Я научу тебя снова жить

Солнце только начинало подниматься над морем, окрашивая небо в нежные, акварельные тона — от бледно-розового у горизонта до прозрачно-голубого в зените. Первые лучи золотистого света пробивались сквозь кружевные занавески и ложились тёплыми, ласковыми бликами на белоснежное постельное бельё, на подушки, на её распущенные волосы, рассыпавшиеся по подушке тёмными, блестящими прядями. Гермиона лежала, ещё не открывая глаз, и чувствовала, как её тело медленно просыпается — сладко, лениво, с той особенной истомой, которая бывает только в самые важные дни. Она слышала, как за окном щебечут птицы, как море тихо шумит внизу, ритмично накатывая волны на берег, как ветер играет с листвой апельсиновых деревьев в саду, донося в комнату лёгкий, едва уловимый аромат цветущего жасмина. Где-то вдалеке кричала чайка, и этот звук был таким знакомым, таким домашним, что она улыбнулась, ещё не открыв глаз. Сегодня. Сегодня она станет его женой. По-настоящему. Она потянулась, ожидая почувствовать рядом тепло его тела, тяжесть его руки на своей талии, его дыхание на своей шее. Но рядом было пусто. Простыня была холодной, и подушка, на которой он спал, была пуста — только лёгкая вмятина напоминала о том, что он был здесь совсем недавно. Гермиона открыла глаза и села на кровати, чувствуя, как сердце ёкнуло от неожиданной пустоты. Комната была залита утренним светом, но Драко не было. Только на её прикроватном столике, на бархатной подушечке, лежала сложенная записка — его записка, с его почерком, который она знала наизусть. Она взяла её дрожащими пальцами, развернула. Бумага была плотной, с золотым тиснением — он всегда писал на такой, когда хотел сказать что-то важное. Почерк был торопливым, неровным, словно он писал на бегу, и в некоторых местах перо прорывало бумагу — так сильно он давил на него. «Маленькая моя, — прочитала она, и сердце её забилось быстрее. — Пэнси пригрозила, что проклянёт меня, если я останусь. Она сказала, что традиции — это традиции, и что жених и невеста не должны видеться до церемонии. Я спорил. Я кричал. Я сказал, что не оставлю тебя одну после того кошмара. Но она была непреклонна. Блейз уволок меня силой. Я сейчас в гостевой комнате, и если бы я не боялся, что Пэнси правда превратит меня в жабу, я бы прибежал к тебе. Я скучаю. Я боюсь за тебя. Я хочу, чтобы ты знала: я поставил дополнительную охрану по всему периметру виллы и сада. Я проверил каждого гостя лично. Никто не войдёт. Никто не причинит тебе боль. Я обещал. Пожалуйста, не бойся. Твой кошмар был просто сном. Сегодня наш день. Самый счастливый день. Я люблю тебя. Я не могу дождаться, когда увижу тебя у алтаря. Твой Драко. P.S. Пэнси сказала, что если я напишу ещё хоть одно сообщение, она отключит мне сову. Так что я буду писать тебе через Блейза. Он мой союзник. Не говори ей». Гермиона прочитала записку дважды, потом в третий раз, и на её губах появилась улыбка — робкая, ещё не до конца уверенная, но тёплая. Он думал о ней. Он боялся за неё. Он поставил дополнительную охрану. И он скучал. Она прижала записку к губам, целуя его почерк, и почувствовала, как страх, который поселился в ней после того ужасного сна, начинает таять, сменяясь чем-то другим — надеждой, счастьем, предвкушением. Она отложила записку и потянулась к телефону, который лежал на тумбочке. Экран засветился, и она увидела десяток непрочитанных сообщений — все от Драко. Первое было отправлено в четыре утра: «Ты спишь? Я не могу уснуть. Думаю о тебе». Второе — в половине пятого: «Ты не кричала? Я прислушивался. Вроде тихо. Но если что — сразу зови. Я прибегу, даже если Пэнси превратит меня в жабу». Третье — в шесть утра: «Скоро рассвет. Я смотрю на море и думаю о том, что через несколько часов ты станешь моей женой. Я никогда не был так счастлив». Четвёртое, пятое, шестое — всё такие же тёплые, взволнованные, полные любви и нетерпения. Она улыбнулась и набрала ответ: «Я проснулась. Читаю твои сообщения. Ты не спал всю ночь?» Ответ пришёл через секунду: «Спал урывками. Боялся, что