Я научу тебя снова жить

Частный джет оторвался от взлётной полосы маленького аэродрома Бора-Бора, и Гермиона, прильнув к иллюминатору, смотрела, как райский остров тает в бирюзовой дымке океана. Солнце только начинало подниматься, окрашивая воду в нежные персиковые тона, и бунгало на сваях, которые были их домом целую неделю, становились всё меньше и меньше, пока не превратились в крошечные точки, а потом и вовсе исчезли. В груди у неё щемило — смесь светлой грусти от расставания с этим волшебным местом и трепетного предвкушения того, что ждало впереди. Драко сидел рядом, держа её за руку, и его большой палец медленно, почти гипнотически поглаживал её ладонь. Он был в светлых льняных брюках и белой рубашке с расстёгнутым воротом, открывающим загорелую шею и край татуировки. Волосы, выгоревшие на тропическом солнце, стали ещё светлее, почти платиновыми, и падали на лоб небрежными прядями. Он выглядел расслабленным, счастливым, и от этого — ещё более красивым, чем обычно. Гермиона перевела взгляд на их сплетённые пальцы — на её безымянном сверкал рубин в окружении бриллиантов, на его — простое платиновое кольцо с гравировкой «Навсегда». Муж и жена. Она всё ещё не могла привыкнуть к этим словам. — Скучаешь уже? — спросил он, заметив её задумчивый взгляд, устремлённый в иллюминатор. — Немного, — призналась она, поворачиваясь к нему. — Там было так хорошо. Так… спокойно. Только мы и океан. Никаких забот, никакого прошлого. — У нас впереди ещё много таких мест, — он поднёс её руку к губам и поцеловал тыльную сторону ладони, задержавшись губами на кольце. — Я обещал тебе медовый месяц, а не медовую неделю. И я намерен сдержать обещание. — Куда мы летим? — она снова задала этот вопрос, хотя знала, что он не ответит. — Сюрприз, — он улыбнулся той самой улыбкой, от которой у неё каждый раз замирало сердце. — Но обещаю, тебе понравится. Это будет совсем другое. Не тихий рай, а страстный, огненный, полный жизни. Место, где кровь кипит, а эмоции бьют через край. — Ты говоришь загадками, Малфой, — она нахмурилась, но в глазах плясали смешинки. — Я хочу, чтобы ты удивилась, — он отпустил её руку и потянулся к бокалу с шампанским, который принесла стюардесса. — И я хочу видеть твоё лицо, когда ты поймёшь, где мы. Она вздохнула, делая глоток. Шампанское было холодным, с тонкими пузырьками, и приятно освежало. За окном, под крылом самолёта, простирался бескрайний океан, и она снова прильнула к иллюминатору, пытаясь угадать направление. Они летели на восток, это она поняла по положению солнца. Значит, Европа. Может быть, Италия? Или Греция? А может, что-то совсем неожиданное? Драко, заметив её сосредоточенное лицо, рассмеялся. — Не пытайся угадать, маленькая моя. Это бесполезно. Лучше иди ко мне. Он похлопал по своим коленям, и она, отставив бокал, пересела к нему, устраиваясь боком и обвивая его шею рукой. Он обнял её за талию, прижимая к себе, и она уткнулась носом в его шею, вдыхая знакомый, родной запах. — Я люблю тебя, — прошептала она, чувствуя, как его пальцы гладят её спину сквозь тонкую ткань платья. — Я тоже, — он поцеловал её в макушку. — Больше всего на свете. Они сидели так, обнявшись, и время летело незаметно. Стюардесса принесла лёгкий обед — салат с морепродуктами, фрукты, ещё шампанского, — и они ели, болтая о пустяках, смеясь над какими-то глупыми шутками. Гермиона чувствовала, как напряжение, которое она даже не осознавала, уходит, растворяясь в его присутствии, в его тепле, в его любви. Через несколько часов полёта, когда за окном начало темнеть, самолёт начал снижаться. Гермиона снова прильнула к иллюминатору, и её дыхание перехватило. Внизу, среди холмов, раскинулся огромный город, море огней, уходящих к горизонту. Но самое поразительное