Я научу тебя снова жить

Солнце ворвалось в номер сквозь огромные панорамные окна, заливая спальню золотистым, тёплым светом. Лучи играли на белоснежных простынях, на полированной поверхности мебели, на хрустальных бокалах, оставленных на столике у кровати с вечера. Гермиона проснулась медленно, словно выплывая из глубин самого сладкого сна, который ей когда-либо снился. Первое, что она почувствовала, была лёгкая, приятная боль в мышцах — следствие бурной, бесконечной ночи, которая осталась позади, но отпечаталась в каждой клеточке её тела. Второе — тяжесть мужской руки, лежащей на её талии, собственнически прижимающей её к тёплому, сильному телу. Третье — запах его кожи, смешанный с ароматом лаванды, морского бриза и чего-то неуловимо сладкого, что она могла бы узнать из тысячи других запахов. Она улыбнулась, ещё не открывая глаз, и потянулась, чувствуя, как её тело сладко ноет в самых разных местах. Мышцы живота, бёдер, ягодиц — всё напоминало о том, что эта ночь была настоящей, живой, полной страсти и нежности. Она помнила каждое его прикосновение, каждый поцелуй, каждое слово, которое он шептал ей на ухо, пока они двигались в унисон, забыв о времени, о мире, о прошлом. Она помнила, как они танцевали под звёздами на террасе отеля — медленный, интимный танец, когда его руки лежали на её талии, а её голова покоилась на его плече. Как он подхватил её на руки и понёс в эту спальню, и она смеялась, обвивая его шею, чувствуя себя самой счастливой женщиной на свете. Как он снимал с неё платье — медленно, почти благоговейно, расстёгивая каждую пуговицу, каждую завязку, словно оно было священным одеянием, которое нельзя повредить. Как его глаза темнели при виде её обнажённого тела, и он шептал: «Ты самая красивая, самая желанная, моя жена». Как они занимались любовью в первый раз в новом статусе — мужа и жены, — и это было не так, как раньше. Глубже. Интимнее. Как будто между ними исчезла последняя, невидимая преграда, и они стали единым целым не только телом, но и душой. Как он входил в неё медленно, глядя в глаза, и она видела в его взгляде всю его любовь, всю его уязвимость, всё его обещание. Как он шептал ей «моя жена», и от этих слов у неё перехватывало дыхание, а по телу разливалось тепло, которого она никогда не чувствовала раньше. Как она отвечала «мой муж», и он стонал, входя в неё глубже, словно эти слова давали ему силы, делали его ещё более страстным, ещё более нежным. Она открыла глаза. Потолок был высоким, с изящной лепниной по краям, в стиле старинных европейских отелей, которые хранили в себе истории тысяч влюблённых пар. Люстра из горного хрусталя висела над кроватью, и солнечные лучи, преломляясь в её подвесках, рассыпались по стенам сотнями крошечных радуг. Шторы были раздвинуты — он, наверное, сделал это, пока она спала, чтобы она проснулась и первым делом увидела этот вид. За окном открывалась панорама, от которой захватывало дух: море — бирюзовое, спокойное, бесконечное, простиралось до самого горизонта, сливаясь с небом в дымке утренней дымки. Вдалеке виднелись скалы Монако — величественные, поросшие зеленью, с белыми виллами, прилепившимися к склонам, как ласточкины гнёзда. Очертания Княжеского дворца, строгие и элегантные, возвышались над городом, а где-то внизу, вдоль набережной, уже сновали первые автомобили и яхты, готовясь к новому дню. Монте-Карло. Они были в Монте-Карло, в номере «Отель де Пари» — самом дорогом, самом роскошном, самом романтичном месте, которое он мог выбрать для их первой брачной ночи. Она помнила, как он сказал ей об этом вчера, когда они аппарировали из сада виллы прямо в холл отеля. «Я хочу, чтобы наша первая ночь была в месте, которое соответствует тебе, — сказал он тогда, ведя её к лифту. — Ты — королева. И ты заслуживаешь королевского обращения». Она тогда рассмеялась, но внутри всё затрепетало от его слов, от его взгляда, от того, как он смотрел на неё — словно она была самым драгоценным сокровищем в мире. Она осторожно повернулась, чтобы не разбудить его, и увидела Драко. Он лежал на боку, подперев голову рукой, и смотрел на неё. Его серые глаза были тёплыми, сонными, но в них уже горел тот самый огонь, который она знала наизусть — смесь нежности, страсти и собственнической любви, которая заставляла её сердце биться быстрее каждый раз, когда она ловила этот взгляд. Светлые волосы были растрёпаны, падали на лоб непослушными прядями, и она снова подумала о том, как он красив — безумно, почти болезненно красив, с этими острыми скулами, чёткими линиями челюсти, длинными ресницами, которые отбрасывали тени на его щёки. На его груди, на плечах, на животе были свежие царапины — её следы, которые она оставила прошлой ночью, когда в порыве страсти впивалась в него ногтями, не в силах сдержать себя. Красные линии, уже начавшие бледнеть, но всё ещё заметные, рассказывали историю их ночи лучше любых слов. На шее, чуть ниже уха, темнел засос — тёмно-фиолетовый, почти бордовый, который она не помнила, когда поставила, но который выглядел собственнически и вызывающе. Она протянула руку и коснулась его кончиками пальцев, чувствуя, как кожа под её прикосновением теплеет. — Доброе утро, леди Малфой, — сказал он, и его голос был низким, хриплым со сна, полным той интимной теплоты, которая появлялась только когда они были одни, когда не нужно было носить маски, когда можно было быть просто собой. — Доброе утро, мистер Малфой, — ответила она, и улыбнулась, чувствуя, как внутри разливается тепло от этих слов. «Леди Малфой». Она всё ещё не могла привыкнуть к этому. Каждый раз, когда кто-то называл её так — Пэнси, Нарцисса, даже официанты в ресторане, — у неё внутри всё переворачивалось от счастья и неверия. — Ты давно не спишь? — Смотрю на тебя, — он провёл пальцем по её щеке, медленно, почти невесомо, спустился к губам, обвёл их контур. Его прикосновение было лёгким, как крыло бабочки, но от него по её коже побежали мурашки, а дыхание сбилось. — Ты красивая, когда спишь. И когда не спишь. Всегда. Но когда ты спишь, ты такая безмятежная. Я мог бы смотреть на тебя часами. — Ты уже говорил, — она поймала его палец губами, поцеловала, и он вздрогнул, его глаза потемнели. Она любила эту его реакцию — то, как он терял контроль от самых невинных её прикосновений. Это давало ей ощущение власти, ощущение того, что она желанна, что она может влиять на него так же сильно, как он на неё. — Я буду говорить это каждый день, — он притянул её к себе, и она уткнулась носом в его грудь, вдыхая знакомый запах. Гель для душа с сандаловым деревом, что-то цитрусовое, лёгкий мускус и что-то ещё — его собственный, неповторимый запах, который она могла бы узнать с закрытыми глазами. Запах дома. Запах безопасности. Запах любви. — Как ты себя чувствуешь? — Всё болит, — честно призналась она, и он засмеялся — тихо, вибрирующе, и этот смех отозвался в её груди теплом. — Но это приятная боль. Как после хорошей тренировки. Только лучше. Гораздо лучше. — Я тоже весь в царапинах, — он взял её руку, поднёс к своим рёбрам, где красовались длинные красные линии. Её следы. Он провёл её пальцами по ним, и она почувствовала, как его кожа горяча, как мышцы напрягаются под её прикосновением. — Ты была дикой прошлой ночью. Я думал, ты разорвёшь меня на части. — Ты меня спровоцировал, — она провела пальцами по его груди, обводя контуры мышц, спускаясь ниже, к животу, и он замер, его дыхание сбилось. Она чувствовала, как его сердце бьётся под её ладонью — быстро, сильно, в унисон с её собственным. — Ты всё время меня провоцируешь. Это нечестно. Ты знаешь, что я не могу устоять. — И буду провоцировать, — он перевернул её на спину, навис сверху, и она почувствовала его возбуждение, твёрдое и горячее, прижатое к её животу. Его глаза горели, и в них было обещание — обещание того, что это утро будет не менее страстным, чем прошедшая ночь. — Всю жизнь. Каждое утро. Каждый вечер. Каждую минуту, когда ты рядом. Ты моя жена. Я имею право. — Драко, — выдохнула она, когда