тебе снова приснится кошмар. Ты в порядке?» «Да, — написала она. — Я в порядке. Немного нервничаю, но это хорошее волнение. Спасибо за записку и за охрану. Я люблю тебя». «Я люблю тебя больше. Скоро увидимся. Не смотри на меня слишком долго у алтаря, а то я разревусь». Она рассмеялась — тихо, чтобы не разбудить никого в доме, — и отложила телефон. В комнате снова стало тихо, только море шумело за окном. Она встала с кровати, подошла к окну и раздвинула шторы. Солнце уже поднялось выше, и море сияло бирюзой, переливаясь на солнце, как драгоценный камень. В саду, внизу, уже суетились слуги — расставляли стулья, поправляли гирлянды, раскладывали лепестки роз на цветочной дорожке. Всё было спокойно. Всё было прекрасно. Но внутри неё, где-то глубоко, ещё шевелился тот липкий, холодный страх — воспоминание о сне, о кинжале, о крови, о смерти. Она зажмурилась, отгоняя эти картинки, и прошептала: — Это был сон. Просто сон. Сегодня будет по-другому. Сегодня будет хорошо. В дверь постучали — три коротких, настойчивых стука, — и, не дожидаясь ответа, в спальню ворвалась Пэнси. На ней был шёлковый халат цвета фуксии, волосы были собраны в высокий пучок, на лице — ни капли косметики, но она сияла, как начищенный галлеон. В руках она держала огромную корзину, из которой торчали бутылки шампанского, фрукты и маленькие пирожные. — Проснулась, соня! — воскликнула она, ставя корзину на столик и бросаясь к Гермионе с объятиями. — Сегодня твой день! Ты выходишь замуж! За этого слизеринского хорька! Я до сих пор не могу поверить! — Пэнси, — рассмеялась Гермиона, отстраняясь, но Пэнси не отпускала её, сжимая в объятиях так крепко, что у той перехватило дыхание. — Ты меня задушишь. — Прости, прости, — Пэнси отпустила её, но взяла за руки и заглянула в глаза. Её взгляд стал серьёзным, почти испуганным. — Гермиона, Драко рассказал мне, что случилось ночью. Что ты кричала. Что тебе приснился кошмар. С Молли. С кинжалом. Гермиона почувствовала, как её сердце сжалось. Она опустила глаза, не в силах смотреть на подругу. — Это был просто сон, — прошептала она. — Глупый, страшный сон. — Я знаю, — Пэнси обняла её снова, но на этот раз мягче, бережнее. — Но Драко в бешенстве. Он поставил охрану по всему периметру. Он проверил каждого гостя. Он чуть не устроил скандал с Блейзом, когда тот сказал, что традиции важнее. Он хотел остаться с тобой, но я… я сказала ему, что это принесёт неудачу. Ты же знаешь, я суеверная. — Знаю, — Гермиона подняла голову и улыбнулась сквозь слёзы. — Ты самая суеверная ведьма, которую я знаю. — Неправда, — фыркнула Пэнси, но в её глазах блестели слёзы. — Самая суеверная — это Нарцисса. Она вчера трижды обошла дом с солью и святой водой. Блейз сказал, что она даже заставила его переставить мебель в гостиной по фэн-шую. Гермиона рассмеялась — искренне, от всей души, и этот смех согрел её изнутри, разгоняя последние остатки страха. — Спасибо, — сказала она, сжимая руки Пэнси. — Спасибо, что ты здесь. Что вы все здесь. — Глупая, — Пэнси вытерла глаза тыльной стороной ладони. — Конечно, мы здесь. Мы — твоя семья. И сегодня ты официально станешь частью этой семьи. Так что давай, собирайся. У нас есть три часа, чтобы превратить тебя в самую красивую невесту на свете. Они спустились в гостиную, где на столе, накрытом белоснежной скатертью, уже дымились свежие круассаны, стояли вазы с фруктами, йогурты, сыры и маленькие пирожные, которые испекла Нарцисса. В хрустальной вазе — букет белых роз, перевязанный нежно-голубой лентой. Всё было так же, как во сне, но по-другому — живее, реальнее, добрее. И не было ни тени того холода, который она чувствовала там. Гермиона села за стол, и Пэнси налила ей чашку чая — чёрного, с бергамотом, как она любила. Она сделала глоток, и тепло разлилось по телу, согревая изнутри. Телефон зажужжал. Сообщение от Драко: «Ты завтракаешь? Ешь хорошо. Не нервничай. Я люблю тебя». Она улыбнулась, набрала ответ: «Завтракаю. Пэнси заставляет меня есть. Я люблю тебя». «Пэнси права. Ты должна быть сильной. Сегодня долгий