было не в огнях — а в архитектуре. Даже с высоты она видела очертания грандиозного собора, узкие извилистые улочки старого города, площади, залитые светом фонарей. И где-то вдалеке — море, тёмное, сливающееся с ночным небом. — Барселона, — прошептала она, и её глаза расширились от восторга. — Драко, это Барселона! — Да, — он улыбнулся, довольный её реакцией. — Испания. Город Гауди, страсти, фламенко и самой вкусной паэльи в мире. Я подумал, что после тихого рая нам нужно немного огня. — О, Мерлин, — она бросилась ему на шею, целуя в щёку, в губы, в лоб. — Ты невероятен! Я всегда мечтала увидеть Саграда Фамилиа, Парк Гуэль, эти улочки… Ты даже не представляешь! — Представляю, — он обнял её, смеясь. — Поэтому мы здесь. Самолёт приземлился в частном терминале аэропорта, и их встретил водитель — молодой испанец с ослепительной улыбкой, который тут же начал что-то быстро говорить по-испански, жестикулируя. Драко, к удивлению Гермионы, отвечал ему на том же языке — пусть и с лёгким акцентом, но вполне бегло. — Ты знаешь испанский? — спросила она, когда они сели в чёрный «Мерседес», который ждал их у выхода. — Немного, — он пожал плечами. — Бизнес обязывает. Но здесь я хочу, чтобы ты почувствовала себя свободной. Говорить на любом языке, делать что хочешь, быть кем хочешь. Никаких рамок. Она сжала его руку, чувствуя, как сердце переполняется благодарностью. Он всегда думал о ней. Всегда. Отель, который он выбрал, находился в самом сердце старого города — «Эль Паласио», роскошный бутик-отель в старинном здании с внутренним двориком, увитым плющом, и фонтаном в центре. Их номер был на верхнем этаже, с балконом, выходящим прямо на Готический квартал и на море вдалеке. Интерьер был выдержан в тёплых, терракотовых тонах, с кованой мебелью, мавританскими узорами на плитке и огромной кроватью под балдахином из тонкого кружева. — Это потрясающе, — выдохнула Гермиона, выходя на балкон и глядя на море огней внизу. Узкие улочки, заполненные людьми, гуляющими, смеющимися, наслаждающимися тёплым испанским вечером. Где-то играла гитара, и звуки фламенко доносились снизу, смешиваясь с шумом города. — Я чувствую себя… живой. — Ты и есть живая, — Драко подошёл сзади, обнял её, и она откинулась на его грудь. — Самая живая из всех, кого я знаю. Они распаковали вещи — он снова привёз для неё новые наряды, подходящие для Испании: лёгкие платья ярких цветов, шляпы, сандалии, даже веер. Она держала в руках красное платье с глубоким декольте и открытой спиной и смеялась, представляя, как он выбирал его. — Ты хочешь, чтобы я носила это? — спросила она, прикладывая платье к себе и глядя на него в зеркало. — Я хочу, чтобы ты носила то, в чём ты чувствуешь себя красивой, — он подошёл, взял её за плечи. — А в этом ты будешь не просто красивой. Ты будешь сногсшибательной. И все мужчины в Барселоне будут мне завидовать. — Ты ревнуешь? — она повернулась к нему, и в её глазах зажёгся озорной огонёк. — Я всегда ревную, — он притянул её к себе, и его руки скользнули по её талии, сжимая. — Ты моя. И я не хочу делить тебя ни с кем. Даже со взглядами. — Тогда тебе придётся держать меня рядом, — она провела пальцем по его груди, и он вздрогнул. — Очень близко. — Я планирую именно это, — он поцеловал её, и поцелуй был долгим, страстным, полным обещания. Они вышли в город, когда уже стемнело, но Барселона только просыпалась для ночной жизни. Узкие улочки Готического квартала были заполнены людьми — пары, компании друзей, уличные музыканты. В воздухе пахло жареными каштанами, специями и морем. Гермиона надела то самое красное платье, и Драко, глядя на неё, забыл, как дышать. Оно облегало её фигуру, подчёркивая каждый изгиб, и открытая спина при каждом движении обнажала загорелую