Я научу тебя снова жить

Три недели. Двадцать один день, которые Гермиона прожила в странном, тягучем ожидании. Каждое утро она просыпалась в его объятиях, чувствуя, как его руки, ставшие снова сильными, уверенными, обнимают её, прижимают к тёплому, родному телу. Каждый вечер они сидели на террасе, пили вино и смотрели, как солнце садится в море, и она пыталась не думать о том, что скоро всё это останется позади. Что ей придётся вернуться в Лондон. В город, где она была несчастна. В город, где её предали. В город, где её прошлое ждало её, чтобы снова вцепиться мёртвой хваткой. Драко чувствовал её напряжение. Он чувствовал, как она замирает по ночам, прислушиваясь к собственному дыханию, как её пальцы сжимаются на его руке, когда она видит новости о предстоящем суде. Он не говорил ничего — просто обнимал её крепче, целовал в макушку, в висок, в уголок губ, и она таяла в его руках, забывая о страхе. Но страх возвращался. Каждое утро. Каждый раз, когда она смотрела на календарь и видела отмеченную красным дату — 7 марта. День, когда всё должно было закончиться. Или начаться заново. — Ты справишься, — говорил он, когда она, проснувшись от очередного кошмара, сидела на кровати, обхватив колени руками, и смотрела в темноту. — Я буду рядом. Мы все будем рядом. — Я знаю, — отвечала она, и в её голосе была усталость. — Я просто... я боюсь увидеть его. Боюсь, что когда увижу, всё вернётся. Все эти годы. Вся боль. — Не вернётся, — он садился рядом, брал её за руку, и его пальцы, тёплые, сильные, переплетались с её. — Он больше не имеет над тобой власти. Ты свободна. Ты сильная. Ты — моя. — Твоя, — повторяла она, прижимаясь к нему, и постепенно страх отступал, таял в его объятиях, как снег под солнцем. За эти три недели они жили так, словно хотели надышаться друг другом перед долгой разлукой, хотя разлуки не было. Драко восстановился полностью — врач на последнем осмотре, который был через неделю после Дня святого Валентина, сказал, что он может возвращаться к нормальной жизни. Без ограничений. И Драко вернулся. К тренировкам в домашнем спортзале, который находился на первом этаже их дома — просторная комната с панорамными окнами, выходящими в сад, с зеркальными стенами, тяжёлыми гантелями, беговой дорожкой и боксёрской грушей, которую он повесил ещё год назад, но почти не использовал из-за постоянных командировок. Теперь он навёрстывал упущенное. Гермиона часто наблюдала за ним, сидя на скамье у окна, с чашкой чая в руках, и смотрела, как он работает с гантелями, как мышцы на его спине перекатываются под кожей, как капли пота стекают по позвоночнику, исчезая за поясом тренировочных штанов. Она смотрела, и её дыхание сбивалось, и она чувствовала, как её тело откликается на каждое его движение. — Ты смотришь, — говорил он, не оборачиваясь, и в его голосе была усмешка. — Смотрю, — отвечала она, не отводя взгляда. — Нравится? — Очень. Он откладывал гантели, подходил к ней, и его руки, влажные от пота, обвивали её талию, притягивая к себе. — Тогда, может, присоединишься? — шептал он, и его губы находили её шею, её ключицы, её губы. — У меня йога через час, — выдыхала она, чувствуя, как его пальцы скользят под край её майки. — Йога подождёт, — он подхватывал её на руки и уносил в спальню, и йога действительно ждала. Иногда до вечера. Она ходила на занятия с Пэнси — это стало их ритуалом, их временем, которое они проводили вдвоём, без мужчин, без дел, без забот. Они встречались в студии в старом городе, где пахло ладаном и эвкалиптом, где инструктор с удивительно спокойным голосом заставлял их вытягиваться в асанах, задерживать