день». «Я сильная. Особенно когда знаю, что ты рядом». «Я всегда рядом. Даже когда не вижу тебя». Пэнси, заглянув через плечо, фыркнула. — Вы невыносимы, — сказала она, но в её голосе была улыбка. — Переписываетесь, как будто не виделись сто лет. А ведь расстались всего несколько часов назад. — Мы скучаем, — ответила Гермиона, откладывая телефон. — Это нормально. — Ненормально, — отрезала Пэнси, но тут же смягчилась. — Ладно, пусть. Но сейчас мы займёмся тобой. Драко подождёт. Они позавтракали, болтая о пустяках — о том, как Пэнси вчера чуть не уронила торт, когда проверяла его вместе с поваром, как Блейз спорил с Теодором о том, какое вино лучше подать к утке, как Нарцисса заставила всех переставлять мебель в гостиной, потому что «энергия должна течь правильно». Гермиона слушала, смеялась, но внутри неё всё ещё жила та тихая, щемящая тревога. Она не показывала её — не хотела, чтобы Пэнси волновалась, — но та, чувствуя всё, вдруг замолчала и посмотрела на неё долгим, внимательным взглядом. — Ты всё ещё боишься? — спросила она тихо. Гермиона опустила глаза, помешивая чай. — Немного, — призналась она. — Тот сон… он был таким реальным. Я чувствовала холод стали. Я чувствовала, как кровь течёт. Я чувствовала, как умираю. — Это был сон, — Пэнси накрыла её руку своей. — Просто сон. Молли в Азкабане. Её никто не выпустит. Драко поставил охрану. Я лично проверила каждого гостя. Ты в безопасности. Мы все в безопасности. — Я знаю, — Гермиона подняла глаза и улыбнулась. — Знаю. Просто… иногда страхи сильнее разума. — Они не сильнее нас, — твёрдо сказала Пэнси. — Мы справимся. Вместе. В этот момент входная дверь открылась, и в гостиную вошла Нарцисса. Она была в элегантном платье цвета слоновой кости, с идеальной укладкой и лёгким макияжем. В руках она держала бархатный футляр — тот самый, в котором хранилась фамильная тиара. Увидев Гермиону, она остановилась, и её глаза наполнились слезами. — Дорогая, — прошептала она, подходя ближе. — Дорогая моя. Она протянула руки, и Гермиона встала, шагнула к ней. Нарцисса обняла её — крепко, по-матерински, прижимая к себе, и Гермиона почувствовала, как её сердце сжимается от нежности. Нарцисса пахла жасмином и розами, и в этом запахе было что-то успокаивающее, почти гипнотическое. — Я так рада, — прошептала Нарцисса ей в плечо, и голос её дрожал. — Я так рада, что ты входишь в нашу семью. Я всегда мечтала о дочери. Всегда хотела, чтобы у меня была девочка, которую я могла бы наряжать, которой я могла бы передать наши традиции, которую я могла бы проводить к алтарю. И вот… наконец, у меня есть дочка. Гермиона почувствовала, как слёзы текут по её щекам. Она обняла Нарциссу в ответ, и они стояли так, обнявшись, посреди гостиной, а Пэнси вытирала глаза салфеткой и улыбалась. — Ты теперь моя дочь, — сказала Нарцисса, отстраняясь и беря лицо Гермионы в свои ладони. — По-настоящему. Я знаю, что у тебя были свои родители, и я не хочу их заменять. Но я хочу быть рядом. Всегда. — Вы уже рядом, — прошептала Гермиона. — Вы стали мне мамой. Я так благодарна вам за это. Нарцисса поцеловала её в лоб, потом в щёку, потом ещё раз в лоб. — А теперь, — сказала она, вытирая слёзы и беря себя в руки, — давай готовиться. У нас мало времени, а тебя нужно превратить в самую красивую невесту на свете. Они поднялись наверх, в спальню, где уже ждала мадам Клэр — элегантная женщина в чёрном шёлковом платье, с набором расчёсок, шпилек и заклинаний для волос. Платье Гермионы висело на манекене, и при виде его у неё снова перехватило дыхание. Оно было таким же прекрасным, как в день примерки, — нежно-кремовое кружево, жемчужины, шёлк, который струился, как вода. Но сейчас, в лучах утреннего солнца, оно казалось ещё более живым, ещё более прекрасным. — Садитесь, мадемуазель, — сказала мадам Клэр, указывая на стул перед огромным зеркалом. — Начнём с волос. Гермиона села, и мадам Клэр начала колдовать над её волосами — расчёсывала, плела, закалывала, создавая сложную, изящную причёску, которая открывала шею и плечи, но при этом была