Я научу тебя снова жить

Она проснулась от солнечного света, который пробивался сквозь кружевные занавески и ложился тёплыми, золотистыми бликами на белоснежное постельное бельё. Гермиона лежала, не открывая глаз, и впервые за долгое время чувствовала, как её тело наполняется не просто утренней истомой, а той особенной, почти детской радостью, которая бывает только в день, когда должно случиться чудо. Она слышала, как за окном щебечут птицы, как море тихо шумит внизу, как ветер играет с листвой апельсиновых деревьев в саду. Где-то вдалеке кричала чайка, и этот звук был таким знакомым, таким домашним, что она улыбнулась, ещё не открыв глаз. Сегодня. Сегодня она станет его женой. Она открыла глаза, и первое, что увидела, был потолок её спальни — белый, с изящной лепниной по краям, которую она так любила. В комнате было тихо, только где-то внизу слышались приглушённые голоса — Пэнси, наверное, уже приехала, и Нарцисса, и, возможно, Теодор с Блейзом. Шум предсвадебной суеты доносился снизу, но здесь, в спальне, было спокойно, почти священно. Она повернула голову и посмотрела на пустую подушку рядом. Драко не было — он спал в гостевой комнате, по традиции, которую установила Пэнси. «Жених и невеста не должны видеться накануне свадьбы», — сказала она тогда, и Гермиона, хоть и с трудом, согласилась. Но сейчас, в это утро, она чувствовала его отсутствие острее, чем когда-либо. Ей хотелось, чтобы он был рядом, чтобы обнял её, чтобы прошептал «доброе утро, маленькая моя». Но вместо этого она лежала одна, прислушиваясь к своему сердцу, которое колотилось где-то в горле. Она села на кровати, и шёлковая простыня соскользнула, открывая её плечи. На ней была та самая нежно-голубая пижама, которую Драко подарил ей на годовщину их первой встречи, — мягкая, струящаяся, она пахла лавандой и почему-то им. Гермиона прижала рукав к лицу, вдохнула этот запах и улыбнулась. Сегодня. Сегодня всё изменится. Она встала, и её босые ступни утонули в мягком ворсе ковра. Подошла к окну, раздвинула шторы, и солнечный свет залил комнату, ослепив её на мгновение. Море было бирюзовым, спокойным, как зеркало, и где-то у горизонта виднелись белые паруса яхт. Небо было чистым, без единого облачка, и воздух, даже сквозь стекло, казался прозрачным, хрустальным. Она провела пальцами по стеклу, чувствуя лёгкую прохладу, и прошептала: — Сегодня. В дверь постучали — три коротких, настойчивых стука, — и, не дожидаясь ответа, в спальню ворвалась Пэнси. На ней был шёлковый халат цвета фуксии, волосы были собраны в небрежный пучок, на лице — улыбка до ушей и никакой косметики. Она выглядела так, будто не спала всю ночь от волнения. — Проснулась, соня! — воскликнула она, подбегая к Гермионе и обнимая её так крепко, что та чуть не задохнулась. — Сегодня твой день! Ты выходишь замуж! За этого слизеринского хорька! Я не могу поверить! — Пэнси, — рассмеялась Гермиона, отстраняясь. — Ты меня задушишь. — Прости, прости, — Пэнси отпустила её, но глаза её продолжали сиять. — Я так волнуюсь, как будто сама выхожу замуж. Хотя нет, я уже выходила. Но это другое. Теперь ты. Моя подруга. Моя сестра. Она взяла Гермиону за руки, и её пальцы были тёплыми, чуть влажными от волнения. — Ты готова? — спросила Пэнси, и в её голосе вдруг появилась серьёзность. — Готова, — ответила Гермиона, и в её голосе не было сомнений. — Я никогда не была так готова. — Тогда идём. Нас ждёт завтрак. Нарцисса приготовила твои любимые круассаны, а Блейз привёз шампанское из Италии. Мы должны отметить это утро. Только женщины. Мужчины будут ждать внизу, в саду. Они спустились в гостиную, где