дыхание, отпускать мысли. Гермиона чувствовала, как напряжение, которое копилось в ней дни и ночи, уходит вместе с выдохом, как тело становится лёгким, почти невесомым. Но потом она возвращалась домой, видела календарь, и всё возвращалось. — Перестань себя накручивать, — сказала Пэнси, когда они после очередного занятия сидели в кафе, пили травяной чай и смотрели на море. — Ты сильная. Ты прошла через всё это. Суд — просто формальность. — А если нет? — Гермиона сжала чашку, чувствуя, как тепло разливается по пальцам. — Если его оправдают? Если Молли сможет что-то сделать? Если... — Если, если, если, — перебила Пэнси, и в её голосе появилась та самая сталь, которая всегда появлялась, когда она была решительна. — Послушай меня. У нас есть лучшие адвокаты в Европе. Есть твои показания. Есть показания целителей, которые зафиксировали твои травмы. Есть показания Блейза, который лечил тебя после того, как ты сбежала. Есть показания свидетелей, которые видели, как он ворвался в ваш дом. Есть нож с его отпечатками. Есть его признание, которое он дал в больнице, когда думал, что Драко умер. У нас есть всё, чтобы посадить его на пожизненное. И мы это сделаем. Гермиона смотрела на подругу, и в её глазах стояли слёзы. — Ты веришь? — прошептала она. — Я знаю, — ответила Пэнси, накрывая её руку своей. — И ты знаешь. Просто... дай себе время. Всё закончится. И ты будешь свободна. По-настоящему. Они сидели, глядя на море, и Гермиона чувствовала, как внутри неё, где-то глубоко, разгорается маленький, упрямый огонёк. Надежда. Она не давала ему погаснуть. Нарцисса приезжала в Ниццу каждые выходные. Она привозила с собой домашнюю выпечку, свежие цветы и ту тихую, спокойную заботу, которой Гермиона была лишена так долго. Они готовили вместе — это стало их ритуалом, их временем, которое они проводили вдвоём, пока Драко был в спортзале или на встречах. Гермиона резала овощи, Нарцисса колдовала над соусом, и они болтали — о пустяках, о планах, о будущем. — Ты знаешь, — сказала Нарцисса однажды, когда они пекли яблочный пирог по рецепту Гермионы, — я всегда хотела дочь. Когда Драко был маленьким, я мечтала, что у нас будет девочка. Чтобы наряжать её, учить её всему, что знаю сама. Но не сложилось. А теперь... — она посмотрела на Гермиону, и в её глазах было столько тепла, что у той перехватило дыхание, — теперь у меня есть ты. — Я... — начала Гермиона, но слова застряли в горле. — Я знаю, что случилось с твоими родителями, — тихо сказала Нарцисса, и её рука легла на руку Гермионы. — Драко рассказал мне. Я знаю, что ты сделала, чтобы спасти их. И я знаю, как тебе не хватало... матери. Я не хочу заменить её. Я просто хочу быть рядом. Если ты позволишь. Гермиона смотрела на неё, и слёзы текли по щекам. Она не вытирала их. Она чувствовала, как внутри неё, в том месте, где годами была пустота, начинает расти что-то тёплое, живое. — Я позволю, — прошептала она, и Нарцисса обняла её, прижимая к себе, и пахло от неё цветами и выпечкой, и Гермиона чувствовала, как её сердце, наконец, начинает заживать. Они говорили о Малфой-мэноре — о доме, где вырос Драко, о том, как Нарцисса планирует его обновить, чтобы он стал не напоминанием о тёмных временах, а местом, где будет жить новая семья. Они говорили о том, что Гермиона должна приехать, как только закончится суд, чтобы увидеть всё своими глазами. Они говорили о будущем — о свадьбе, о детях, о том, как будут проводить Рождество вместе. — Я хочу, чтобы ты была счастлива, — сказала Нарцисса, когда Гермиона уже собиралась уходить. — Вы оба. Вы заслужили это. — Мы будем, — ответила Гермиона, и в её