кожу. Волосы она распустила, и они падали на плечи мягкими волнами, а губы накрасила алой помадой, которая делала её похожей на испанскую танцовщицу. — Ты специально, — прошептал он, когда они вышли из отеля и он взял её под руку, прижимая к себе. — Всегда специально, — она улыбнулась, чувствуя его напряжение. — Тебе нравится? — Мне слишком нравится, — его голос был низким, хриплым. — Я уже хочу вернуться в номер. — Нет, — она рассмеялась, увлекая его в толпу. — Сначала ты покажешь мне город. А потом… посмотрим. Они гуляли по Готическому кварталу, заглядывая в маленькие лавочки, где продавались веера, керамика, украшения ручной работы. Гермиона купила красивый веер — чёрный, с красными розами, — и тут же начала им обмахиваться, кокетливо поглядывая на Драко из-под ресниц. Он смотрел на неё, и его глаза темнели. В одном из переулков, где играл уличный гитарист, она вдруг остановилась и, повинуясь внезапному порыву, начала танцевать — не фламенко, конечно, она не умела, но что-то похожее, двигая бёдрами в такт музыке, щёлкая веером. Прохожие останавливались, улыбались, кто-то даже начал хлопать в ладоши. Драко стоял, прислонившись к стене, и смотрел на неё. Его лицо было напряжённым, челюсти сжаты, и она видела, как он сжимает кулаки. Ревность? Возбуждение? И то, и другое. Когда она закончила и, смеясь, подбежала к нему, он схватил её за талию и притянул к себе. — Ты танцевала для них, — прошептал он ей на ухо, и его голос был низким, опасным. — А должна танцевать только для меня. — Я танцевала для тебя, — она посмотрела ему в глаза. — Ты же смотрел. — Недостаточно, — он повёл её в ближайший ресторан, где они заказали паэлью и сангрию. Но он почти не ел — смотрел на неё, на то, как она облизывает губы, как смеётся, как её глаза сияют в свете свечей. И когда они вернулись в отель, он не дал ей даже раздеться — прижал к стене прямо в прихожей, и его губы нашли её губы в жадном, требовательном поцелуе. — Ты моя, — шептал он, расстёгивая молнию на её платье. — Только моя. — Твоя, — отвечала она, запуская пальцы в его волосы. Он сорвал с неё платье, и она осталась в одном кружевном белье — красном, под цвет платья. Он смотрел на неё, и его глаза горели. Потом подхватил на руки и понёс на кровать, где они занимались любовью до самого рассвета — страстно, жадно, с той особенной, собственнической нежностью, которая всегда появлялась, когда он ревновал. Он оставлял засосы на её шее, груди, бёдрах — метки, которые кричали: «Моя». Она царапала его спину, оставляя новые следы, и шептала его имя, как молитву. Утром она проснулась в его объятиях, чувствуя, как всё тело сладко ноет. Солнце заливало комнату, и он уже не спал — смотрел на неё. — Доброе утро, жена, — сказал он, и в его голосе была та самая теплота, от которой у неё таяло сердце. — Доброе утро, муж, — она потянулась к нему, и он поцеловал её. Они провели в Барселоне три дня. Три дня, наполненных солнцем, страстью и открытиями. Они посетили Саграда Фамилиа — грандиозный собор, который поразил Гермиону до глубины души. Она стояла внутри, запрокинув голову, и смотрела на колонны, похожие на стволы деревьев, на витражи, заливающие пространство разноцветным светом, и чувствовала себя крошечной частичкой чего-то огромного и вечного. Драко стоял рядом, держа её за руку, и его лицо было таким же восхищённым. — Это… это невероятно, — прошептала она. — Я читала о Гауди, видела фотографии, но это… это нужно видеть своими глазами. — Я знал, что тебе понравится, — он поцеловал её в висок. — Ты всегда любила грандиозные идеи. Они гуляли по Парку Гуэль — причудливому, сказочному месту, где мозаичные скамейки извивались, как змеи, а пряничные домики казались сошедшими со страниц волшебной книги. Гермиона