уже сидели Нарцисса и — что было неожиданностью — мадам Клэр, владелица ателье, которая пришла лично проследить, чтобы платье сидело идеально. На столе, накрытом белоснежной скатертью, дымились круассаны, свежие фрукты, йогурты, сыры и маленькие пирожные. В хрустальной вазе стоял букет белых роз, перевязанный нежно-голубой лентой — таких же, как те, что будут украшать сад. — Доброе утро, дорогая, — сказала Нарцисса, поднимаясь и целуя Гермиону в щёку. Она была в элегантном кремовом платье, с идеальной укладкой и лёгким макияжем. От неё пахло жасмином и чем-то тёплым, домашним. — Ты выспалась? Волнуешься? — Немного, — призналась Гермиона, садясь за стол. — Но это хорошее волнение. — Так и должно быть, — Нарцисса налила ей чашку чая — чёрного, с бергамотом, как она любила. — Я в день своей свадьбы так волновалась, что разбила фамильный сервиз. Три чашки. — Три? — переспросила Пэнси, округляя глаза. — Три, — подтвердила Нарцисса с лёгкой улыбкой. — Люциус тогда сказал: «Это плохая примета». Но мы прожили вместе тридцать лет. Так что приметы — ерунда. Они завтракали, болтая о пустяках, смеясь над воспоминаниями Пэнси о её собственной свадьбе (она рассказывала, как Блейз чуть не уронил кольцо, и оно покатилось под скамейки, и все гости ползали по полу, пока Теодор не поймал его заклинанием). Гермиона слушала, улыбалась, но внутри неё росло странное, щемящее чувство. Что-то было не так. Что-то ускользало от её внимания. Она посмотрела в окно. Сад был уже украшен — гирлянды из живых цветов обвивали старый дуб, стулья с кремовыми бантами стояли ровными рядами, алтарь, увитый белыми розами и пионами, сиял в лучах утреннего солнца. Всё было идеально. Слишком идеально. — Пэнси, — спросила она, не отрывая взгляда от окна. — А где все гости? Я никого не вижу. — Они придут к церемонии, — ответила Пэнси, откусывая кусочек круассана. — Сейчас ещё рано. Ты же не хочешь, чтобы они видели тебя в пижаме? — Наверное, — сказала Гермиона, но чувство тревоги не проходило. После завтрака они поднялись в спальню, чтобы начать готовиться. Мадам Клэр уже развесила платье на манекене, и при виде его у Гермионы перехватило дыхание. Оно было таким же прекрасным, как в день примерки, — нежно-кремовое кружево, жемчужины, шёлк, который струился, как вода. Она подошла, провела пальцами по ткани, и та отозвалась лёгким теплом, словно живая. — Сейчас мы начнём, — сказала мадам Клэр, поправляя фату. — Сначала бельё, потом платье, потом причёска и макияж. У нас есть три часа. Гермиона села перед зеркалом, и Пэнси встала за её спиной, расчёсывая её волосы. Нарцисса сидела рядом, наблюдая, и в её глазах стояли слёзы. — Я всегда мечтала о дочери, — тихо сказала она. — Чтобы вот так сидеть с ней перед свадьбой, помогать готовиться. Спасибо тебе, Гермиона. За то, что ты есть. Гермиона посмотрела на неё в зеркало и улыбнулась. — Спасибо вам, — ответила она. — За то, что приняли меня. За то, что стали мне семьёй. Они начали собираться. Сначала — бельё: кружевное, нежно-кремовое, почти невесомое. Потом — чулки, такие же кружевные, с тонкими резинками. Потом — платье. Мадам Клэр затягивала шнуровку на спине, и Гермиона чувствовала, как ткань обнимает её тело, как вторая кожа. Пэнси поправляла кружево на плечах, Нарцисса прикалывала фату к тиаре. Всё было идеально. — Ты готова? — спросила Пэнси, отступая на шаг. Гермиона посмотрела на себя в зеркало. Из отражения на неё смотрела невеста. Счастливая, красивая, свободная. Но где-то глубоко внутри, в самой глубине души, шевелилось что-то липкое, холодное. Страх. Она не знала, чего именно