голосе была уверенность. — Обязательно. Драко тоже готовился. Он встречался с адвокатами, которые прилетали из Лондона специально, чтобы обсудить детали. Он звонил, писал, договариваться — всё, чтобы суд прошёл идеально. Гермиона видела, как он устаёт, как напряжение сжимает его челюсть, когда он говорит с кем-то по телефону, как его пальцы сжимаются в кулаки, когда он читает очередные новости о Роне, который всё ещё находится в лондонской больнице под охраной, но уже достаточно окреп, чтобы предстать перед судом. — Ты не должен так переживать, — сказала она однажды вечером, когда они сидели на террасе, и он, вместо того чтобы смотреть на море, смотрел на телефон, ожидая звонка. — Я переживаю не за суд, — он отложил телефон, взял её за руку. — Я переживаю за тебя. Ты должна будешь снова пережить всё это. Рассказать. Вспомнить. А я... я не могу этого изменить. — Ты будешь рядом, — она сжала его пальцы. — И этого достаточно. Он поднёс её руку к губам, поцеловал каждый палец, задержался на кольце. — Я всегда буду рядом, — сказал он. — Всегда. За три дня до суда они вылетели в Лондон. Гермиона смотрела в иллюминатор, как Ницца становится маленькой, как море уходит назад, как внизу появляются облака, а потом — знакомая, серая, промозглая Англия. Сердце сжалось. Она не была здесь два года. Два года, которые изменили её жизнь. И теперь она возвращалась. Не как беглянка. Не как жертва. Как победительница. Драко сидел рядом, держа её за руку. Пэнси и Блейз — напротив, Теодор — в соседнем кресле. Они летели все вместе, и Гермиона чувствовала их поддержку, их тепло, их силу. Она была не одна. Она никогда больше не будет одна. Самолёт приземлился в аэропорту Хитроу в полдень. Лондон встретил их дождём — мелким, противным, который, казалось, пронизывал до костей. Гермиона стояла у трапа, кутаясь в пальто, и смотрела на серое небо, на мокрый асфальт, на знакомые очертания города, и внутри неё всё сжималось. — Ты как? — спросил Драко, обнимая её сзади. — Всё хорошо, — она откинулась на его грудь, чувствуя, как его тепло согревает её. — Просто... всё такое знакомое. И такое чужое. — Мы ненадолго, — он поцеловал её в висок. — Несколько дней. И потом — домой. — Домой, — повторила она, и это слово согрело её больше, чем любое пальто. Они остановились в отеле в Кенсингтоне — дорогом, тихом, где никто не задавал лишних вопросов. Гермиона не хотела возвращаться в Косой переулок, не хотела видеть места, где была несчастна. Драко понимал. Он выбрал этот отель специально — далеко от прошлого, близко к будущему. Они разместились, и Гермиона, уставшая после перелёта, легла на кровать, чувствуя, как её тело расслабляется. Драко лёг рядом, обнял её. — Отдохни, — сказал он. — Завтра важный день. — Я боюсь, — призналась она, и её голос дрогнул. — Не суда. Я боюсь увидеть их всех. Гарри, Джинни, Невилла, Полумну... Молли. Я боюсь, что когда увижу, всё вернётся. — Не вернётся, — он погладил её по волосам. — Ты не та, кем была. Ты сильная. Ты справилась. И ты не одна. Она закрыла глаза, чувствуя, как его рука гладит её по спине, как его дыхание становится ровным. Она заснула в его объятиях, и ей ничего не снилось. Здание магического суда Лондона находилось в самом центре магического Лондона, в месте, которое Гермиона знала с детства. Высокое, серое, с колоннами и огромными дверьми из тёмного дуба, оно выглядело внушительно и пугающе. Гермиона стояла у входа, глядя на эти двери, и чувствовала, как её сердце колотится где-то в городе. — Готова? — спросил Драко, беря её за руку. — Готова, — ответила она, и в её голосе была уверенность, которой она