его губы нашли её шею, оставляя дорожку влажных, горячих поцелуев. Его язык скользнул по её коже, и она выгнулась, чувствуя, как по телу разливается жар. — Сейчас утро. Мы должны… мы должны собираться. У нас, наверное, билеты, самолёт… Мы не можем просто лежать здесь весь день. — Никаких билетов, — пробормотал он, целуя её ключицу, спускаясь ниже, к груди. Его губы были мягкими, но настойчивыми, и она чувствовала, как её тело предаёт её, как разум затуманивается, уступая место желанию. — Никаких самолётов. Частный джет ждёт нас через три часа. У нас есть время. Много времени. — На что? — спросила она, хотя уже знала ответ. Знала по тому, как его руки скользнули по её телу, по тому, как его дыхание стало прерывистым, по тому, как его глаза потемнели, став почти чёрными. — На это, — он взял её сосок в рот, и она застонала, выгибаясь, чувствуя, как его язык ласкает, дразнит, как его зубы слегка прикусывают, заставляя её забыть обо всём на свете. Его рука скользнула между её ног, и она почувствовала, как его пальцы касаются её там, где она уже была влажной и горячей. — На нас. На то, чтобы я мог любить свою жену столько, сколько захочу. Они не торопились. В этом было что-то новое — осознание того, что теперь у них есть вся жизнь, что не нужно спешить, бояться, что время уйдёт. Он ласкал её медленно, нежно, изучая её тело заново — теперь уже тело своей жены. Его губы скользили по её шее, по плечам, по груди, и каждое прикосновение было наполнено такой любовью, такой благоговейной нежностью, что у неё слёзы наворачивались на глаза. Он целовал каждый шрам — те самые отметины, которые она когда-то ненавидела, которые прятала под бесформенными балахонами, которые напоминали ей о годах боли и унижения. Теперь, под его губами, они становились не символами страдания, а символами её силы, её выживания, её пути к нему. Он целовал тонкую белую линию на её левом боку — след от сломанного ребра, которое Блейз лечил в ту первую ночь. «Ты выжила, — шептал он, касаясь её губами. — Ты сильная. Ты моя». Он целовал шрам на её плече — тот самый, который оставил он сам много лет назад, в школе, когда был глупым, злым мальчишкой. «Я никогда не прощу себе этого, — говорил он, и его голос дрожал. — Но я проведу всю жизнь, доказывая тебе, что я изменился. Что я достоин тебя». Он целовал следы на её запястьях — там, где Рон сжимал её слишком сильно, оставляя синяки. «Он больше никогда не прикоснётся к тебе, — его голос становился твёрдым, стальным. — Никто никогда не причинит тебе боль. Я клянусь». Она таяла под его губами, чувствуя, как её тело откликается, как внутри нарастает напряжение, сладкое и невыносимое. Она запустила пальцы в его волосы, притягивая ближе, и он послушно спустился ниже, к её животу, к бёдрам, к тому месту, где она нуждалась в нём больше всего. Его дыхание было горячим на её коже, и она дрожала в предвкушении, зная, что сейчас будет. — Драко, — прошептала она, когда его язык коснулся её клитора. Её тело выгнулось дугой, и она вцепилась в простыни, чувствуя, как мир вокруг перестаёт существовать. Остались только его губы, его язык, его пальцы, которые ласкали её, дразнили, доводили до исступления. — Пожалуйста… я не могу… — Я здесь, — он поднял голову, и его глаза были тёмными, полными желания, но в них была и нежность, и забота, и обещание. — Я всегда здесь. Я никуда не уйду. Ты моя, и я твой. Навсегда. Он снова склонился к ней, и его язык продолжил свою сладкую пытку. Он ласкал её ртом, и она сходила с ума. Его язык скользил, дразнил, нажимал, и она чувствовала, как внутри нарастает волна — огромная, всепоглощающая, готовая разбиться о берег. Её дыхание стало прерывистым, из горла вырывались стоны, которые она не могла контролировать. Она вцепилась в простыни, выгибаясь, и когда волна накрыла её, она закричала — негромко, сдавленно, боясь, что её услышат в соседних номерах, но не в силах сдержать себя. Её тело сотрясалось от оргазма, и она чувствовала, как он продолжает ласкать её, продлевая это сладкое мучение, пока она не обессилела, не упала на подушки, тяжело дыша. Он поднялся, и его член, твёрдый, пульсирующий, коснулся её входа. Она всё ещё дрожала после оргазма, но её тело уже жаждало большего. Жаждало его. Полностью. — Хочешь? — спросил он, и в его голосе была усмешка, но глаза оставались серьёзными, внимательными. Он всегда спрашивал. Даже сейчас, когда они были женаты, когда она уже сказала «да» тысячу раз, он всё равно спрашивал. И это было одной из причин, почему она любила его так сильно. — Хочу, — выдохнула она. — Безумно. Всегда хочу. Только тебя. Он вошёл в неё медленно, и она застонала, чувствуя, как он заполняет её, как её тело раскрывается, принимая его, словно он был создан для неё, а она — для него. Они двигались в унисон, и каждый толчок отдавался в ней сладкой болью, удовольствием, которое нарастало с каждой секундой. Он целовал её — губы, щёки, лоб, шею, — и шептал её имя, как молитву. Она отвечала, впиваясь ногтями в его спину, оставляя новые царапины поверх старых, и он стонал, ускоряясь. — Моя жена, — шептал он. — Моя леди Малфой. Моя навсегда. — Мой муж, — отвечала она. — Мой. Только мой. Они кончили вместе, и он упал на неё, тяжело дыша, прижимаясь всем телом. Она чувствовала, как его сердце колотится в унисон с её, как его дыхание постепенно выравнивается, как его руки, всё ещё дрожащие, гладят её по бокам, по спине, по волосам. Они лежали так несколько минут, наслаждаясь тишиной, теплом и близостью. Ей казалось, что она могла бы провести так всю жизнь — в его объятиях, слушая его дыхание, чувствуя его тепло. — Я люблю тебя, — прошептал он, целуя её в лоб. Его губы были мягкими, тёплыми, и в этом поцелуе было всё — нежность, благодарность, обещание. — Я тоже, — ответила она, гладя его по волосам, убирая влажные пряди с его лба. — Больше всего на свете. Они лежали так ещё несколько минут, но время не ждало. Где-то внизу, в холле отеля, их уже ждал водитель. Частный джет был готов к вылету. Их медовый месяц только начинался. — Идём в душ, — сказал он, поднимаясь и протягивая ей руку. — Нас ждёт сюрприз. И я обещаю, он тебе понравится. — Какой? — спросила она, когда он помог ей встать. Ноги всё ещё были ватными, и она оперлась на него, чувствуя, как его рука обвивает её талию, поддерживая. Они вошли в мраморную ванную, и она ахнула. Джакузи, встроенное в пол, уже было наполнено горячей водой, над которой поднимался ароматный пар — лаванда, роза, что-то цитрусовое. Свечи горели по краям, и их огоньки отражались в воде, создавая волшебную, интимную атмосферу. Лепестки роз плавали на поверхности, и весь воздух был пропитан их сладким ароматом. — Когда ты успел? — спросила она, изумлённо глядя на него. — Пока ты спала, — он усмехнулся, помогая ей забраться в воду. — Я же говорил, у меня есть связи. И я хочу, чтобы ты чувствовала себя королевой. Моей королевой. Она опустилась в горячую воду, и блаженство накрыло её с головой. Вода обволакивала уставшее тело, проникала в каждую мышцу, расслабляла, согревала. Она откинулась на бортик, закрыла глаза и почувствовала, как напряжение, которое всё ещё держалось где-то глубоко внутри, начинает уходить. Драко забрался следом, сел напротив, и его ноги переплелись с её. Он смотрел на неё с такой любовью, что у неё перехватывало дыхание. — Если скажу, это не будет сюрпризом, — ответил он на её невысказанный вопрос. — Но обещаю, тебе понравится. Очень. Они мылись долго — тёрли друг другу спину, и она чувствовала, как его руки, сильные и нежные, массируют её плечи, разминают узлы напряжения, которые она даже не замечала. Он намылил её волосы, и его пальцы скользили по её коже головы, заставляя её мурлыкать от удовольствия. Она отвечала тем же — намыливала его грудь, его плечи, его спину, и он закрывал глаза, наслаждаясь её прикосновениями. Они целовались под струями душа, когда вода смывала с них пену, и её мокрые волосы прилипали к его груди. Они смеялись, когда пена попадала в глаза, и он, ругаясь сквозь смех, пытался её смыть. Это было так просто, так по-домашнему, так интимно, что у неё сжималось сердце от счастья. Она никогда не думала, что сможет быть такой счастливой, делая такие обычные вещи — просто принимая душ с любимым мужчиной. Потом он закутал её в пушистый белый халат, который пах кондиционером для белья и чем-то цветочным, а сам натянул джинсы и футболку. Его волосы были мокрыми, и он не стал их укладывать — они падали на лоб, делая его моложе, доступнее, совсем не похожим на того холодного аристократа, которым он когда-то был. — Твои вещи, — сказал он, указывая на два огромных чемодана, стоявших у двери. Они были из дорогой кожи, с монограммами — её новыми инициалами: «Г.