достаточно прочной, чтобы продержаться весь день. Пэнси сидела рядом, комментируя каждый шаг, Нарцисса наблюдала с лёгкой, счастливой улыбкой. — Ты помнишь мою свадьбу? — спросила Пэнси, когда мадам Клэр закалывала последние шпильки. — Как ты тогда выглядела? — Помню, — ответила Гермиона, и в её голосе появилась лёгкая грусть. — Я была в том бесформенном платье, с длинными рукавами. Я прятала свои шрамы. Я боялась, что кто-то увидит их. Я боялась, что кто-то спросит. Я боялась, что кто-то узнает правду. — А теперь? — спросила Пэнси. — А теперь, — Гермиона посмотрела на себя в зеркало. Её волосы уже были уложены в изящную причёску, открывающую шею и плечи. Шрамы были видны — тонкие, белесые линии на рёбрах, на плече, на ключице. Но она не прятала их. Она не боялась их. — Теперь я горжусь ими. Они напоминают мне, что я выжила. Что я сильная. Что я достойна счастья. — Ты всегда была достойна, — сказала Нарцисса, беря её за руку. — Просто не знала этого. После причёски мадам Клэр занялась макияжем. Лёгкий, естественный, с акцентом на глаза — чтобы они казались больше, глубже, выразительнее. Тёплые, персиковые тона на скулах, нежно-розовый блеск на губах. Гермиона смотрела на себя в зеркало и не узнавала. Женщина, которая смотрела на неё, была красивой. Спокойной. Счастливой. Потом пришло время для украшений. Нарцисса открыла бархатный футляр и достала тиару — ту самую, которую носила её бабушка, мать, она сама. Белое золото, россыпь бриллиантов, изящные завитки. Она надела её на голову Гермионы, и та замерла, чувствуя, как тяжёлый, но невесомый ободок касается её волос. — Теперь ты готова, — прошептала Нарцисса, и слёзы снова потекли по её щекам. Потом — платье. Гермиона встала, и Пэнси, Нарцисса и мадам Клэр помогли ей надеть его. Сначала бельё — кружевное, нежно-кремовое, почти невесомое. Потом чулки — такие же кружевные, с тонкими резинками. Потом — платье. Мадам Клэр затягивала шнуровку на спине, и Гермиона чувствовала, как ткань обнимает её тело, как вторая кожа. Кружево скрывало шрамы, но не прятало их — делало загадочными. Жемчужины переливались при каждом движении. — Ты готова, — сказала Пэнси, когда они закончили, отступая на шаг. — Ты готова, сестра. Гермиона посмотрела на себя в зеркало. Из отражения на неё смотрела невеста. Не та испуганная женщина, которая год назад боялась выходить из дома. Не та сломленная жертва, которая лежала на холодном полу и молила о смерти. А женщина, которая выжила. Которая полюбила. Которая была счастлива. — Я готова, — сказала она, и в её голосе не было сомнений. Внизу уже собирались гости. Гермиона слышала приглушённые голоса, смех, звон бокалов. Её сердце колотилось где-то в горле, но это было хорошее волнение — такое, от которого хотелось лететь. Пэнси подошла к окну и выглянула в сад. — Он там, — сказала она, и в её голосе была улыбка. — Стоит у алтаря, нервничает. Блейз сказал, что он уже трижды поправил галстук и дважды чуть не упал, когда зашнуровывал туфли. Гермиона рассмеялась, и в этом смехе было всё — облегчение, радость, любовь. — Передай ему, чтобы не падал, — сказала она. — Мне нужен живой муж. — Передам, — Пэнси чмокнула её в щёку. — А теперь идём. Гости ждут. Она вышла, и в комнате остались Гермиона, Нарцисса и Теодор, который незаметно вошёл, когда они одевались. На нём был идеальный тёмно-синий костюм, белая рубашка, и он выглядел элегантно, но в его глазах была лёгкая тревога. — Теодор? — удивилась Гермиона. — Ты что здесь делаешь? — Я пришёл проводить тебя, — он подошёл, взял её за руку. — Блейз будет встречать Драко у алтаря, а я провожу тебя. Если ты не против. — Я не против, — она улыбнулась. — Ты — мой друг. Мой брат. Я буду рада, если ты проводишь меня. Он кивнул, и в его глазах блеснули слёзы. — Тогда идём, — сказал он, предлагая ей руку. — Твой жених ждёт. Она взяла его под руку, и они вышли из комнаты. Внизу, в холле, её ждал букет — белые розы, пионы, веточки лаванды, перевязанные нежно-голубой лентой. Она взяла его, и аромат цветов наполнил её лёгкие, успокаивая, согревая. — Ты