фотографировала всё подряд — на свой новый магловский фотоаппарат, который Драко купил ей перед поездкой. Она хотела сохранить каждое мгновение, каждый вид, каждую улыбку. — Улыбнись, — сказала она, наводя объектив на него. Он стоял на фоне мозаичной ящерицы — символа парка, — и выглядел таким расслабленным, таким счастливым, что у неё сжалось сердце. — Я не люблю фотографироваться, — проворчал он, но улыбнулся. — Ты красивый, когда улыбаешься, — она нажала на кнопку, и фотоаппарат запечатлел этот момент. — Я хочу запомнить тебя таким. — Ты будешь видеть меня таким каждый день, — он подошёл, обнял её. — Всю жизнь. Вечерами они гуляли по набережной, ели мороженое, смотрели, как солнце садится в море. Однажды Драко арендовал кабриолет — винтажный красный «Ягуар», — и они поехали за город, вдоль побережья Коста-Брава. Ветер трепал её волосы, она смеялась, запрокинув голову, и чувствовала себя абсолютно свободной. Он вёл машину одной рукой, а вторая лежала на её колене, поглаживая обнажённую кожу — она была в коротком белом платье, которое задиралось от ветра. — Драко, следи за дорогой, — говорила она, но не убирала его руку. — Я слежу, — отвечал он, но его пальцы скользили выше, к краю её белья, и она вздрагивала, чувствуя, как по телу разливается жар. Они остановились на уединённом пляже, скрытом скалами, и искупались в прозрачной воде. А потом, прямо на песке, на покрывале, которое он предусмотрительно взял с собой, они занимались любовью — под шум волн, под крики чаек, под палящим испанским солнцем. Она была сверху, и он смотрел на неё, на её раскрасневшееся лицо, на разметавшиеся волосы, на грудь, которая покачивалась в такт движениям, и шептал: «Моя жена, моя красавица, моя леди Малфой». В Барселоне случился и эпизод, который заставил её сердце биться быстрее от ревности. Они ужинали в ресторане на крыше отеля, с видом на город. Гермиона отлучилась в дамскую комнату, а когда вернулась, увидела, что к их столику подошла женщина — высокая, смуглая, в откровенном платье, явно местная. Она что-то говорила Драко, наклоняясь слишком близко, и касалась его плеча. Гермиона замерла, чувствуя, как внутри поднимается волна — не гнева, нет, а чего-то более острого, собственнического. Он — её. Только её. Она подошла, и её рука легла на плечо Драко. — Дорогой, — сказала она по-английски, с улыбкой, которая не предвещала ничего хорошего, — кто твоя знакомая? Женщина, увидев её, отступила на шаг. Драко, который до этого вежливо, но холодно отвечал, тут же повернулся к Гермионе, и его лицо осветилось той самой улыбкой, которую он приберегал только для неё. — Моя жена, — сказал он по-испански, и в его голосе была гордость. — Леди Малфой. Женщина, пробормотав извинения, быстро удалилась. Гермиона села на своё место, и Драко взял её за руку. — Ты ревновала, — сказал он, и в его глазах плясали смешинки. — Нет, — она попыталась сделать безразличное лицо, но щёки горели. — Врёшь, — он поднёс её руку к губам. — Я видел твои глаза. Ты была готова её убить. — Я просто… она трогала тебя, — вырвалось у неё. — И мне это было неприятно, — он стал серьёзным. — Я смотрел только на тебя. Я всегда смотрю только на тебя. Ты — единственная женщина в моей жизни. Навсегда. Она выдохнула, чувствуя, как напряжение уходит. Он был прав. Она знала это. Но эта маленькая вспышка ревности показала ей, насколько сильно она его любит. Насколько он стал частью неё. — Я люблю тебя, — прошептала она. — Я тоже, — он поцеловал её. — А теперь ешь свою паэлью. И не смотри на меня так, а то мы не дойдём до десерта. На третий день, перед отъездом, они отправились за сувенирами. Гермиона, вооружившись списком, который составила ещё в самолёте, тащила Драко по маленьким лавочкам Готического