Дж.М.» — Гермиона Джин Малфой. Она замерла, глядя на них, и почувствовала, как к горлу подступает ком. — Я привёз их вчера, пока ты спала. Не хотел, чтобы ты волновалась. Я хотел, чтобы у тебя было всё, что нужно. Всё самое лучшее. — Ты всё продумал, — она открыла чемодан и ахнула. Внутри были не её старые вещи, не те, что она собирала второпях, а новые — купленные специально для медового месяца. Лёгкие платья из тончайшего шёлка и хлопка, шорты, купальники разных фасонов и цветов, широкополые шляпы, сандалии из мягкой кожи, шали, парео. Всё было идеально подобрано по размеру, по цвету, по стилю. В отдельном несессере лежали духи — её любимые, с ароматом жасмина и ванили, — и новая косметика. Он знал её тело лучше, чем она сама. Он знал, что ей нравится, что ей идёт, в чём она будет чувствовать себя красивой. — Конечно, — он подошёл, обнял её сзади, и она откинулась на его грудь, чувствуя, как его руки сжимаются на её талии. — Я хочу, чтобы ты чувствовала себя красивой. Потому что ты красивая. Самая красивая женщина в мире. И ты моя. — Ты невыносим, — она повернулась и поцеловала его, вкладывая в этот поцелуй всю свою благодарность, всю свою любовь. Они оделись. Она выбрала лёгкое белое платье из тонкого хлопка, которое спускалось чуть выше колена и открывало плечи. Ткань была почти невесомой, и при каждом движении она струилась, как вода. Сандалии на плоской подошве из мягкой золотистой кожи, широкополая шляпа, которую она надела, выходя на солнце, и солнечные очки в черепаховой оправе. Он — бежевые льняные брюки, которые сидели на нём идеально, и белую рубашку с закатанными рукавами, открывающими его предплечья с татуировками. Мокасины из мягкой замши. Они выглядели как пара с обложки глянцевого журнала — элегантные, расслабленные, счастливые. Внизу, на террасе отеля, их ждал завтрак. Столик был накрыт на двоих, с видом на море и на знаменитое Казино Монте-Карло, чьи золотые купола сверкали в лучах утреннего солнца. Белоснежная скатерть, серебряные приборы, хрустальные бокалы. На столе дымились свежие круассаны — золотистые, слоёные, источающие аромат сливочного масла. Вазы с фруктами — спелая клубника, сочные персики, виноград, истекающий соком. Тарелки с сырами — бри, камамбер, козий сыр с зеленью. И, конечно, шампанское в серебряном ведёрке со льдом. Гермиона чувствовала себя героиней старого чёрно-белого фильма — тех, что она так любила смотреть с Драко долгими вечерами. Всё было слишком красивым, слишком идеальным, чтобы быть правдой. Но это была правда. Это была её жизнь. — Куда мы едем? — спросила она, откусывая кусочек круассана. Маслянистый, тёплый, он таял во рту, и она запила его глотком шампанского — холодного, с тонкими пузырьками, играющими на языке. — Сначала на частный джет, — он взял её руку, лежащую на столе, и поднёс к губам, поцеловал пальцы один за другим. Его губы были тёплыми, и каждое прикосновение отдавалось в ней лёгкой дрожью. — А потом — туда, где ты ещё никогда не была. Туда, где нет ничего, кроме нас, океана и неба. — Ты интригуешь, — она улыбнулась, чувствуя, как внутри разгорается предвкушение. — Я даже не могу представить, что это может быть. — Я хочу, чтобы ты удивилась, — он отпустил её руку и взял свой бокал. — Я хочу видеть твоё лицо, когда ты поймёшь, где мы. Это будет мой подарок тебе. Подарок, который нельзя купить за деньги. Они позавтракали, не торопясь, наслаждаясь каждым кусочком, каждым глотком, каждым мгновением. Океан шумел внизу, чайки кричали, солнце поднималось всё выше, и воздух становился тёплым, почти горячим. Потом он взял её за руку и повёл к выходу, где их уже ждал чёрный «Роллс-Ройс» с личным водителем — пожилым мужчиной в ливрее, который приветствовал их лёгким поклоном. Машина плавно тронулась, и они поехали по извилистым улочкам Монако, мимо роскошных бутиков, казино, яхт, покачивающихся в марине. Гермиона смотрела в окно, и её переполняло странное, щемящее чувство — смесь радости, благодарности и лёгкой грусти от того, что они покидают это место, которое стало свидетелем их первой брачной ночи. Но впереди ждало что-то новое, неизведанное, и она была готова к этому. Через двадцать минут они были в аэропорту Ниццы, в частном терминале, где их уже ждал джет. Белый, с серебряными полосами, с гербом Малфоев на хвосте — изящная буква «М», увенчанная короной. Он стоял на взлётной полосе, сверкая на солнце, и выглядел как что-то из другого мира — мира, к которому она теперь принадлежала. — Это наш? — спросила Гермиона, изумлённо глядя на самолёт. Она знала, что Драко богат, но видеть это своими глазами — частный джет, личный пилот, экипаж, — было чем-то совершенно иным. Это было осязаемым доказательством того, в какой мир она вошла. В его мир. В их мир. — Теперь наш, — он взял её за руку и повёл по трапу. Его пальцы были тёплыми, уверенными, и она чувствовала, как от них исходит спокойствие и сила. — Всё, что моё — твоё. Ты леди Малфой. Ты заслуживаешь всего самого лучшего. И я дам тебе это. Внутри самолёт был роскошным, но не вычурным — элегантным, сдержанным, в тех самых кремовых и золотых тонах, которые она любила. Кожаные кресла, в которых можно было утонуть, широкий диван, на котором можно было лежать, спальня в хвосте с настоящей кроватью, ванная комната с душем и мраморной раковиной. Везде были свежие цветы — белые розы в хрустальных вазах, — и пахло чем-то дорогим, неуловимым. Стюардесса — молодая женщина с доброй, профессиональной улыбкой, одетая в элегантную форму кремового цвета, — принесла им шампанское и тарелку с фруктами. — Добро пожаловать на борт, мистер и миссис Малфой, — сказала она, и от этих слов у Гермионы снова потеплело в груди. — Если вам что-то понадобится, пожалуйста, нажмите кнопку вызова. Мы будем рады помочь. Когда стюардесса удалилась, оставив их одних, Гермиона откинулась в кресле, которое было мягче любого облака, и посмотрела на Драко. Он сидел рядом, держа её за руку, и на его лице было выражение полного, абсолютного удовлетворения. — Ты думаешь, я когда-нибудь привыкну к такому? — спросила она, и в её голосе была смесь восхищения и лёгкой растерянности. — Привыкнешь, — он поднёс её руку к губам и поцеловал тыльную сторону ладони. Его губы были тёплыми, и она почувствовала, как по спине бегут мурашки. — Это наша жизнь. С этого дня и навсегда. Ты — леди Малфой. Ты — моя жена. И я хочу, чтобы у тебя было всё, что ты пожелаешь. Самолёт взлетел плавно, почти незаметно, и Гермиона смотрела в иллюминатор, как берег Франции тает в облаках. Лазурный берег, с его красными крышами, пальмами и бирюзовым морем, становился всё меньше и меньше, пока не превратился в крошечное пятнышко, а потом и вовсе исчез, скрытый белой пеленой облаков. Внутри неё росло странное, щемящее чувство — предвкушение. Она не знала, куда они летят, но знала, что это будет незабываемо. Потому что он был рядом. Потому что они были вместе. — Расскажи мне что-нибудь, — попросила она, поворачиваясь к нему, когда самолёт набрал высоту и облака внизу стали похожи на бескрайнее ватное поле. — Что-нибудь, чего я не знаю. — Что именно? — он взял её руку и начал перебирать её пальцы, массируя каждый сустав. Это было так приятно, так расслабляюще, что она закрыла глаза. — Почему ты решил устроить этот