готова? — спросила Нарцисса, стоя у двери в сад. — Готова, — ответила Гермиона. Нарцисса открыла дверь, и солнечный свет ослепил её на мгновение. А потом она увидела сад. Он был прекраснее, чем когда-либо. Гирлянды из живых цветов обвивали старый дуб, спускаясь с ветвей, как водопады из роз и пионов. Стулья с кремовыми бантами стояли ровными рядами, и каждый стул был украшен маленьким букетиком лаванды. Цветочная дорожка была усыпана лепестками роз — белыми, кремовыми, нежно-розовыми, — и они мягко хрустели под её ногами, когда она ступала на них. Светящиеся шары, которые Теодор привёз из Италии, парили в воздухе, переливаясь всеми цветами радуги, создавая иллюзию волшебства. Всё было аристократично, дорого, но при этом уютно, тепло, по-настоящему. Гости сидели на стульях — около пятидесяти человек, самые близкие. Она узнавала их лица: Пэнси, которая стояла у алтаря как подружка невесты, в изящном лавандовом платье, с букетом полевых цветов в руках; Блейз, который стоял рядом с Драко, положив руку ему на плечо, словно удерживая от того, чтобы он бросился к ней навстречу; Теодор, который вёл её под руку, мягко подталкивая вперёд; Нарцисса, которая сидела в первом ряду и вытирала слёзы кружевным платком. Были и другие — дальние родственники Блейза, друзья Драко по бизнесу, их соседи по вилле. Но никого из Лондона. Ни Гарри, ни Джинни, ни Невилла, ни Полумны. Только те, кто был с ней в самые тёмные дни. Только те, кто верил в неё. Только те, кто любил её. — Ты уверена, что не хочешь позвать их? — спросил Теодор тихо, когда они шли по дорожке. — Гарри, Джинни? — Уверена, — ответила она, не отрывая взгляда от Драко. — Они — моё прошлое. А я хочу смотреть только в будущее. С ним. С вами. Теодор кивнул и сжал её руку. — Тогда идём. Она шла, и каждый шаг приближал её к нему. Музыка играла — струнный квартет, нежная, тягучая мелодия, которую они выбрали вместе. Это была не та музыка, что во сне. Живее, теплее, настоящее. В воздухе пахло цветами, морем и счастьем. И он — Драко — стоял у алтаря, под старым дубом, и смотрел на неё. Он был не в чёрном костюме, как во сне, а в тёмно-синем — глубоком, насыщенном оттенке, который подчёркивал его светлые волосы и серые глаза. Белая рубашка, серебряные запонки — те самые, которые она подарила ему на день рождения. Галстук был идеально завязан, но она заметила, что он то и дело поправляет его — нервничает. Его волосы были аккуратно уложены, но одна прядь, как всегда, падала на лоб. Он был красив — безумно, почти болезненно красив. И он смотрел на неё так, будто она была единственным светом в его жизни. Она шла, и её сердце колотилось где-то в горле. Она чувствовала, как слёзы подступают к глазам, но не сдерживала их. Она хотела, чтобы он видел, как она счастлива. Она хотела, чтобы все видели. Когда она подошла к алтарю, Теодор передал её руку Драко. Их пальцы встретились, переплелись, и она почувствовала, как его рука дрожит. — Ты прекрасна, — прошептал он, и в его глазах стояли слёзы. — Ты самая красивая женщина, которую я когда-либо видел. — Ты уже говорил, — ответила она, улыбаясь. — Я буду говорить это каждый день, — сказал он. Судья — пожилой волшебник с добрым лицом и серебряной бородой — начал церемонию. Его голос был ровным, торжественным, но в нём чувствовалась та особая теплота, которая бывает только на таких событиях. — Мы собрались здесь сегодня, чтобы соединить двух людей в священном браке, — сказал он. — Драко Люциус Малфой и Гермиона Джин Грейнджер, вы выбрали друг друга. Вы прошли через огонь и воду, через боль и страх, и вышли из этого испытания сильнее. Сегодня вы станете мужем и женой. Сегодня вы начнёте новую главу вашей жизни. Драко повернулся к ней, и его глаза были полны любви. — Гермиона, — начал он, и его голос дрогнул. — Я не умею говорить красиво. Я не поэт, не музыкант. Я — человек, который совершил много ошибок. Я был слеп, я был зол, я был потерян. А потом я встретил тебя. Ты нашла меня на том вокзале, сломленного, испуганного, и протянула мне руку. Ты не