боялась — может быть, того, что это счастье слишком хрупкое, слишком нереальное. Может быть, того, что оно может исчезнуть в любую секунду. — Готова, — сказала она, и голос её дрогнул. Они спустились вниз, и Пэнси повела её к саду. Вход в сад был украшен аркой из живых цветов, и когда Гермиона шагнула под неё, её сердце забилось быстрее. Солнце светило, птицы пели, море шумело внизу. Всё было прекрасно. Она шла по цветочной дорожке, усыпанной лепестками роз, и гости, которые уже сидели на стульях, оборачивались и смотрели на неё с улыбками. Она узнавала их лица — Пэнси, которая стояла у алтаря как подружка невесты, Блейз, который улыбался ей с первого ряда, Теодор, который смотрел на неё с лёгкой, одобрительной усмешкой, Нарцисса, которая вытирала слёзы кружевным платком. Все они были здесь. Все, кого она любила. И он. Драко стоял у алтаря, под старым дубом, и смотрел на неё. На нём был идеальный чёрный костюм, белая рубашка, и его глаза, когда он увидел её, загорелись таким светом, что у неё перехватило дыхание. Он был красив — безумно, почти болезненно красив. Его волосы были аккуратно уложены, но одна прядь, как всегда, падала на лоб, и она хотела подойти и поправить её. Его губы, которые она знала наизусть, были чуть приоткрыты, и она видела, как он сжимает кулаки, чтобы не броситься к ней навстречу. Она шла, и каждый шаг приближал её к нему. Музыка играла — струнный квартет, нежная, тягучая мелодия, которую они выбрали вместе. В воздухе пахло цветами, морем и чем-то сладким, праздничным. Она чувствовала, как её сердце колотится где-то в горле, как руки дрожат, как ноги становятся ватными. Но она шла. Она шла к нему. Она была уже почти у алтаря, когда заметила движение в толпе. Кто-то вставал с крайнего стула, кто-то шёл к ней. Она повернула голову, и её сердце остановилось. Молли Уизли. Она была в грязной, серой тюремной робе, которая висела на ней мешком, как на пугале. Её волосы, когда-то рыжие, теперь были тусклыми, с проседью, и падали на лицо спутанными, жирными прядями. Её лицо было бледным, осунувшимся, с глубокими морщинами и тёмными кругами под глазами. Но глаза — глаза горели. Они горели таким безумным, таким всепоглощающим огнём, что у Гермионы подкосились ноги. В этих глазах не было ничего, кроме ненависти. Чистой, незамутнённой, абсолютной ненависти. — Ты, — прошипела Молли, и её голос, хриплый, срывающийся, разнёсся по саду, перекрывая музыку. — Ты думала, что спрячешься? Думала, что я не приду? Гости замерли. Музыка оборвалась. Кто-то вскрикнул. Пэнси, стоявшая у алтаря, сделала шаг вперёд, но Блейз схватил её за руку, удерживая. Драко, который смотрел на Гермиону с любовью, вдруг напрягся, и его лицо стало бледным, как полотно. — Молли, — сказал он, и его голос был низким, предупреждающим. — Как вы… вы должны быть в Азкабане. — Азкабан? — Молли рассмеялась — дико, безумно, и этот смех эхом разнёсся по саду, пугая птиц. — Азкабан не удержит мать, которая пришла спасать своего сына. Вы все… вы все разрушили мою семью. Ты, — она ткнула пальцем в Драко, — этот слизеринский выродок. Ты, — она перевела взгляд на Пэнси, — стерва, которая прятала её. И ты, — она посмотрела на Гермиону, и в её глазах горела такая ненависть, что у той перехватило дыхание, — ты, грязнокровка, которая разрушила жизнь моего мальчика. — Молли, — Гермиона попыталась говорить спокойно, но её голос дрожал. — Пожалуйста, уйдите. Это не ваш день. Это мой день. Мой и Драко. — Твой день? — Молли шагнула ближе, и гости расступались перед ней, как море перед пророком. — Ты не заслуживаешь никакого дня. Ты не заслуживаешь