сюрприз? Почему не сказал мне, куда мы летим? — она открыла глаза и посмотрела на него. — Ты же знаешь, я люблю планировать. Я люблю знать, что меня ждёт. А тут — полная неизвестность. Он помолчал, глядя на неё, и в его глазах была та самая глубина, которая всегда заставляла её сердце биться быстрее. — Потому что я хочу, чтобы ты доверяла мне, — сказал он наконец. Его голос был тихим, но в нём была сила. — Не разумом — разумом ты и так мне доверяешь, я знаю. А сердцем. Тем самым местом, которое боится неизвестности, потому что неизвестность когда-то принесла тебе столько боли. Я хочу, чтобы ты знала: куда бы я ни повёл тебя, тебе будет хорошо. Тебе будет безопасно. Потому что я рядом. Всегда. Она сжала его руку, чувствуя, как к горлу подступает ком. Он понимал. Он всегда понимал её лучше, чем она сама. Он знал о её страхах, о её потребности в контроле, о том, как трудно ей отпускать ситуацию и просто доверять. И он мягко, но настойчиво учил её этому. Учил доверять. Учил отпускать. — Я доверяю тебе, — сказала она, и в её голосе была такая искренность, что он замер. — Больше, чем кому-либо. Больше, чем себе. Ты — мой якорь. Ты — мой дом. Он поцеловал её — нежно, долго, и она забыла о времени, о самолёте, о цели путешествия. Существовали только его губы, его руки, его тепло. Его язык скользнул по её губам, и она ответила, запуская пальцы в его волосы, притягивая ближе. Поцелуй углублялся, и она чувствовала, как его руки скользят по её спине, сжимают талию, притягивают ещё ближе. Она забыла обо всём — только он, только его вкус, только его запах. Полёт длился несколько часов. Они пили шампанское, болтали о пустяках, смеялись над глупыми шутками. Он рассказывал ей о своих детских мечтах — о том, как хотел стать квиддичным игроком, как отец запретил ему даже думать об этом, как он смирился и пошёл в бизнес. Она рассказывала ему о своих — о том, как мечтала стать писательницей, как писала маленькие рассказы в блокноте, который прятала под матрасом, чтобы никто не нашёл. — Я хочу прочитать их, — сказал он, и в его голосе не было насмешки, только искренний интерес. — Они ужасны, — она засмеялась, краснея. — Я писала их в двенадцать лет. Про принцесс, которые спасают принцев. — Тем более хочу прочитать, — он поцеловал её в висок. — Обещай, что когда-нибудь покажешь мне. — Обещаю, — сказала она, и в этот момент ей показалось, что нет в мире ничего, что она не могла бы ему рассказать, чем не могла бы поделиться. Они смотрели фильм на огромном экране — старую французскую комедию, которую выбрала она, — но она почти не следила за сюжетом. Она смотрела на него. На то, как он смеётся, запрокидывая голову, на то, как его глаза загораются, когда на экране происходит что-то смешное, на то, как его рука всё время лежит на её колене, тёплая, тяжёлая, собственническая. Гермиона заметила, что Драко иногда поглядывает на часы, и поняла, что он тоже волнуется — хочет, чтобы ей понравилось, чтобы сюрприз удался. Когда самолёт начал снижаться, она прильнула к иллюминатору, как ребёнок, впервые летящий на море. Внизу, среди бескрайнего, сверкающего на солнце океана, виднелись острова. Маленькие, зелёные, окружённые бирюзовой водой, которая была такой прозрачной, что даже с высоты можно было разглядеть коралловые рифы и песчаное дно. Песок был белым, почти ослепительным, а вода — всех оттенков синего и зелёного, от нежно-голубого у берега до глубокого сапфирового вдали. Бунгало на сваях, с соломенными крышами, стояли прямо над водой, соединённые деревянными мостками. — Где мы? — прошептала она, затаив дыхание. Её сердце колотилось где-то в горле, и она не могла оторвать взгляд от этой картины. Это было похоже на рай. На тот самый рай, который она видела только на картинках в журналах, но никогда не думала, что увидит своими глазами. — Бора-Бора, — ответил он, и в его голосе была улыбка, полная удовлетворения и нежности. — Французская Полинезия. Самый красивый остров в мире. Я снял виллу на воде на неделю. Только мы, океан и никаких забот. Никаких звонков, никаких отчётов, никакого прошлого. Только мы. Она повернулась к нему, и слёзы стояли в её глазах — слёзы чистого, абсолютного счастья. Она не могла говорить. Слова были слишком мелкими, слишком незначительными для того, что она чувствовала. — Ты… ты невыносим, — прошептала она наконец, бросаясь ему на шею и обнимая так крепко, что он рассмеялся. — Я знаю, — он обнял её в ответ, прижимая к себе, и она чувствовала, как его сердце бьётся в унисон с её, сильно и ровно. — Но ты меня любишь. — Люблю, — прошептала она в его плечо. — Безумно. Больше всего на свете. Они приземлились на маленьком частном аэродроме, который больше напоминал лужайку среди пальм, чем настоящий аэропорт. Воздух был тёплым, влажным, напоенным ароматами цветов и океана. Их встретил гид — улыбчивый местный житель в яркой гавайской рубашке, с венком из живых цветов в руках. Он надел венок на шею Гермионы — белые и розовые цветы плюмерии, источающие сладкий, тропический аромат, — и такой же на шею Драко. — Добро пожаловать на Бора-Бора, мистер и миссис Малфой, — сказал он на хорошем английском с лёгким французским акцентом. — Ваша вилла готова. Лодка ждёт. Он отвёз их на катере — небольшом, но роскошном, с белыми кожаными сиденьями и навесом от солнца, — к вилле. Они плыли по бирюзовой лагуне, и Гермиона не могла оторвать взгляд от воды. Она была такой прозрачной, что можно было видеть каждую рыбу, каждый коралл, каждую ракушку на дне. Разноцветные рыбки — жёлтые, синие, красные — сновали вокруг лодки, и она, смеясь, показывала на них Драко. Вилла стояла прямо на воде — на высоких сваях, соединённая с берегом длинным деревянным мостком. У неё была соломенная крыша, большие панорамные окна и просторная терраса с шезлонгами, гамаком и лестницей, спускающейся прямо в океан. И — самое удивительное — в полу гостиной было вставлено толстое стекло, через которое можно было смотреть на рыб, плавающих прямо под домом. — О боже, — прошептала Гермиона, опускаясь на колени и прижимая ладони к прохладному стеклу. Под ней, в кристально чистой воде, проплывала стайка разноцветных рыбок. Они были такими яркими, такими живыми, что казались нарисованными. — Драко, посмотри! Они такие красивые! Он опустился рядом с ней, и они вместе смотрели на подводный мир, который жил своей жизнью прямо у них под ногами. Его рука легла на её спину, и она почувствовала, как его тепло проникает сквозь тонкую ткань платья. — Нравится? — спросил он, хотя ответ был очевиден. — Это… это невероятно, — она ходила по вилле, касаясь пальцами всего — шёлка штор, которые развевались на ветру, деревянных перил, отполированных до блеска, прохладного стекла, за которым плескался океан. В спальне стояла огромная кровать под белым балдахином, и окна выходили прямо на закат. В ванной была джакузи, из которой тоже можно было смотреть на океан. В гостиной — мягкие диваны, заваленные подушками, и книжные полки, на которых уже стояли книги — он, наверное, попросил персонал подобрать их специально для неё. — Я никогда не видела ничего подобного. Даже на картинках. — Теперь это наш дом на неделю, — он подошёл, обнял её сзади, и она откинулась на его грудь, чувствуя, как его руки сжимаются на её животе. — Наш рай. Только ты и я. Они распаковали вещи. Драко с удивительной лёгкостью развесил свои рубашки в шкафу — она смотрела на него и улыбалась, потому что он делал это так аккуратно, так педантично, что это было очень по-малфоевски. Она разложила свои платья, купальники, шляпы. Потом они переоделись — она в бирюзовый купальник-бикини, который оставлял мало места для воображения: тонкие верёвочки на бёдрах, треугольники на груди, едва прикрывающие соски. Он — в пляжные шорты и панаму, которую она заставила его надеть, потому что «солнце здесь очень сильное, и я не хочу, чтобы ты сгорел». — Идём купаться? — предложила она, беря его за руку. — Идём, — он улыбнулся, и они спустились по лестнице прямо в океан. Вода