не чувствовала. Они вошли. Внутри было холодно, светло, пахло старым деревом и воском. Их встретил судебный пристав — высокий мужчина в мантии, с серьёзным лицом, — и проводил в зал заседаний. Гермиона шла, чувствуя, как её туфли стучат по каменному полу, как эхо разносится по коридору, как её пальцы сжимают руку Драко. Зал был почти полон. Скамьи для зрителей, которые располагались амфитеатром, были заполнены людьми — журналистами, зеваками, теми, кто пришёл посмотреть на скандал века. Но Гермиона не смотрела на них. Она смотрела на скамью подсудимых. Там, за стеклянной перегородкой, сидел Рон. Он изменился. Два месяца в больнице, операции, восстановление — всё это оставило след. Он был бледен, худ, под глазами залегли тени, и на его лице, когда он увидел её, появилось выражение, которое она не могла прочитать. Ненависть? Боль? Удивление? Она не знала. Но когда его взгляд упал на Драко, который шёл рядом с ней, держа её за руку, его лицо исказилось. — Ты, — прошипел он, и его голос, усиленный магией зала, разнёсся по помещению. — Ты живой. — Живой, — спокойно ответил Драко, не отпуская руки Гермионы. — И, как видишь, вполне здоров. — Как ты... как ты выжил? — Рон вскочил, его глаза горели бешенством. — Я же всадил нож тебе в спину! Ты должен был сдохнуть! — Тишина в зале! — рявкнул судья — пожилой волшебник с седой бородой и пронзительными глазами. — Подсудимый, сядьте! Рон сел, но его взгляд не отрывался от Драко. В этом взгляде была такая ненависть, что Гермиона почувствовала, как её руки начинают дрожать. — Не смотри на него, — прошептал Драко, ведя её к скамье для свидетелей. — Смотри на меня. Только на меня. Она посмотрела на него, и мир вокруг перестал существовать. Его глаза — серые, спокойные, полные любви — были её якорем, её опорой. Она смотрела на него и чувствовала, как страх отступает. Они сели на скамью, отведённую для свидетелей и их представителей. Рядом с ними расположились Пэнси, Блейз и Теодор. Гермиона чувствовала их присутствие, их тепло, их поддержку. Она была не одна. В зал начали входить другие. Гермиона увидела Гарри — он был бледен, осунувшись, и его глаза, когда он увидел её, наполнились слезами. Он хотел подойти, но она покачала головой, и он замер, опускаясь на скамью для свидетелей обвинения. Рядом с ним села Джинни — она была в длинном пальто, с рыжими волосами, собранными в хвост, и её лицо, когда она посмотрела на брата, было полно боли и гнева. Невилл и Полумна вошли следом — они держались за руки, и их лица были серьёзными, напряжёнными. А потом Гермиона увидела Молли. Она сидела на отдельной скамье, под охраной, и её лицо, когда она посмотрела на Гермиону, было полно такой ненависти, что у той перехватило дыхание. Молли постарела — её волосы стали совсем седыми, лицо покрылось морщинами, но глаза горели тем же огнём, который Гермиона помнила со школы. — Ты, — прошипела Молли, и её голос, хриплый, срывающийся, разнёсся по залу. — Ты разрушила мою семью! — Тишина! — снова рявкнул судья. — Миссис Уизли, вы будете иметь возможность высказаться на своём процессе. А сейчас — молчать! Молли замолчала, но её взгляд не отрывался от Гермионы. В этом взгляде была такая ненависть, что Гермиона почувствовала, как её руки становятся влажными. — Не смотри на неё, не надо, — прошептал Драко, и его пальцы сжались на её руке. — Смотри на меня. Она посмотрела на него, и снова мир сузился до его глаз, до его рук, до его присутствия. Судья открыл заседание. Голос его был ровным, спокойным, но в нём чувствовалась сталь. Он зачитал обвинения — покушение на убийство, изнасилование, систематическое