знала меня, ты не доверяла мне, но ты дала мне шанс. И я постарался им воспользоваться. Он замолчал, собираясь с мыслями. Его пальцы сжали её руку. — Ты научила меня, что любовь — это не слабость. Ты научила меня, что можно доверять, даже если когда-то обжигался. Ты научила меня, что прошлое не определяет будущее. Ты — моё настоящее и моё будущее. Я клянусь перед этими людьми, перед всем миром, что буду любить тебя, защищать тебя, заботиться о тебе до конца своих дней. Я клянусь, что никогда не подниму на тебя руку, никогда не сделаю тебе больно, никогда не заставлю тебя плакать. Я клянусь, что каждый день буду доказывать тебе, что ты — лучшее, что случилось в моей жизни. Я люблю тебя, Гермиона. И я буду любить тебя вечно. Гермиона плакала. Слёзы текли по её щекам, и она не вытирала их. Она смотрела на него и чувствовала, как её сердце переполняется любовью. — Драко, — начала она, и её голос дрожал. — Я тоже не умею говорить красиво. Я — та, кто привыкла полагаться на факты, на логику, на книги. Но ты научил меня, что есть вещи, которые нельзя объяснить логикой. Например, любовь. Она перевела дыхание. — Когда я встретила тебя, я была разбита. Я не верила, что смогу когда-нибудь снова улыбаться. Я не верила, что смогу когда-нибудь снова доверять. Я не верила, что смогу когда-нибудь снова любить. А потом ты появился. Ты сидел со мной на пляже, когда я плакала. Ты помог мне выкупить мою квартиру. Ты дарил мне цветы каждое утро. Ты называл меня «маленькая моя» и смотрел на меня так, что я верила, что достойна счастья. Она сжала его руку. — Ты спас меня. Не только тогда, когда закрыл меня собой от ножа. Ты спасал меня каждый день, каждую минуту, каждую секунду, когда был рядом. Ты показал мне, что я сильная. Что я красивая. Что я достойна любви. Я клянусь перед этими людьми, перед всем миром, что буду любить тебя, уважать тебя, поддерживать тебя до конца своих дней. Я клянусь, что никогда не предам тебя, никогда не брошу, никогда не заставлю тебя жалеть о том, что ты выбрал меня. Я люблю тебя, Драко. И я буду любить тебя вечно. В зале было тихо. Гости плакали — Пэнси уткнулась в плечо Блейза, Нарцисса вытирала слёзы платком, даже Теодор, обычно циничный и насмешливый, смахивал слезу с ресниц. — Кольца, — сказал судья, и Блейз протянул Драко кольцо — простое, платиновое, с гравировкой внутри: «Всегда». Драко взял её руку и надел кольцо на её палец. — Этим кольцом я обручаюсь с тобой, — сказал он, и голос его был твёрдым, несмотря на слёзы. — Я беру тебя в жёны. Я обещаю любить тебя, пока смерть не разлучит нас. Пэнси протянула Гермионе кольцо — такое же, платиновое, с гравировкой: «Навсегда». Она надела его на палец Драко, и её руки дрожали. — Этим кольцом я обручаюсь с тобой, — сказала она. — Я беру тебя в мужья. Я обещаю любить тебя, пока смерть не разлучит нас. — Объявляю вас мужем и женой, — сказал судья, и его голос был полон радости. — Можете поцеловать невесту. Драко не заставил себя ждать. Он притянул её к себе, и его руки, сильные, надёжные, обвили её талию. Он прижал её к себе, и она почувствовала, как его сердце колотится где-то в горле. А потом его губы нашли её губы. Поцелуй был долгим, страстным, полным той любви, которая не нуждалась в словах. Он целовал её так, будто она была самым хрупким и драгоценным сокровищем в мире, боясь сломать, спугнуть. Его язык скользнул по её губам, и она ответила, запуская пальцы в его волосы, притягивая ближе. Она чувствовала, как его руки сжимают её талию, как его пальцы впиваются в кружево платья, как его дыхание сбивается. — Я люблю тебя, — прошептал он ей в губы. — Я тоже, — ответила она. Гости аплодировали. Пэнси рыдала в голос, уткнувшись в плечо Блейза. Нарцисса стояла, прижав руки к сердцу, и улыбалась сквозь слёзы. Теодор подошёл, хлопнул Драко по плечу. — Поздравляю, — сказал он, и в его голосе не было иронии — только искренняя радость. — Ты сделал правильный выбор. Она лучшая. — Я знаю, — ответил Драко, не отпуская Гермиону. — А ты, — Теодор повернулся к Гермионе, и на его лице