была тёплой, как парное молоко, и кристально чистой. Гермиона плыла, и под ней, на дне, виднелись кораллы, морские звёзды, ракушки. Рыбы — яркие, разноцветные, — плавали вокруг неё, не боясь, и она чувствовала себя частью этого подводного мира. Драко плавал рядом, иногда нырял, показывая ей особенно красивые раковины или причудливые кораллы. Она смеялась, брызгалась, и впервые за долгое время чувствовала себя по-настоящему свободной. Свободной от прошлого, от страхов, от всего, что тянуло её вниз. Он подплыл к ней, обнял за талию под водой, и они замерли, глядя друг на друга. Солнце играло в каплях воды на его лице, на его ресницах, и он казался ей каким-то морским божеством — прекрасным, недосягаемым, но принадлежащим только ей. — Ты знаешь, — сказал он, и его голос был тихим, почти заглушаемым плеском волн, — я никогда не думал, что буду так счастлив. Я думал, что счастье — это деньги, власть, успех. Но это всё пыль. Счастье — это ты. Только ты. — Я тоже, — ответила она, целуя его. Его губы были солёными от морской воды, тёплыми, мягкими. — Я думала, что счастье — это просто отсутствие боли. Что если меня не бьют, не насилуют, не унижают, то это и есть счастье. Но ты показал мне, что счастье — это совсем другое. Это просыпаться в твоих объятиях. Это смеяться над твоими шутками. Это знать, что ты рядом, что бы ни случилось. Он развязал завязки её купальника — сначала на шее, потом на спине, — и ткань соскользнула, уплыв по воде, как диковинная рыба. Она хотела возмутиться, но его губы уже нашли её грудь, и слова застряли в горле, превратившись в тихий стон. Вода плескалась вокруг них, скрывая от посторонних глаз, и она чувствовала, как его руки скользят по её обнажённому телу, как его пальцы ласкают её между ног, проникают внутрь, дразнят. — Драко, — простонала она. — Здесь же… открыто… кто-нибудь может увидеть… — Никого нет, — он поднял голову, и в его глазах, потемневших от желания, горел огонь. Его дыхание было прерывистым, и она чувствовала, как его возбуждение прижимается к её бедру. — Только мы. И океан. Весь океан — наш. Он вошёл в неё в воде, и это было странно, непривычно, но безумно возбуждающе. Вода поддерживала их, придавала невесомости, и они двигались медленно, плавно, наслаждаясь каждым движением, каждым толчком. Её ноги обвивали его талию, руки вцепились в его плечи, и она чувствовала, как внутри нарастает волна — такая же огромная и всепоглощающая, как океан вокруг них. Он шептал её имя, она — его, и когда они кончили вместе, она упала на его грудь, тяжело дыша, чувствуя, как его сердце колотится в унисон с её. — Ты невыносим, — прошептала она, смеясь. Её тело всё ещё дрожало, и она чувствовала себя абсолютно опустошённой и абсолютно счастливой. — Я знаю, — он поцеловал её в макушку. — Иди, ищи свой купальник. А то уплывёт на Таити. Она нырнула, нашла уплывшую ткань, зацепившуюся за коралл, и они вышли на террасу, смеясь и обнимаясь. Мокрые, счастливые, они упали в шезлонги, и он потянулся к ней, беря её за руку. — Я хочу, чтобы эта неделя длилась вечно, — сказала она, глядя на бескрайний океан. — Она только начинается, — ответил он. — И у нас впереди целая жизнь. Дни на Бора-Бора тянулись один за другим, и каждый был лучше предыдущего. Они спали до полудня, просыпаясь в объятиях друг друга, когда солнце уже стояло высоко и заливало спальню золотистым светом. Завтракали на террасе свежими фруктами — манго, папайей, маракуйей, — которые приносил персонал, и шампанским, которое, казалось, никогда не кончалось. Купались в океане, плавая среди разноцветных рыб и кораллов, загорали на шезлонгах, читали книги — она взяла с собой несколько романов, он — какие-то деловые журналы, которые в итоге так и не открыл. Гермиона заметила, что её кожа приобрела золотистый оттенок, а волосы выгорели на солнце, став светлее, с медными прядями. Она чувствовала себя здоровой, полной сил, живой. Она носила самые откровенные купальники, которые только могла найти в своём новом гардеробе — крошечные бикини, танкини с глубокими вырезами, монокини, которые оставляли голыми бока и спину. Она делала это специально — чтобы видеть его реакцию, чтобы чувствовать его взгляд на своей коже, чтобы знать, что она желанна. Драко смотрел на неё, и его взгляд был тяжёлым, голодным. Она замечала, как он напрягается, когда она проходит мимо, покачивая бёдрами, как сжимает кулаки, когда она загорает, развязав лифчик, как его дыхание сбивается, когда она, лёжа на животе, просит его намазать ей спину кремом. — Ты специально, — сказал он однажды, когда она в очередной раз обратилась к нему с этой просьбой. Она лежала на животе, её кожа блестела от масла для загара, и тонкие завязки бикини были развязаны. — Всегда специально, — она повернула голову и улыбнулась ему, глядя из-под полуопущенных ресниц. — Ты же мой муж. Ты должен заботиться о моей коже. Это твоя обязанность. Он взял крем, и его руки, тёплые от солнца, сильные, начали массировать её спину. Плечи, лопатки, поясница — его пальцы разминали мышцы, и она мурлыкала от удовольствия, чувствуя, как напряжение уходит. Потом его руки спустились ниже, к ягодицам, и она замерла, чувствуя, как его пальцы скользят под край купальника, касаясь самой чувствительной кожи. — Драко… — Ты же просила помазать, — его голос был низким, хриплым, полным желания. — Я помажу. Везде. Как хороший муж. Он развязал завязки, и её купальник соскользнул, открывая ягодицы. Она не сопротивлялась — хотела, чтобы он смотрел, хотела, чтобы он хотел её. Хотела быть для него самой желанной женщиной на свете. — Ты сводишь меня с ума, — прошептал он, наклоняясь и целуя её поясницу. Его губы были горячими, и она вздрогнула, чувствуя, как по спине бегут мурашки. — Каждый раз, когда ты проходишь мимо в этих крошечных тряпках, я забываю, как дышать. — Хорошо, — ответила она, и он застонал, прижимаясь губами к её коже. Он перевернул её на спину, снял с неё остатки купальника, и они занялись любовью прямо на шезлонге, под палящим солнцем, под крики чаек. Он был страстным, требовательным, и она отвечала ему с той же страстью, царапая его спину, оставляя новые следы поверх старых. Он оставлял засосы на её груди, на шее, на животе — метки, которые говорили: «Она моя». И им было всё равно — никто не видел, никто не слышал. Только океан. Однажды они арендовали яхту — белую, двухпалубную, с командой из трёх человек, которые были сама незаметность и профессионализм. Драко взял её за руку и повёл на верхнюю палубу, где стояли мягкие диваны с белыми подушками и был накрыт столик с шампанским и фруктами. — Я хочу показать тебе закат, — сказал он, усаживая её на диван и садясь рядом. — С воды. Говорят, это самое красивое зрелище на земле. Они плыли по бирюзовому океану, и ветер трепал её волосы. Она стояла на носу, раскинув руки, как в том знаменитом фильме, и чувствовала себя героиней. Свободной. Летящей. Живой. Драко подошёл сзади, обнял её, и она откинулась на его грудь, чувствуя, как его руки сжимаются на её животе. — Ты счастлива? — спросил он, и его голос был тихим, почти заглушаемым ветром. — Безумно, — ответила она, не раздумывая ни секунды. — Я никогда не думала, что могу быть такой счастливой. Что заслуживаю такого счастья. — Ты заслуживаешь всего, — он поцеловал её в плечо, и она почувствовала, как его губы задержались на её коже. — И даже больше. Солнце садилось за горизонт, окрашивая небо в невероятные, фантастические цвета — розовый, оранжевый, пурпурный, золотой. Вода стала расплавленным золотом, и они смотрели на это чудо, не в силах оторвать взгляд. Это было так красиво, что у неё перехватывало дыхание. Казалось, весь мир замер, чтобы они могли насладиться этим моментом. — Спасибо, — прошептала она, когда последние лучи солнца исчезли за горизонтом и небо стало тёмно-синим, усыпанным первыми звёздами. — За этот день. За эту неделю. За всё. — Не благодари, — он прижал её крепче, и она чувствовала, как его сердце бьётся в унисон с её. — Ты — моя жизнь. Моё