физическое и психологическое насилие, незаконное проникновение в жилище, побег от правосудия. Каждое слово падало в тишину, как камень, и Гермиона чувствовала, как её тело напрягается, как каждое обвинение отдаётся в ней болью. — Слово предоставляется обвинению, — сказал судья. Прокурор, молодая женщина с острыми чертами лица и пронзительным взглядом, поднялась и начала излагать дело. Она говорила чётко, холодно, факты ложились на стол один за другим — показания Гермионы, показания целителей, показания свидетелей. Она вызвала первого свидетеля — врача, который лечил Гермиону в ту ночь, когда она сбежала из Лондона. — Доктор, — сказала она, — опишите состояние пациентки, когда она поступила к вам. — Сломанные рёбра, — начал врач, пожилой волшебник с усталыми глазами, — множественные гематомы по всему телу, следы удушения на шее, кровоподтёки на запястьях и бёдрах. Признаки неоднократных сексуальных насилий. Пациентка была в состоянии тяжёлого истощения, обезвоживания, психологического шока. Если бы помощь не была оказана вовремя, она могла умереть. В зале повисла тишина. Гермиона чувствовала, как взгляды всех присутствующих прикованы к ней. Она не смотрела на них. Она смотрела на Драко. — Вы можете подтвердить, — продолжал прокурор, — что эти травмы были нанесены неоднократно, на протяжении длительного времени? — Да, — ответил врач. — Характер травм свидетельствует о том, что они наносились систематически, на протяжении нескольких лет. — Благодарю, — прокурор кивнула. — У защиты есть вопросы? Адвокат Рона, пожилой мужчина в дорогой мантии, поднялся. — Доктор, — сказал он, — вы можете с уверенностью утверждать, что эти травмы были нанесены именно моим подзащитным? — Я могу утверждать, — ответил врач, — что травмы были нанесены в период, когда пациентка состояла в браке с вашим подзащитным. И что характер травм соответствует показаниям пациентки. — Но вы не были свидетелем нанесения этих травм? — Нет. — У меня всё, — адвокат сел. Прокурор вызвала следующего свидетеля — Блейза. Гермиона смотрела, как Блейз поднимается на трибуну, спокойный, уверенный, и начинает рассказывать о той ночи, когда Пэнси привезла к нему избитую, окровавленную Гермиону. Он говорил о сломанных рёбрах, о следах удушения, о том, как долго она восстанавливалась, о том, какие зелья он использовал, чтобы залечить её раны. — Вы можете подтвердить, — спросил прокурор, — что травмы, которые вы видели, были нанесены в результате систематического насилия? — Могу, — ответил Блейз. — Я практикующий целитель с двадцатилетним стажем. Я видел множество случаев домашнего насилия. Травмы мадам Грейнджер были одними из самых тяжёлых, с которыми я сталкивался. Адвокат Рона снова попытался оспорить показания, но Блейз стоял на своём, и его голос был твёрдым, непоколебимым. Когда Блейз вернулся на своё место, Пэнси сжала его руку, и Гермиона увидела, как слёзы блестят в глазах подруги. Следующей вызвали Гермиону. Она встала, чувствуя, как ноги становятся ватными. Драко сжал её руку, и она посмотрела на него. — Я с тобой, — сказал он. — Я здесь. Она кивнула и пошла к трибуне. Каждый шаг давался с трудом, но она шла. Она поднялась на возвышение, повернулась к залу, и её взгляд упал на Рона. Он смотрел на неё, и в его глазах была ненависть. Чистая, незамутнённая ненависть. — Мадам Грейнджер, — начал прокурор, и её голос был мягким, почти ласковым. — Расскажите, пожалуйста, суду, что с вами случилось. Гермиона смотрела на Рона, и перед её глазами вставали картины прошлого. Первая пощёчина, которую она списала на усталость. Первый синяк, который она скрыла под