счастья. Ты не заслуживаешь жизни. Она вытянула руку, и из воздуха, из ниоткуда, материализовался кинжал. Длинный, с чёрной рукоятью и лезвием, которое светилось тусклым, зловещим серебром. Он висел в воздухе, медленно вращаясь, и Гермиона смотрела на него, и в голове билась одна мысль: это конец. — Нет! — закричал Драко, бросаясь к ней, но расстояние между ними было слишком большим. Он бежал, но словно сквозь воду, словно время замедлилось. — Авада Кедавра! — закричала Молли, но зелёная вспышка, вырвавшаяся из её пальцев, пролетела мимо, ударив в дуб. Кора задымилась, и ветки с треском упали на землю. — Ты промахнулась, — прошептала Гермиона, пятясь назад. — Я не промахиваюсь, — усмехнулась Молли, и её рука сжалась на рукояти кинжала, который вдруг оказался в её ладони. — Я хочу чувствовать, как твоя кровь течёт по моим пальцам. Она бросилась вперёд, и Гермиона не успела отступить. Лезвие вошло в её живот — мягко, почти безболезненно сначала, а потом боль пришла. Жгучая, рвущая, невыносимая. Она почувствовала, как холодная сталь пронзает её тело, как лёгкие горят, как в глазах темнеет. Она упала на колени, и её белое платье мгновенно пропиталось кровью — тёмной, густой, почти чёрной. Кровь текла по кружеву, по жемчужинам, по её пальцам, когда она прижала руки к животу, пытаясь удержать то, что уже нельзя было удержать. — Гермиона! — закричал Драко, и этот крик разорвал тишину. Он упал рядом с ней на колени, его руки, дрожащие, схватили её за плечи, притянули к себе. — Нет, нет, нет, нет! Гермиона, смотри на меня! Смотри на меня! Она смотрела на него. Его лицо было белым, как мел, его глаза были полны ужаса, и слёзы текли по его щекам. Он был таким красивым. Таким родным. — Драко, — прошептала она, и кровь выступила у неё на губах. — Драко… — Не говори ничего, — он прижимал её к себе, и его руки были в её крови, в её крови, которая заливала его костюм, его рубашку, его сердце. — Врача! Вызовите врача! Пожалуйста! Гости кричали. Пэнси рыдала, уткнувшись в плечо Блейза, который держал её, но сам был бледен, как смерть. Теодор стоял, сжимая кулаки, и его лицо было перекошено от ярости и бессилия. Нарцисса упала на стул, закрыв лицо руками. А Молли стояла над ними, смотрела, как Гермиона умирает, и улыбалась. Её улыбка была страшной — в ней не было радости, только безумие, только торжество разрушения. — Теперь ты не выйдешь за него, — прошептала она. — Ты не будешь счастлива. Ты сдохнешь, грязнокровка. Сдохнешь на его руках. — Уберите её! — закричал Драко, и его голос был полон такой ненависти, что гости отшатнулись. — Уберите эту тварь! Но никто не двигался. Все смотрели на Гермиону, которая лежала на руках у Драко, истекая кровью. — Драко, — прошептала она, и её голос был слабым, едва слышным. — Я люблю тебя. — Не говори так, — он целовал её лицо, её лоб, её губы, и его слёзы падали на её щёки, смешиваясь с её кровью. — Ты не умрёшь. Ты не можешь умереть. Ты обещала. Ты обещала быть со мной всегда. — Я помню, — она попыталась улыбнуться, но улыбка вышла слабой, умирающей. — Прости… я не хотела… — Не извиняйся, — он тряс её, словно пытался удержать её душу в теле. — Держись, пожалуйста. Ради меня. Ради нас. Она чувствовала, как жизнь утекает из неё вместе с кровью. Как холод поднимается от ног к груди, как сердце бьётся всё реже, всё тише. Она смотрела на него, на его лицо, и пыталась запомнить каждую чёрточку. Его глаза. Его губы. Его руки, которые держали её так крепко, словно он мог удержать её в этом мире одной только силой любви. — Там, — прошептала она. — Я буду ждать тебя… там. — Не говори