квартала. Для Нарциссы она выбрала изящный веер ручной работы — чёрное кружево на костяном каркасе, с росписью в виде алых роз. «Она будет в восторге», — сказал Драко, и Гермиона почувствовала тепло в груди. Для Пэнси — массивные серебряные серьги в мавританском стиле, с бирюзой. «Она обожает такие штуки, — усмехнулся Драко. — Блейз скажет, что они слишком вызывающие, но ей понравится». Для Теодора — старинную карту звёздного неба, найденную в антикварной лавке. «Он оценит», — кивнул Драко. Для Блейза — набор для дегустации хереса из маленькой семейной винодельни. А для себя она купила красивый платок с испанской вышивкой и маленькую фигурку ящерицы Гауди — на память. — Ты ничего не выбрала для себя, — заметил Драко, когда она расплачивалась. — У меня есть ты, — она улыбнулась. — Это лучший сувенир. Он закатил глаза, но поцеловал её. Вечером они вылетели в Италию. На этот раз Гермиона знала пункт назначения — Рим. Она снова прильнула к иллюминатору, когда самолёт начал снижаться, и увидела внизу море огней, а среди них — Колизей, подсвеченный прожекторами, и купол Святого Петра. Вечный город. Город, в который она влюбилась заочно, ещё когда читала о нём в книгах. Италия встретила их теплом и ароматами — кофе, выпечки, каких-то цветов. Отель, который выбрал Драко, находился в самом центре, недалеко от Пьяцца Навона — старинное палаццо, переделанное в роскошный бутик-отель. Их номер был с фресками на потолке, с огромной кроватью и балконом, выходящим на площадь с фонтаном Бернини. — Это… это как во сне, — прошептала Гермиона, выходя на балкон и глядя на фонтан, подсвеченный золотистым светом. Внизу гуляли люди, играли уличные музыканты, и воздух был наполнен той особенной, неуловимой атмосферой, которая бывает только в Риме. — Это реальность, — Драко обнял её. — Наша реальность. Они провели в Риме четыре дня, и каждый день был наполнен историей, искусством и, конечно, любовью. Они посетили Колизей, и Гермиона, стоя на арене, пыталась представить, как здесь сражались гладиаторы. Они гуляли по Римскому форуму, и она рассказывала Драко о Цезаре, о сенате, о падении империи — он слушал, затаив дыхание, и его глаза горели от восхищения её знаниями. Они были в Ватикане, в Сикстинской капелле, и она, запрокинув голову, смотрела на фрески Микеланджело, и слёзы текли по её щекам — от величия, от красоты, от того, что она видит это вместе с ним. — Ты плачешь, — он вытер её слёзы. — Это от счастья, — прошептала она. — Я никогда не думала, что увижу это. Что буду здесь. С тобой. — Ты увидишь ещё многое, — пообещал он. — Весь мир. Вместе. В Риме Драко устроил ей день шопинга. Он привёл её на Виа Кондотти — улицу самых дорогих бутиков, — и сказал: «Выбирай всё, что хочешь. Сегодня твой день». Она сначала сопротивлялась, говорила, что ей ничего не нужно, но он был непреклонен. И она сдалась. Они заходили в бутики, и она примеряла платья — от Valentino, от Gucci, от Prada. Он сидел в кресле, пил эспрессо, который приносили продавцы, и смотрел на неё. Смотрел так, что она чувствовала его взгляд кожей. Она выходила из примерочной в облегающем чёрном платье, которое подчёркивало каждый изгиб, и он замирал. В красном, с глубоким декольте, — и он сжимал кулаки. В нежно-голубом, струящемся, как вода, — и он улыбался той самой улыбкой. — Ты сводишь меня с ума, — сказал он, когда она в очередной раз вышла, на этот раз в коротком белом платье, которое едва прикрывало бёдра. — Я знаю, — она покрутилась перед ним. — Берём? — Берём всё, — он махнул рукой продавцу. — Упакуйте. — Драко! — она рассмеялась. — Это слишком! — Ничего не слишком, — он встал, подошёл к ней, и его руки легли на её талию. — Ты моя жена. И я хочу, чтобы у тебя было всё самое лучшее. Она купила не