одеждой. Первый раз, когда он взял её силой, а она уговаривала себя, что это просто недоразумение. Семь лет ада. Семь лет страха. Семь лет боли. Она начала говорить. Голос её был тихим, но каждое слово падало в тишину, как камень. Она рассказывала о том, как всё начиналось. Как Рон становился всё более агрессивным. Как он бил её, когда злился, когда пил, когда просто хотел выместить на ком-то свою злость. Как он насиловал её, когда она отказывалась, когда была не готова, когда боялась. Как он контролировал её деньги, её время, её жизнь. Как он нашёл её противозачаточное зелье и избил её за то, что она не хотела рожать от него детей. Как он изнасиловал её в ту ночь, когда она решила сбежать. Как она бежала, окровавленная, сломленная, и упала в руки Пэнси. В зале было тихо. Только её голос нарушал тишину. Она не смотрела на Рона. Она смотрела на Драко, который сидел на скамье, сжимая кулаки, и в его глазах горела такая ярость, что она чувствовала её кожей. — Благодарю, мадам Грейнджер, — сказал прокурор, когда она замолчала. — У защиты есть вопросы? Адвокат Рона поднялся, и его голос был вкрадчивым, почти ласковым. — Мадам Грейнджер, — сказал он, — вы утверждаете, что мой подзащитный систематически вас избивал и насиловал на протяжении семи лет? — Да, — ответила она. — И при этом вы ни разу не обратились в аврорат? Не попросили помощи? — Я обращалась, — её голос стал твёрже. — Я говорила с Молли Уизли. Она сказала, что я сама виновата. Я говорила с Гарри Поттером. Он сказал, что все мужики иногда бывают грубы. Я говорила с Полумной Лавгуд. Она сказала, что я, наверное, ошибаюсь. Я пыталась получить помощь, но никто не хотел видеть правду. В зале поднялся шёпот. Гермиона увидела, как Гарри опустил голову, как Джинни закрыла лицо руками, как Полумна побледнела. — Но вы могли уйти, — продолжал адвокат. — Вы могли развестись. — Он угрожал убить меня, если я уйду, — ответила она. — И я верила. Потому что он уже пытался. — У меня всё, — адвокат сел, и Гермиона, пошатываясь, сошла с трибуны. Драко встретил её, обнял, прижал к себе. Она чувствовала, как его руки дрожат, как его дыхание сбивается. — Ты справилась, — прошептал он. — Ты самая сильная женщина, которую я знаю. — Я просто хочу, чтобы это закончилось, — ответила она, прижимаясь к нему. Следующими вызвали Пэнси, потом Теодора. Они рассказывали о том, как нашли Гермиону, как лечили, как она восстанавливалась. Потом вызвали Гарри. Он поднялся на трибуну, бледный, осунувшийся, и его голос, когда он начал говорить, дрожал. — Я знал Рона с детства, — сказал он. — Он был моим лучшим другом. Я считал его своим братом. Я не хотел верить, что он способен на такое. Я закрывал глаза на синяки, которые видел на Гермионе. Я отмахивался от её попыток рассказать правду. Я... я предал её. — Мистер Поттер, — перебил прокурор. — Вы даёте показания против своего друга. Что заставило вас изменить мнение? — Я увидел её в больнице, — ответил Гарри. — После того, как он чуть не убил её и Драко Малфоя. Я увидел, что он сделал. И я понял, что всё это время я был слеп. Джинни поднялась на трибуну следом. Её голос был тихим, но твёрдым. — Я видела синяки на шее Гермионы, — сказала она. — Я видела, как она вздрагивала, когда Рон входил в комнату. Я видела, как она боялась. И я ничего не сделала. Я думала, что это не моё дело. Я думала, что мама права. Я... я никогда себе этого не прощу. Невилл и Полумна дали показания о том, как Гермиона пыталась рассказать им правду, и как они не поверили. — Она спрашивала меня, меняются ли люди, — сказал Невилл. — А я... я не понял. — Вокруг неё летали серые