счастье. Я хочу, чтобы ты была счастлива. И я проведу всю жизнь, доказывая тебе, что ты достойна этого. Они поужинали на яхте — лобстеры, приготовленные на гриле, шампанское, свечи в стеклянных подсвечниках. Команда, закончив свою работу, тактично удалилась вниз, оставив их наедине. Гермиона сидела на диване, потягивая шампанское, и смотрела на звёзды, которые здесь, вдали от городских огней, были невероятно яркими. Драко подошёл к ней, протягивая руку. — Потанцуем? Она вложила ладонь в его, и они закружились под тихую музыку, которую играл невидимый динамик — что-то медленное, чувственное, идеально подходящее моменту. Он обнимал её, она — его, и мир перестал существовать. Только они, яхта и бескрайний, тёмный океан, усеянный отражениями звёзд. — Я хочу тебя, — прошептал он, и в его голосе было столько желания, что у неё перехватило дыхание. — Здесь? — спросила она, оглядываясь. — Здесь, — он подхватил её на руки и понёс в каюту. Каюта была небольшой, но роскошной — кровать с шёлковыми простынями, иллюминаторы, выходящие на океан, приглушённый свет. Он опустил её на кровать и начал раздевать — медленно, снимая каждую деталь её платья, целуя каждый открывающийся участок кожи. Она отвечала ему тем же — расстёгивала пуговицы его рубашки, гладила его грудь, спину, плечи. Они занимались любовью под мерный стук волн о борт яхты, и каюта качалась в такт их движениям, словно сам океан поддерживал их ритм. Он был нежным, целовал её везде, шептал слова любви, и она таяла в его руках. Потом — страстным, входя в неё глубоко, сильно, и она стонала, впиваясь ногтями в его спину. Потом снова нежным — они лежали, переплетённые, и он гладил её по волосам, а она — его по груди. После они лежали в обнимку, глядя в иллюминатор на звёзды, которые казались такими близкими, что их можно было коснуться рукой. Тишина была полной, только волны плескались за бортом. — Драко, — сказала она, нарушая молчание. — М-м-м? — Я хочу спросить тебя кое о чём. О важном. Он повернулся к ней, и его лицо стало серьёзным, внимательным. Он всегда так делал, когда она говорила, что хочет поговорить о чём-то важном. — О чём? Я слушаю. Она помолчала, собираясь с мыслями. Этот вопрос мучил её уже давно, но она боялась его задавать. Боялась ответа. Боялась, что её страхи подтвердятся. — О детях, — сказала она наконец, и её голос дрогнул. Он замер, потом взял её лицо в ладони, заставляя смотреть на себя. В его глазах была такая нежность и такая решимость, что у неё слёзы навернулись на глаза. — Что именно тебя беспокоит? Расскажи мне. — Я боюсь, — призналась она, и слёзы потекли по её щекам. — Ты знаешь, я столько лет пила противозачаточное зелье. Каждый день. Каждую ночь после того, как он… Я боялась забеременеть от него. Боялась, что если это случится, я буду привязана к нему навсегда. Что мой ребёнок будет носить его фамилию, будет похож на него. Что я никогда не смогу быть свободной. А теперь… теперь я боюсь, что моё тело не сможет. Что все эти годы приёма зелий сделали меня бесплодной. Что мы не сможем иметь детей. Твоих детей. Наших детей. Он молчал несколько секунд, и она видела, как в его глазах борются разные эмоции — боль за неё, гнев на того, кто причинил ей столько страданий, и безграничная, всепоглощающая любовь. Потом он заговорил, и его голос был твёрдым, как скала. — Слушай меня, Гермиона. Слушай очень внимательно. Я люблю тебя. Не за то, можешь ли ты родить мне детей. Не за твою способность к деторождению. Я люблю тебя за то, кто ты есть. За твой ум, за твою силу, за твою доброту, за твой смех, за то, как ты смотришь на меня. За то, что ты выбрала меня. Если мы не сможем иметь своих детей — мы усыновим. В мире тысячи детей, которым нужна семья, нужна любовь. Мы можем дать им это. Или заведём десять собак. Или просто будем жить вдвоём, путешествовать, наслаждаться друг другом. Мне не нужны дети, чтобы быть счастливым. Мне нужна ты. Только ты. Понимаешь? Она кивнула, не в силах говорить. Слёзы текли по её щекам, но это были слёзы облегчения, слёзы благодарности. — Но я хочу детей, — прошептала она, когда смогла говорить. — Я хочу твоих детей. Маленьких мальчиков с твоими серыми глазами и маленьких девочек с моими кудряшками. Я хочу видеть, как ты учишь их летать на метле, как читаешь им сказки на ночь, как защищаешь их от всего мира. Я хочу большую семью. С тобой. — Тогда мы будем пробовать, — он вытер её слёзы большими пальцами, и его прикосновения были такими нежными, что у неё снова перехватило дыхание. — И не переживать. Всё будет так, как должно быть. Если нам суждено иметь детей — они у нас будут. Если нет — мы справимся. Вместе. Мы всегда справляемся вместе. Она кивнула, прижимаясь к нему, и он обнял её, гладя по спине, успокаивая. — А если получится, — сказала она, когда её дыхание выровнялось, — как мы их назовём? — Я хочу назвать сына Скорпиусом, — сразу ответил он, и в его голосе была такая мальчишеская убеждённость, что она невольно улыбнулась. — Нет, — она рассмеялась сквозь остатки слёз. — Только не Скорпиус. Он будет мучиться в школе. Его будут дразнить. «Эй, Скорпиус, ужаль кого-нибудь!» — Традиция семьи Малфой — называть детей в честь созвездий и звёзд, — возразил он, но в его глазах уже плясали смешинки. — Я знаю. Но можно же выбрать что-то более… нормальное? — А что ты предлагаешь? — Если мальчик — назовём в честь твоего отца? Люциус? Или в честь моего? Ричард? — Люциус — слишком тяжелое имя, — он поморщился. — Слишком много ассоциаций. Я не хочу, чтобы наш сын нёс на себе это бремя. А Ричард — слишком просто. Может, Лео? Лев. Сильный, благородный. — Лео Малфой, — она попробовала имя на вкус, произнося его медленно. — Звучит неплохо. Очень даже неплохо. Лео Орион Малфой? — Лео Орион, — повторил он, и в его глазах мелькнуло удовлетворение. — Мне нравится. А если девочка? — Я хочу назвать её в честь твоей мамы, — она посмотрела на него. — Нарцисса. Она стала мне настоящей матерью. Я хочу, чтобы наша дочь носила её имя. Но не полностью. Может, Сисси? Или… Лира? Созвездие Лиры. Это и традиция Малфоев, и красиво. — Лира, — он улыбнулся, и в этой улыбке было столько тепла, что у неё сердце сжалось. — Лира Малфой. Красиво. Очень красиво. Но я бы хотел добавить имя твоей бабушки. Ты рассказывала о ней. Джин, да? — Лира Джин Малфой, — прошептала она, и слёзы снова навернулись на глаза. — Это… это идеально. — Идёт, — он поцеловал её в лоб. — Значит, решено. Если будет мальчик — Лео Орион Малфой. Если девочка — Лира Джин. — Ты протащил Лео, — она засмеялась, утыкаясь носом в его грудь. — Я должен был настоять на чём-то, — он усмехнулся, и она чувствовала, как его грудь вибрирует от смеха. — Это был компромисс. Они лежали, строя планы на будущее — на то будущее, которое теперь казалось таким реальным, таким близким. Они говорили о том, в какую школу отдадут детей (он настаивал на Хогвартсе, она предлагала рассмотреть и магловские варианты), о том, где будут жить (он хотел оставить виллу в Ницце как основной дом, но также проводить лето в Малфой-мэноре), о том, как будут путешествовать всей семьёй. Это было похоже на сон. Но это была явь. Их новая, общая явь. На четвёртый день их отдыха, когда Драко думал, что она спит, Гермиона застала его за ноутбуком. Он сидел на террасе, хмурый, и что-то сосредоточенно печатал, время от времени проводя рукой по волосам — верный признак того, что он раздражён или взволнован. — Работа? — спросила она, подходя сзади и обнимая его за плечи. Она была в коротком шёлковом халате, который едва прикрывал бёдра, и её влажные после душа волосы упали на его плечо. — Блейз прислал отчёт, — он вздохнул, не отрываясь от экрана. — Ничего срочного, но нужно просмотреть. Проблемы с поставщиками в Италии. И Теодор просит совета по какому-то контракту. Я пытался отложить, но… Она наклонилась, поцеловала его в шею, туда, где бился пульс, и он вздрогнул, его пальцы замерли на клавиатуре. — Гермиона, я пытаюсь работать… Это важно. — А я пытаюсь отвлечь