только для себя. Она нашла для Драко изумительный кашемировый свитер нежно-серого цвета, который идеально подходил к его глазам, и запонки с рубинами, которые напоминали её кольцо. Он, увидев их, растрогался до глубины души. — Ты не должна была, — сказал он, но в его глазах стояли слёзы. — Должна, — она поцеловала его. — Ты заслуживаешь подарков не меньше меня. Вечерами они гуляли по Риму — по узким улочкам Трастевере, где пахло свежей пастой и вином, где из каждого окна доносилась музыка. Они сидели в маленьких ресторанчиках, ели карбонару, пили кьянти, держались за руки под столом. Однажды, гуляя по набережной Тибра, она положила голову ему на плечо и прошептала: — Я хочу остаться здесь навсегда. — Мы вернёмся, — пообещал он. — Обязательно. А сейчас нас ждёт ещё одно место. — Какое? — она подняла голову. — Венеция, — он улыбнулся. — Город на воде. Самый романтичный город в мире. Она ахнула. Венеция. Город, о котором она мечтала с детства, когда читала «Венецианского купца» и смотрела старые фильмы. На следующее утро они сели на скоростной поезд, и через несколько часов были в Венеции. Город встретил их запахом моря, криками чаек и бесконечными каналами, по которым сновали гондолы. Их отель находился прямо на Гранд-канале — старинное палаццо с мраморными лестницами и люстрами из муранского стекла. Номер был с балконом, выходящим на канал, и Гермиона часами могла стоять, глядя на проплывающие гондолы, на гондольеров в полосатых рубашках, на мосты, соединяющие берега. В первый же вечер Драко заказал гондолу. Они плыли по узким каналам, мимо старинных зданий, отражающихся в воде, под тихую серенаду гондольера. Гермиона сидела, прижавшись к Драко, и чувствовала себя героиней сказки. — Это самый романтичный момент в моей жизни, — прошептала она. — Самый романтичный — пока, — ответил он, целуя её. В Венеции они посетили площадь Сан-Марко, собор с его золотыми мозаиками, Дворец дожей. Они гуляли по мосту Риальто, заглядывая в лавки, где продавали муранское стекло и венецианские маски. Гермиона купила несколько масок — одну для себя, белую с золотом, и одну для Пэнси, чёрную с серебром. «Для вашей следующей костюмированной вечеринки», — сказала она. Однажды, когда Драко работал в номере (очередной срочный звонок от Блейза), Гермиона решила прогуляться одна. Она надела лёгкое платье цвета лаванды, взяла сумочку и вышла в город. Ей хотелось просто побродить по улочкам, почувствовать атмосферу, купить какие-нибудь мелочи. Она зашла в маленькую лавку, где продавали украшения из муранского стекла, и долго выбирала кулон для Нарциссы — нежно-голубой, в форме цветка. Продавец, пожилой итальянец, улыбался ей и говорил комплименты на ломаном английском. Она уже расплачивалась, когда в лавку вошёл Драко. Его лицо было напряжённым, и она сразу поняла — он волновался. — Ты ушла, не сказав, — сказал он, беря её за руку. — Ты работал, я не хотела мешать, — она удивилась его реакции. — Я просто вышла купить сувенир. — Я волновался, — он притянул её к себе. — Не уходи без меня. Пожалуйста. — Хорошо, — она обняла его, чувствуя, как его сердце колотится. — Прости. Я не подумала. — Это я должен извиняться, — он вздохнул. — Я слишком… привязан к тебе. Не могу, когда тебя нет рядом. — Мне это нравится, — она поцеловала его. — Я тоже не могу без тебя. Он улыбнулся, и напряжение ушло. Они вместе вышли из лавки, и он повёл её в лучшее кафе на площади, где они пили кофе и ели тирамису. В Венеции случился ещё один эпизод, который показал, насколько сильна их связь. Они ужинали в ресторане на берегу канала, и за соседним столиком сидела компания итальянцев — молодых, шумных, явно подвыпивших. Один из них, заметив Гермиону, начал громко отпускать комментарии на