так, — он рыдал, и его голос срывался. — Не говори «там». Ты будешь здесь. Со мной. Всегда. Она хотела ответить, но слова застряли в горле. В глазах темнело, и последнее, что она увидела, были его глаза — серые, полные боли, любви и отчаяния. А потом мир исчез. Она умерла. Но смерть не была концом. Она чувствовала, как её душа отделяется от тела — медленно, неохотно, словно привязанная к нему невидимыми нитями. Она парила над садом, и видела всё сверху. Видела Драко, который сидел на коленях в луже крови, прижимая к себе её безжизненное тело. Видела, как он кричит, но не слышала его крика — только видела его рот, открытый в беззвучном вопле. Видела, как Пэнси упала на колени рядом с ним, как Блейз пытался оттащить её, но она не поддавалась. Видела, как Теодор схватил Молли за горло и швырнул на землю, и как она смеялась, даже лёжа в грязи, смеялась безумным, победным смехом. Видела, как Нарцисса стояла, прижав руки к лицу, и её плечи вздрагивали. Всё это было так далеко и так близко одновременно. Она хотела крикнуть: «Я здесь! Я здесь, смотрите на меня!», но не могла. У неё не было голоса. Не было тела. Была только лёгкость, пустота и странное, щемящее спокойствие. Она парила над садом, над морем, над Ниццей, и видела, как солнце садится за горизонт, окрашивая небо в кроваво-красные тона. И в этом красном небе она увидела его — Драко, который стоял на берегу, смотрел на море, и его лицо было спокойным, почти безмятежным. Он не видел её, но она видела его. — Я люблю тебя, — прошептала она, и слова растворились в воздухе, не долетев до него. А потом она услышала голос. Далекий, сначала едва различимый, но с каждой секундой всё более отчётливый. Голос, который она знала лучше любого другого. — Гермиона… проснись… Гермиона, ты слышишь меня? Это был Драко. Но не тот Драко, который лежал внизу, в саду, прижимая к себе её мёртвое тело. А другой. Более далёкий, более взволнованный. — Пожалуйста, маленькая моя, проснись. Ты кричишь во сне. Проснись. Она чувствовала, как чьи-то руки трясут её за плечи, как чьи-то губы касаются её лба. Тепло. Живое тепло. Она рванулась к этому теплу, к этому голосу, и вдруг мир вокруг неё рухнул — сад исчез, море исчезло, кровь исчезла. Осталась только темнота. А потом — свет. Она открыла глаза. Потолок её спальни. Белый, с лепниной по краям. Лунный свет, падающий из окна, серебрил простыни. И его лицо — Драко, склонившийся над ней, с растрёпанными волосами, в пижамных штанах и футболке, с красными, полными ужаса глазами. — Гермиона! — выдохнул он, и его голос дрожал. — Слава Мерлину, ты очнулась. Она смотрела на него, не понимая. Сердце колотилось где-то в горле, лёгкие горели, и она чувствовала, как по щекам текут слёзы. Она провела рукой по животу — там было чисто, сухо, не было ни крови, ни раны. Только мягкая ткань пижамы. — Драко? — прошептала она, и её голос был хриплым, чужим. — Что… что случилось? — Ты кричала, — он обнял её, прижал к себе, и она чувствовала, как его сердце колотится где-то в горле. — Ты кричала так, что я услышал через весь дом. Я прибежал, а ты… ты металась по кровати, звала меня, и по твоим щекам текли слёзы. Я не мог тебя разбудить. Ты была… ты была там. В своём кошмаре. Она смотрела на него, и воспоминания нахлынули — сад, цветы, алтарь, Молли в тюремной робе, кинжал, боль, кровь. И смерть. Она умерла. Она была мертва. Но теперь она жива. — Это был сон, — прошептала она, и слёзы потекли с новой силой. — Это был просто сон. — Да, — он гладил её по спине, по волосам, и его руки дрожали. — Просто сон. Ты здесь. Ты жива. Ты со мной. — Он был таким