тебя, — она провела языком по его уху, и он замер, его дыхание сбилось. — Ты в медовом месяце. Ты должен думать только обо мне. О нас. — Ты нечестна, — его голос стал низким, хриплым. — Я жена, — она села к нему на колени, лицом к нему, и его руки сами легли на её талию, пальцы сжались на шёлковой ткани халата. — Я имею право отвлекать мужа от работы. Это моя законная привилегия. Он смотрел на неё — на её распущенные волосы, на влажные после душа губы, на тонкий шёлк халата, который ничего не скрывал, — и понимал, что работа подождёт. Всё подождёт. Потому что она была здесь, в его руках, и это было важнее любых контрактов и отчётов. — Ты права, — он захлопнул ноутбук, отложил его в сторону и подхватил её на руки. Она взвизгнула, обвивая его шею. — Ты абсолютно права, леди Малфой. Он понёс её в спальню, и они занимались любовью днём, в лучах яркого тропического солнца, которое заливало комнату через панорамные окна. Это было так же прекрасно, как ночью, — может быть, даже лучше, потому что она видела каждую чёрточку его лица, каждую эмоцию, каждую искру в его глазах. Он шептал ей на ухо: «Ты моя жена, леди Малфой», и она отвечала: «А ты мой муж, мистер Малфой», и от этих слов у них обоих перехватывало дыхание. Потом он снова сел за работу, но она не уходила. Сидела рядом на диване, положив голову ему на плечо, и смотрела, как он печатает, как его пальцы летают по клавиатуре, как он хмурится, читая очередное письмо. Иногда она проводила пальцами по его спине, чертя невидимые узоры, и он сбивался, делал опечатки, но не жаловался. Только иногда поворачивал голову и целовал её в макушку. — Ты меня балуешь, — сказал он, когда наконец закрыл ноутбук и откинулся на спинку дивана. — Ты заслужил, — она поцеловала его в плечо. — Ты так много работаешь. Для нас. Для нашего будущего. — Всё, что я делаю, я делаю для тебя, — он притянул её к себе, и она устроилась у него на груди, слушая его сердцебиение. Вечером позвонила Пэнси. Гермиона взяла телефон и вышла на террасу, чтобы не мешать Драко, который разговаривал по своему телефону с Блейзом — видимо, решал те самые проблемы с поставщиками. Океан шумел внизу, и звёзды уже начинали загораться на темнеющем небе. — Ну, как там медовый месяц? — спросила Пэнси, и в её голосе слышалась широкая улыбка. — Малфой не уморил тебя ещё своими… эм… супружескими обязанностями? — Почти, — засмеялась Гермиона, чувствуя, как краснеет. — Мы на Бора-Бора. Пэнси, это невероятно. Я никогда не видела такой красоты. Вода прозрачная, как стекло, рыбы плавают прямо под домом, закаты… Ты должна это увидеть. — Знаю, мы с Блейзом были там два года назад, — Пэнси мечтательно вздохнула. — Лучший отдых в моей жизни. Мы трахались везде, где только можно. В океане, на яхте, на пляже, даже в джакузи при отеле, когда думали, что никто не видит. А потом оказалось, что там были камеры. Блейз чуть не сжёг службу безопасности. — Пэнси! — воскликнула Гермиона, но не могла сдержать смех. — Что? Я просто говорю факты, — Пэнси тоже смеялась. — А ты? Вы тоже? Признавайся! Гермиона покраснела ещё сильнее, хотя Пэнси не могла её видеть. — Мы… да, — призналась она тихо. — Везде. Это… это потрясающе. Я никогда не думала, что смогу быть такой… раскрепощённой. Но с ним я чувствую себя свободной. — Я так и знала, — Пэнси вздохнула с удовлетворением. — Ладно, отдыхайте, наслаждайтесь друг другом. Но скучайте по мне. И привезите мне что-нибудь красивое. Местное. С ракушками. Или жемчуг. Говорят, там лучший чёрный жемчуг в мире. — Обязательно, — пообещала Гермиона. — Я уже присмотрела для тебя колье. Оно идеально подойдёт к твоим глазам. — Ты прелесть. Ладно, целую. Передавай привет своему хорьку. Пусть не слишком тебя мучает. Хотя, зная его, это бесполезный совет. Она сбросила звонок, и Гермиона ещё несколько секунд смотрела на телефон, улыбаясь. Пэнси была не просто подругой — она была сестрой. Сестрой, которую она выбрала сама. Она вернулась в комнату, где Драко уже закончил разговор и сидел на диване, потягивая виски. — Блейз передаёт привет, — сказал он, когда она села рядом. — И говорит, что если мы не вернёмся через неделю, он сам за нами приедет. Говорит, что без меня офис разваливается. — Пэнси сказала то же самое, — она прижалась к его боку, и он обнял её. — Наши друзья невыносимы. — Но мы их любим, — он поцеловал её в макушку. — Любим, — согласилась она. На пятый день они поехали на экскурсию на главный остров. Гид — тот же улыбчивый мужчина, что встречал их в аэропорту, — отвёз их на катере к соседнему острову, где были водопады и джунгли. Гермиона надела короткое платье цвета хаки и широкополую шляпу, Драко — лёгкую футболку и шорты. Они бродили по узким тропинкам, пробираясь сквозь густую тропическую растительность, держась за руки. Вокруг шумели невидимые птицы, кричали какие-то животные, и воздух был влажным, тяжёлым, напоенным запахами цветов и прелой листвы. Они вышли к водопаду — высокому, мощному, срывающемуся со скалы в кристально чистое озеро. Вода была прохладной, освежающей после душной прогулки. — Смотри, — сказала она, показывая на маленькую ящерицу, греющуюся на камне. Она была ярко-зелёной, с голубыми пятнышками, и казалась драгоценным камнем, ожившим под солнцем. — Как ты, — ответил он, и она засмеялась, толкая его в плечо. — Я не зелёная. — Зато такая же яркая и красивая. Они искупались в прозрачной воде водопада, и он снова прижал её к себе, целуя под струями. Вода падала на них, охлаждая разгорячённую кожу, и его губы были прохладными, мокрыми, невероятно сладкими. — Ты не можешь удержаться, — прошептала она, когда он оторвался от её губ. — Не могу, — согласился он, и его руки скользнули по её мокрому телу. — Ты слишком желанна. Особенно сейчас. Мокрая, в этом платье, которое прилипло к тебе… Ты сводишь меня с ума. Они вернулись на виллу поздно вечером, уставшие, но счастливые. Заказали ужин в номер — морепродукты, местные деликатесы, шампанское. Ели на террасе, под звёздами, которые здесь казались невероятно близкими, болтая о всякой ерунде и смеясь над глупыми шутками. — Драко, — сказала она, когда они допивали шампанское, и тишина ночи окутала их. — М-м-м? — Я хочу тебе кое-что сказать. Он повернулся к ней, внимательный, как всегда, когда она говорила, что хочет сказать что-то важное. — Я никогда не была так счастлива, — сказала она, глядя ему прямо в глаза. — Даже в самые лучшие моменты с тобой до свадьбы. Это другое. Это… чувство, что я дома. Что я там, где должна быть. С тобой. Что я — это я, и меня любят такой, какая я есть. Со всеми моими шрамами, страхами, прошлым. Ты дал мне это чувство. Ты дал мне дом. Он взял её за руку, и его пальцы переплелись с её. В его глазах стояли слёзы, и он не пытался их скрыть. — Я тоже, — сказал он, и его голос был хриплым от эмоций. — Я каждый день просыпаюсь и думаю: как мне повезло, что ты сказала «да». Что ты выбрала меня. Из всех людей в мире ты выбрала меня — бывшего Пожирателя Смерти, слизеринца, человека с тёмным прошлым. Ты увидела во мне то, что я сам в себе не видел. Ты поверила в меня. И я проведу всю жизнь, доказывая тебе, что ты не ошиблась. — Я всегда выбирала тебя, — она поцеловала его, нежно, долго. — Даже когда боялась признаться себе. Даже когда думала, что не достойна. Моё сердце всегда знало. Это ты. Они просидели на террасе до полуночи, глядя на звёзды, слушая океан и тишину, которая была полна их любовью. На шестой день Гермиона решила позагорать в новом купальнике — красном, который Пэнси, наверное, одобрила бы. Он был практически невидимым: тонкие верёвочки на бёдрах, крошечные треугольники ткани, которые едва прикрывали соски и самую интимную часть. Она надела его, посмотрела на себя в зеркало и улыбнулась. Да, это определённо произведёт эффект. Она вышла на террасу, где Драко сидел с ноутбуком (очередной отчёт от Блейза, чтоб его), и легла на шезлонг, подставляя тело солнцу. Она слышала, как он печатает, и ждала. Ждала, когда он поднимет голову. Это произошло через