птички, — добавила Полумна, и её голос был печальным. — Грустные мысли. Я видела их, но я сказала, что она ошибается. Я бросила её в тот момент, когда она больше всего нуждалась в помощи. Когда показания закончились, судья предоставил слово подсудимому. Рон поднялся, и его лицо, когда он смотрел на зал, было перекошено от ненависти. — Вы все, — заорал он, и его голос, усиленный магией, разнёсся по залу. — Вы все предали меня! Она — грязнокровка, которая не смогла родить мне ребёнка! Которая предохранялась за моей спиной! Которая сбежала с любовником! А вы... вы поверили ей! Вы, Поттер, который называл себя моим другом! Ты, Джинни, моя сестра! Вы все! — Подсудимый, — попытался остановить его судья, но Рон не слушал. — Она заслужила всё, что я с ней сделал! — орал он, и его лицо было красным, искажённым яростью. — Она заслужила, чтобы её били! Чтобы её насиловали! Она заслужила смерть! И этот... этот хорёк Малфой! Я должен был убить его! Я должен был... — Хватит! — рявкнул судья, и магия, вплетённая в его голос, заставила Рона замолчать. — Суд удаляется на совещание. Совещание длилось три часа. Гермиона сидела в коридоре, сжимая руку Драко, и чувствовала, как время тянется бесконечно. Пэнси сидела рядом, Блейз и Теодор — напротив. Они не говорили. Слова были не нужны. Джинни подошла первой. Она остановилась в нескольких шагах, и её лицо было мокрым от слёз. — Гермиона, — начала она, но Гермиона покачала головой. — Не надо, — сказала она, и её голос был усталым. — Я не могу. Не сейчас. — Я просто хочу... — Джинни шагнула ближе, но Пэнси встала между ними. — Она сказала — не надо, — отрезала Пэнси, и в её голосе была сталь. Джинни посмотрела на неё, потом на Гермиону, и её плечи опустились. — Я понимаю, — прошептала она и ушла. Гарри попытался подойти следом, но Гермиона подняла руку. — Пожалуйста, — сказала она. — Не сейчас. Может быть, когда-нибудь. Но не сейчас. Гарри замер, кивнул и отошёл. Невилл и Полумна, стоявшие в отдалении, не решились подойти. Когда судья вернулся, в зале снова стало тихо. Гермиона стояла рядом с Драко, и её сердце колотилось где-то в горле. — По делу № 47-93, — начал судья, и его голос был ровным, торжественным, — обвиняемый Рональд Билиус Уизли признаётся виновным по всем пунктам обвинения. Суд приговаривает его к пожизненному заключению в Азкабане без права на досрочное освобождение. Рон заорал. Он бил кулаками по стеклу, отделявшему его от зала, его лицо было перекошено от ярости. — Сука! — орал он. — Грязнокровка! Я убью тебя! Я убью тебя, когда выйду! Ты слышишь? Я убью тебя! И твоего хорька! И всех, кто тебя защищал! Охрана схватила его, скрутила, но он продолжал кричать, пока его уводили из зала. Его голос звучал даже сквозь закрытые двери. — Я убью тебя, Гермиона! Клянусь! Ты сдохнешь, тварь! Ты... Дверь закрылась, и голос затих. Судья повернулся к Молли. Та сидела на скамье, бледная, сжавшаяся, и её глаза, когда она смотрела на Гермиону, горели такой ненавистью, что, казалось, могли прожечь дыру. — Молли Уизли, — сказал судья, — вы признаётесь виновной в пособничестве преступнику, укрывательстве и препятствовании правосудию. Суд приговаривает вас к трём годам заключения в исправительном учреждении для магических преступников. — Три года? — закричала Молли, вскакивая. — За что? Я защищала своего сына! Я мать! Я имела право! А эта... эта грязнокровка! Она разрушила мою семью! Она... она... — Уведите её, — приказал судья. Охрана подхватила Молли, и она, вырываясь, кричала: — Я проклинаю тебя, Гермиона Грейнджер! Ты сдохнешь! Твои дети сдохнут! Вся твоя семья будет