном садилось солнце, окрашивая небо в розовые и золотые тона. Драко лежал на кровати, глядя на свою мать и на женщину, которую любил, и на его бледном, измученном лице была улыбка. Та самая улыбка, которая появлялась только для неё. — Маленькая моя, — позвал он, и Гермиона отстранилась от Нарциссы, подошла к нему, села на край кровати. — Я здесь, — она взяла его руку, переплела пальцы. — Я люблю тебя, — сказал он, и в его глазах был целый мир. — Я тоже, — ответила она, и наклонилась, чтобы поцеловать его. Поцелуй был нежным, долгим, и в нём было обещание. Обещание быть вместе. Всегда. — Ну, — сказал Теодор, когда они отстранились. — Теперь у нас есть свадьба, на которую нужно готовиться. И, надеюсь, на этот раз обойдётся без эксцессов. — Тео! — возмутилась Пэнси. — Не каркай! — Я не каркаю, я констатирую факт, — он усмехнулся. — Но если что, я всегда готов прийти на помощь. — Мы все готовы, — сказал Блейз, обнимая жену. — Мы семья. Гермиона смотрела на них — на Пэнси, которая вытирала слёзы и смеялась одновременно, на Блейза, который держал её за руку, на Теодора, который стоял у окна, скрестив руки на груди, и на Нарциссу, которая сидела в кресле и смотрела на сына с такой любовью, что у неё щемило сердце. Она смотрела на Драко, который держал её за руку и улыбался, и чувствовала, как внутри неё разливается тепло. — Мы семья, — повторила она, и в этом слове было всё. За окном темнело, зажигались огни Ниццы, и где-то вдалеке шумело море. А здесь, в этой маленькой палате, было всё, что ей было нужно. Любовь. Надежда. Будущее. Она наклонилась к Драко, коснулась губами его лба. — Спи, — прошептала она. — Завтра будет новый день. — Завтра мы начнём новую жизнь, — ответил он, и в его голосе была уверенность. — Новую жизнь, — повторила она, и улыбнулась. Завтра будет новый день. И она встретит его рядом с ним. Как всегда. Как обещала.