минуту. Стук клавиш затих. Она услышала, как он резко втянул воздух. — Ты серьёзно? — спросил он, и в его голосе появилась та самая хрипотца, которую она так любила. — Что? — она притворилась непонимающей, лениво потягиваясь. — Я загораю. Тебе не нравится мой новый купальник? Пэнси сказала, что красный мне идёт. — Мне слишком нравится, — он закрыл ноутбук с громким стуком. — Ты не можешь выходить в таком виде на люди. — Какие люди? — она села, поправляя завязки на бёдрах, и заметила, как его взгляд следит за её пальцами. — Здесь только мы. Ты и я. — И гид, который может прийти в любую минуту. И персонал, который приносит завтрак. И… — Тогда не отходи от меня, — она легла обратно, переворачиваясь на живот и подставляя спину солнцу. Завязки лифчика были развязаны, и она знала, что он это видит. — Защищай меня от посторонних глаз. Он не выдержал. Подошёл, лёг рядом на соседний шезлонг, и его руки скользнули по её телу — по спине, по ягодицам, едва прикрытым тонкой тканью. — Ты меня провоцируешь, — прошептал он, и его дыхание было горячим на её коже. — А ты поддаёшься, — ответила она, чувствуя, как его пальцы развязывают завязки её плавок. — Тебе это нравится. Он развязал все завязки, и она осталась полностью обнажённой под палящим тропическим солнцем. Он не сопротивлялась — наоборот, она хотела этого. Хотела, чтобы он видел её, хотел её, брал её. Они занимались любовью на шезлонге, под открытым небом, и ей было всё равно — пусть кто угодно смотрит. Она была его женой, он — её мужем, и это было прекрасно. Это было их право. Их свобода. Потом она пошла в душ, чтобы смыть с себя пот и солнцезащитный крем, а он остался на террасе, глядя на океан. Когда она вернулась, закутанная в пушистый белый халат, он всё ещё сидел, задумавшись, и в его руке был бокал с виски. — О чём ты думаешь? — спросила она, садясь рядом и кладя голову ему на плечо. — О том, что через два дня мы уезжаем, — он взял её за руку, переплёл их пальцы. — Я не хочу отсюда уезжать. Здесь мы были по-настоящему свободны. Только мы и океан. Никаких забот, никакого прошлого, никаких дел. — Но у нас есть ещё две недели медового месяца, — напомнила она. — Ты обещал показать мне ещё много мест. Мы же не возвращаемся домой. — И я покажу, — он поцеловал её в висок. — Но это место… оно особенное. Здесь мы начали нашу жизнь как муж и жена. Здесь мы были абсолютно счастливы. — Мы будем счастливы везде, — сказала она, поднимая голову и глядя ему в глаза. — Потому что мы вместе. Не важно, где мы — в Монте-Карло, на Бора-Бора или дома в Ницце. Пока мы вместе, мы дома. Он посмотрел на неё долгим, тёплым взглядом, и в его глазах была такая любовь, что у неё перехватило дыхание. — Ты права, — сказал он наконец. — Ты, как всегда, права, моя маленькая. На седьмой день, их последний полный день на Бора-Бора, Драко устроил романтический ужин. Он исчез на пару часов днём, сказав, что у него «дела», и вернулся с загадочной улыбкой. А вечером, когда солнце начало клониться к закату, он взял её за руку и повёл по мосткам к уединённому пляжу, который был скрыт от посторонних глаз скалами и пальмами. Там, прямо у кромки воды, был накрыт стол на двоих. Белая скатерть, серебряные приборы, хрустальные бокалы, свечи в стеклянных подсвечниках, которые уже горели, мерцая в сгущающихся сумерках. Лепестки красных роз были рассыпаны по песку, создавая дорожку к столу. Горели факелы, воткнутые в песок, и их пламя отражалось в тёмной воде океана. И тихая, живая музыка — три местных музыканта с укулеле и барабанами сидели поодаль, наигрывая нежные, тягучие полинезийские мелодии. — Ты… — начала Гермиона, когда он повёл её к столу, и замолчала, не в силах говорить. Слёзы навернулись на её глаза. Это было так красиво, так романтично, так… по-настоящему. — Я хочу, чтобы этот вечер запомнился, — он отодвинул для неё стул, и она села, чувствуя, как мягкий песок пружинит под ногами. — Наша последняя ночь здесь. Я хочу, чтобы она была идеальной. Как ты. Они ели омаров, приготовленных на гриле прямо здесь же, на пляже, пили шампанское, которое искрилось в свете факелов, и говорили — о прошедшей неделе, о своих чувствах, о том, как им было хорошо. Потом он встал, протянул ей руку. — Потанцуем? Она вложила свою ладонь в его, и они закружились на песке под тихую, чувственную музыку. Она была в длинном белом платье из тончайшего шёлка, которое струилось на ветру, он — в светлом льняном костюме. Они кружились, и она запрокинула голову, глядя на звёзды, которые здесь, вдали от цивилизации, были невероятно яркими и близкими. Южный Крест сиял над ними, и Млечный Путь протянулся через всё небо, как светящаяся река. — Драко, — сказала она, опуская взгляд и встречаясь с его глазами. — Да? — Спасибо тебе. За всё. За эту неделю. За то, что ты есть. За то, что ты выбрал меня. За то, что ты сделал меня самой счастливой женщиной на свете. Он остановился, взял её лицо в ладони. Его глаза, в свете факелов, казались почти серебряными, и в них стояли слёзы. — Не благодари, — сказал он, и его голос был хриплым от эмоций. — Я делаю это для себя. Потому что, когда ты счастлива, счастлив и я. Твоя улыбка — это всё, что мне нужно. Твоё счастье — это моё счастье. Он поцеловал её, и она чувствовала, как слёзы текут по её щекам, смешиваясь с солёным вкусом его губ. Это был поцелуй-обещание. Поцелуй-благодарность. Поцелуй-любовь. Потом они вернулись на виллу, и он зажёг свечи в спальне — десятки, сотни свечей, которые мерцали, отбрасывая танцующие тени на стены. — Я хочу запомнить эту ночь, — сказал он, беря её за руки и глядя ей в глаза. — Нашу последнюю ночь здесь. Я хочу, чтобы она осталась с нами навсегда. — У нас будет много ночей, — ответила она, но её голос дрожал от предвкушения. — Но эта — особенная. Последняя ночь в нашем раю. Он раздевал её медленно, снимая каждую деталь платья, целуя каждую открывшуюся кожу. Его губы были тёплыми, мягкими, и она таяла под ними, чувствуя, как её тело становится невесомым, как все мысли уходят, оставляя только ощущения. Когда она стояла перед ним обнажённая, он отступил на шаг и смотрел на неё с такой любовью, с таким благоговением, что у неё перехватывало дыхание. — Ты прекрасна, — прошептал он. — Самое прекрасное, что я видел в своей жизни. — Ты тоже, — ответила она, расстёгивая пуговицы его рубашки, обнажая его грудь, его плечи, его татуировки. Она провела пальцами по дракону на его плече, по птице на груди, по рунам на рёбрах. — Мой. Только мой. Он подхватил её на руки и отнёс в постель. Они занимались любовью долго, нежно, смакуя каждое мгновение. Он шептал ей на ухо слова любви — на английском, на французском, на каких-то других языках, которых она не знала, но понимала сердцем. Она отвечала тем же, гладя его по спине, по волосам, по лицу. Они не торопились — у них была вся ночь, и они хотели, чтобы она длилась вечно. Под утро, когда за окном начало светать и первые лучи солнца окрасили небо в нежно-розовый цвет, они лежали, переплетённые, и смотрели, как солнце поднимается над океаном. Вода стала золотой, и небо — всех оттенков розового и оранжевого. Это было самое красивое утро в её жизни. — Я не хочу уезжать, — прошептала она, прижимаясь к нему крепче. Ей казалось, что если они уедут, это волшебство рассеется. — Мы вернёмся, — пообещал он, и его голос был полон уверенности. — Обязательно. На годовщину. Или просто так. Когда захотим. Это место теперь наше. А сейчас — нас ждут новые приключения. Я обещал тебе медовый месяц, а не медовую неделю. — Куда мы едем дальше? — спросила она, чувствуя, как внутри снова разгорается любопытство и предвкушение. — Сюрприз, — он поцеловал её в лоб, и его губы задержались на её коже. — Но обещаю, тебе понравится. Это будет совсем другое, но не менее прекрасное. Она закрыла глаза, чувствуя, как его рука гладит её по спине, и улыбнулась. Впереди было ещё две недели — две недели счастья, любви и открытий. И она знала: это только начало. Начало их долгой, счастливой жизни вместе.