проклята! Слышишь? Проклята! Дверь закрылась, и её крик затих. Гермиона стояла, не в силах пошевелиться. В ушах всё ещё звучали крики, в голове пульсировало, и она чувствовала, как её тело начинает дрожать. — Гермиона? — Драко обнял её, и она почувствовала его тепло, его силу. — Всё кончено. Он больше никогда не причинит тебе боль. — Я... — начала она, но слова застряли в горле. Она рванулась, выбежала из зала, не чувствуя ног, не видя дороги. Она бежала по коридору, натыкаясь на стены, и когда увидела дверь туалета, влетела внутрь, упала на колени перед унитазом, и её вырвало. Жестко, судорожно, так, что в глазах потемнело, а лёгкие горели. Она сидела на холодном кафельном полу, трясясь всем телом, и не могла остановиться. Слёзы текли по её щекам, смешиваясь с остатками желчи, и она не вытирала их. — Гермиона! — дверь распахнулась, и в туалет влетела Пэнси. — Господи, ты... Она опустилась на колени рядом, обняла её, прижала к себе. — Всё хорошо, — шептала Пэнси, гладя её по спине. — Всё кончено. Он больше никогда не причинит тебе боль. — Я знаю, — прошептала Гермиона, и её голос был хриплым, срывающимся. — Я просто... я не ожидала... что будет так. — Это нормально, — Пэнси держала её, и её руки были тёплыми, надёжными. — Это просто реакция. На всё, что было. Дверь снова открылась, и вошёл Драко. Он опустился на колени рядом, и его руки, сильные, родные, обняли её, прижимая к себе. — Я здесь, — сказал он, и в его голосе была такая нежность, что она снова заплакала. — Я здесь, маленькая моя. Всё кончено. Она плакала в его объятиях, и он держал её, не отпуская. Пэнси стояла рядом, и её рука лежала на плече Гермионы. В дверях замерли Блейз и Теодор, не решаясь войти, но готовые поддержать в любую секунду. — Пойдём, — сказал Драко, когда слёзы иссякли. — Пойдём домой. — Домой, — повторила она, и это слово, наконец, согрело её. Он помог ей встать, и она, шатаясь, оперлась на его руку. Пэнси подхватила её с другой стороны, и они вышли из туалета, прошли по коридору, мимо людей, которые смотрели на них, но она не видела их лиц. Она видела только его. Только его руку, которая держала её так крепко, что никто не мог отнять. На выходе из здания суда их ждали журналисты. Камеры вспыхивали, голоса сливались в один неразборчивый гул. — Мисс Грейнджер! Как вы себя чувствуете? — Что вы скажете о приговоре? — Мисс Грейнджер! Прокомментируйте! Драко остановился, и его рука сжалась на её талии. — Никаких комментариев, — сказал он, и в его голосе была такая сталь, что журналисты отступили. Они сели в машину, и дверь закрылась, отсекая шум. Гермиона откинулась на сиденье, закрыла глаза. — Всё кончено, — прошептала она. — Всё кончено, — ответил он, целуя её в висок. — Теперь начинается новая жизнь. — Новая жизнь, — повторила она, и на её губах появилась слабая улыбка. В машине было тепло, и она чувствовала, как её тело расслабляется, как напряжение, которое копилось месяцами, наконец, отпускает. Она не знала, что её вырвало не просто от стресса. Она не знала, что внутри неё уже зарождается новая жизнь — маленькая, хрупкая, но такая желанная. Это откроется позже, через несколько недель, когда она, проснувшись утром, снова почувствует тошноту и поймёт, что её тело подаёт ей знак. Но сейчас она просто сидела, прижавшись к Драко, и чувствовала, как его рука гладит её по спине, как его дыхание согревает её кожу. — Я хочу домой, — сказала она. — Мы едем домой, — ответил он. — В Ниццу. К морю. — К морю, — повторила она, и улыбнулась. Машина тронулась, увозя их прочь от суда, от прошлого, от боли. Впереди было море. Впереди был дом. Впереди была жизнь.