появилась та самая лёгкая усмешка, которую она знала. — Ты уверена, что хочешь связать свою жизнь с этим человеком? Он же Малфой. Это на всю жизнь. — Уверена, — ответила она, и в её голосе не было сомнений. — На всю жизнь. Нарцисса подошла, обняла их обоих — крепко, по-матерински. — Теперь ты моя дочь, — сказала она, глядя на Гермиону. — По-настоящему. И я так рада, что ты вошла в нашу семью. — Я рада, что стала её частью, — ответила Гермиона. Они стояли у алтаря, обнявшись, и гости подходили, поздравляли, дарили подарки — кто-то дорогие украшения, кто-то старинные книги, кто-то просто тёплые слова. Гермиона чувствовала, как её сердце переполняется счастьем, и впервые за долгое время она не боялась, что это счастье может исчезнуть. Потом был банкет. Он проходил в большом шатре, установленном в саду — белом, с золотыми лентами, с хрустальными люстрами, которые парили в воздухе, и с длинными столами, ломившимися от яств. Шампанское лилось рекой, музыка играла — сначала струнный квартет, потом джазовый оркестр. Гермиона сидела во главе стола рядом с Драко, и его рука всё время была на её колене, тёплая, надёжная, собственническая. — Ты сегодня невыносимо красива, — шепнул он ей на ухо, когда Пэнси произносила тост за молодожёнов. — Ты уже говорил, — ответила она, улыбаясь. — Я буду говорить это каждый день, — повторил он. Она рассмеялась и поцеловала его в щёку. Подарки были великолепными. Нарцисса подарила им фамильный особняк в Шотландии — тот самый, который принадлежал семье Малфоев много поколений, но был заброшен после войны. «Теперь вы будете жить там, когда захотите побыть одни», — сказала она, и Гермиона почувствовала, как слёзы снова подступают к глазам. Пэнси и Блейз подарили им недельное путешествие на Мальдивы — в тот самый отель, где они сами были в медовый месяц. Теодор подарил им редкую книгу по магической ботанике — с автографом автора, который оказался его старым другом. Другие гости дарили вазы, картины, старинные сервизы — всё было дорогим, изысканным, но главным подарком для Гермионы были не вещи, а то, что эти люди были рядом. Потом был первый танец. Оркестр заиграл медленную, тягучую мелодию — «At Last» Etta James, ту самую, которую Гермиона любила с детства, ту, под которую она всегда мечтала танцевать на своей свадьбе. Драко встал, протянул ей руку. — Леди Малфой, — сказал он, и в его голосе была улыбка. — Вы составите мне компанию? Она вложила свою ладонь в его, и они вышли в центр шатра. Свет приглушили, и только огни свечей и париющих светящихся шаров освещали их, создавая интимную, почти волшебную атмосферу. Гости расступились, образовав круг, и все смотрели на них. Он обнял её за талию, она положила руку ему на плечо, и они начали кружиться. Медленно, плавно, словно плыли по воде. Его рука на её талии была тёплой, уверенной, и она чувствовала, как его пальцы сжимаются на кружеве платья, как его дыхание касается её виска. — Ты как ангел, — прошептал он, глядя ей в глаза. — Ты упала с небес и попала прямо ко мне. Я не знаю, что я сделал, чтобы заслужить тебя, но я благодарен судьбе каждый день. — Ты заслужил меня, — ответила она, и её голос дрожал от счастья. — Ты заслужил счастье. Мы оба заслужили. — Твой сон, — сказал он, и в его голосе появилась лёгкая тревога. — Сегодня всё иначе? — Всё иначе, — она улыбнулась, и слёзы снова потекли по её щекам. — В моём сне ты был в чёрном костюме. А ты в синем. В моём сне не было этих светящихся шаров. Не было этой музыки. Не было этих людей. И не было этого счастья. Всё гораздо лучше. Всё гораздо счастливее. — Я рад, — он притянул её ближе, и их лбы соприкоснулись. — Я так рад, что ты здесь. Что ты моя. Что мы вместе. Они танцевали, и мир вокруг перестал существовать. Остались только они — муж и жена, Драко и Гермиона, два человека, которые прошли через ад и вышли из него, держась за руки. Когда танец закончился, гости аплодировали, Пэнси снова плакала, Блейз обнимал её, Теодор улыбался. А Драко поцеловал Гермиону — нежно, долго, и в этом поцелуе было обещание. Банкет