реальным, — она прижималась к нему, чувствуя, как его тепло согревает её, как его дыхание успокаивает. — Я видела Молли. Она вышла из толпы гостей, в тюремной робе. У неё был кинжал. Она… она ударила меня. Я чувствовала, как лезвие входит в живот. Как кровь течёт. Я умирала, Драко. Я умерла на твоих руках. — Это был сон, — повторил он, и его голос был твёрдым, хотя в глазах стояли слёзы. — Молли в Азкабане. Она не выйдет. Никогда. Её никто не выпустит. Ты в безопасности. Мы в безопасности. — А если она выйдет? — прошептала Гермиона, поднимая голову и глядя ему в глаза. — Если она найдёт способ? — Не найдёт, — он взял её лицо в ладони, и его пальцы были тёплыми, надёжными. — Я не позволю. Никто не позволит. У нас есть лучшие адвокаты, лучшая охрана. Мы будем защищены. Ты будешь защищена. Я клянусь тебе. Она смотрела на него, и постепенно страх, который сжимал её сердце, начал отпускать. Она дышала. Она была жива. Она была в его объятиях. — Я так испугалась, — прошептала она. — Я думала, что не успею сказать тебе, как сильно я тебя люблю. — Ты говоришь мне это каждый день, — он поцеловал её в лоб. — И я знаю. Я всегда знаю. — Но сегодня… во сне… я шла к алтарю. Всё было идеально. Солнце, цветы, гости. Ты стоял у дуба и смотрел на меня. А потом… потом пришла она. — Это был просто сон, — он обнял её крепче, и она уткнулась носом в его грудь, вдыхая знакомый запах. — Завтра мы проснёмся, и будет настоящая свадьба. И ничего плохого не случится. — Ты останешься со мной? — спросила она, и в её голосе была такая уязвимость, что он сжал её ещё сильнее. — Я никуда не уйду, — сказал он. — К чёрту традиции. Я буду рядом с тобой всю ночь. И завтра, когда ты проснёшься, я буду рядом. И в день свадьбы я буду рядом. Всегда. Она закрыла глаза, чувствуя, как его рука гладит её по спине, как его дыхание выравнивается в такт её дыханию. Страх отступал, сменяясь тихим, щемящим спокойствием. — Расскажи мне что-нибудь, — попросила она. — Что-нибудь хорошее. Чтобы я забыла этот сон. Он помолчал, потом начал говорить. Его голос был низким, успокаивающим, как море за окном. — Помнишь, как мы впервые поцеловались? На вокзале, когда ты пыталась сбежать в Амстердам. Ты была в том лавандовом платье, с растрёпанными волосами, и в твоих глазах был такой ужас, что я испугался, что ты исчезнешь. А потом я поцеловал тебя, и ты… ты замерла. А потом ответила. И я понял, что пропал. Что ты — моя жизнь. Она улыбнулась, вспоминая. Тот день. Страх. Отчаяние. И его губы на своих губах. — А помнишь, как мы украшали ёлку? — продолжил он. — Ты заставила меня вешать гирлянды, хотя я понятия не имел, как это делается. А потом ты полезла на стремянку, и я подхватил тебя за талию, и ты рассмеялась. Я тогда подумал, что хочу слышать этот смех каждый день. — Я и сейчас смеюсь, — прошептала она. — Знаю, — он поцеловал её в макушку. — И я хочу, чтобы ты смеялась всегда. Они говорили долго. О прошлом, о настоящем, о будущем. О том, как назовут детей (он всё ещё настаивал на Скорпиусе для мальчика, она — на Розе для девочки). О том, куда поедут в свадебное путешествие (он предлагал Мальдивы, она — Норвегию). О том, как состарятся вместе и будут сидеть на террасе, глядя на море. И постепенно кошмар ушёл. Растворился в его голосе, в его руках, в его любви. — Засыпай, маленькая моя, — прошептал он, когда её глаза начали закрываться. — Я буду здесь. Я никуда не уйду. — Обещаешь? — спросила она, уже проваливаясь в сон. — Обещаю, — ответил он. Она заснула в его объятиях, и этой ночью ей больше ничего не снилось. Только море, и звёзды, и его глаза, полные любви.