продолжался до позднего вечера. Они пили шампанское, ели торт — трёхъярусный, с кремом и свежими ягодами, который испекла мадам Клэр по особому рецепту, — смеялись, танцевали, говорили тосты. Гермиона чувствовала, как её тело устаёт, но душа поёт. Это был самый счастливый день в её жизни. А потом, когда гости начали расходиться, Драко взял её за руку. — Пойдём, — сказал он, и в его глазах горел тот самый огонь, который она знала наизусть. — Я хочу побыть с тобой наедине. Он не повёз её домой. Вместо этого он аппарировал их в Монте-Карло, в отель «Отель де Пари», в самый дорогой номер, который выходил окнами на море и на огни города. Номер был огромным — гостиная с камином, спальня с кроватью под балдахином, мраморная ванная с джакузи. Везде были разбросаны лепестки роз, горели свечи, и на столе стояло шампанское в ведёрке со льдом. — Ты… — начала Гермиона, оглядываясь. — Сюрприз, — он обнял её сзади, прижался щекой к её щеке. — Я хотел, чтобы наша первая брачная ночь была особенной. — Она уже особенная, — она повернулась к нему, и их взгляды встретились. — Потому что ты рядом. Он поцеловал её — медленно, нежно, и она чувствовала, как её тело откликается, как низ живота сжимается, как между ног становится влажно. Его руки скользнули по её спине, расстёгивая платье. Кружево соскользнуло, обнажая её плечи, грудь, живот. Он смотрел на неё, и в его глазах горел такой огонь, что у неё закружилась голова. — Ты так красива, — прошептал он, целуя её шею, ключицы, грудь. — Моя жена. Моя леди Малфой. Она запустила пальцы в его волосы, притягивая ближе, и он послушно склонился к её груди, беря сосок в рот. Она застонала, выгибаясь, чувствуя, как его язык ласкает, как зубы слегка прикусывают, как по телу разливается огонь. — Драко, — выдохнула она. — Что, маленькая моя? — его голос был низким, хриплым, полным желания. — Я хочу тебя. Сейчас. Он подхватил её на руки и понёс в спальню. Опустил на кровать, и она утонула в мягких простынях, пахнущих лавандой. Он навис над ней, и его руки, сильные, уверенные, скользнули по её телу, снимая с неё остатки одежды. Она помогала ему, расстёгивая пуговицы его рубашки, снимая с него пиджак, брюки. Они остались обнажёнными, и он смотрел на неё — на её шрамы, на её грудь, на её живот, на её бёдра — с такой любовью и желанием, что у неё перехватило дыхание. — Ты моя, — прошептал он, входя в неё медленно, и она застонала, чувствуя, как он заполняет её, как её тело раскрывается, принимая его. — Моя жена. Моя навсегда. — Твоя, — ответила она, и они начали двигаться в унисон. Они любили друг друга всю ночь. Сначала медленно, нежно, смакуя каждое мгновение, каждое прикосновение, каждый поцелуй. Он шептал ей на ухо слова любви, целовал каждый шрам, гладил каждый сантиметр её тела. Она царапала его спину, оставляя следы, и он стонал, ускоряясь. Потом — быстро, жадно, с той страстью, которая копилась в них дни и ночи. Он переворачивал её, брал сзади, скручивая её волосы в кулак, и она кричала, впиваясь ногтями в простыни. Он целовал её, кусал, оставлял засосы на её шее, на груди, на бёдрах, и она отвечала тем же, оставляя следы на его плечах, на спине, на груди. — Ещё, — шептала она, не помня себя. — Ещё. — Не перестану, — отвечал он, и его голос был хриплым, срывающимся. Они кончали вместе, снова и снова, и каждый раз это было по-новому — то нежно, то страстно, то быстро, то медленно. Она чувствовала, как её тело становится его, как она растворяется в нём, как он становится частью её. Под утро, когда за окном начало светать, они лежали, переплетённые, и смотрели, как солнце поднимается над морем, окрашивая воду в розовые и золотые тона. Он гладил её по спине, она — его по груди. — Это была лучшая ночь в моей жизни, — прошептала она. — Это была только первая, — ответил он, целуя её в лоб. — У нас будет ещё много таких. Каждая будет лучше предыдущей. — Обещаешь? — спросила она, закрывая глаза. — Обещаю, — ответил он. Она заснула в его объятиях, и ей ничего не снилось. Только море, и звёзды, и его глаза, полные любви.