итальянском, которые она не понимала, но тон был ясен. Драко напрягся. Его челюсти сжались, и он уже начал вставать, но Гермиона положила руку на его. — Не надо, — сказала она. — Они не стоят того. — Он оскорбил тебя, — прошипел Драко. — Мне всё равно, — она смотрела ему в глаза. — Мне важен только ты. Пожалуйста, не порти вечер. Он смотрел на неё несколько секунд, потом выдохнул и сел обратно. — Ты права, — сказал он. — Но если он подойдёт ближе… — Не подойдёт, — она улыбнулась. — Ты слишком страшный. Он усмехнулся, и напряжение ушло. Они продолжили ужин, и вскоре компания итальянцев ушла, потеряв к ним интерес. Но этот момент показал Гермионе, насколько сильно Драко её защищает — и насколько она может его успокоить. Ночью, в их номере, она решила устроить ему сюрприз. Пока он был в душе, она надела то самое красное бельё, которое купила в Риме — кружевное, почти невесомое, с подвязками и чулками. Она легла на кровать, опираясь на локоть, и когда он вышел из ванной, замер. — Ты… — начал он, и его голос сорвался. — Я хочу тебя, — она поманила его пальцем. — Иди сюда. Он подошёл, и она, схватив его за руку, усадила на кровать. Потом взяла шёлковый шарф — один из тех, что купила в Барселоне, — и, глядя ему в глаза, связала его запястья за спиной. — Сегодня я управляю, — прошептала она. — Ты будешь только смотреть. И чувствовать. Она танцевала для него — медленно, соблазнительно, снимая с себя бельё по одной детали. Он смотрел, и его глаза горели, а дыхание сбивалось. Когда она, наконец, села на него сверху, он застонал, пытаясь освободить руки. — Не двигайся, — приказала она, и он подчинился. Она двигалась медленно, и он умолял её ускориться, но она не слушала. Она хотела, чтобы он запомнил эту ночь. Чтобы он знал: она тоже может брать, тоже может властвовать. И когда они, наконец, кончили вместе, она развязала его руки, и он прижал её к себе, целуя. — Ты невероятна, — прошептал он. — Моя жена. Моя королева. — Твой, — ответила она, засыпая в его объятиях. В Венеции они провели три дня, и каждый был наполнен романтикой. Они катались на гондоле, кормили голубей на площади Сан-Марко, пили кофе в маленьких кафе, прятались от дождя под аркадами, целуясь, как подростки. Гермиона фотографировала всё — каналы, мосты, гондолы, его, себя в отражении витрин. Она купила альбом для фотографий и начала заполнять его, подписывая каждое фото: «Наш первый день в Венеции», «Драко покупает мне мороженое», «Закат на Гранд-канале». Италия очаровала её. Она влюбилась в эту страну — в её страсть, её красоту, её историю, её еду. Она сказала Драко, что хочет вернуться сюда снова и снова, и он пообещал, что они будут приезжать каждое лето. Из Венеции они вылетели в Париж — последнюю остановку перед возвращением домой. Париж встретил их дождём, но это был романтичный, мягкий дождь, который делал город ещё более загадочным. Они остановились в отеле с видом на Эйфелеву башню, и каждый вечер, когда зажигалась иллюминация, они стояли на балконе, обнявшись, и смотрели на это чудо. В Париже они гуляли по Монмартру, сидели в уличных кафе, ели круассаны и пили кофе. Драко повёл её в Лувр, и она часами стояла перед «Моной Лизой», пытаясь разгадать её улыбку. Они поднимались на Эйфелеву башню, и на самой вершине, когда весь Париж лежал у их ног, он поцеловал её и сказал: — Я люблю тебя, леди Малфой. И я буду любить тебя вечно. — Я тоже, мистер Малфой, — ответила она, и слёзы счастья текли по её щекам. В Париже она снова общалась с Пэнси по видеосвязи — на этот раз через магическое зеркало, которое Драко подарил ей перед поездкой. Пэнси, сияющая, в своём любимом розовом халате, требовала подробностей. — Ну, рассказывай! — кричала она. — Как там Париж? Малфой не замучил тебя? — Всё прекрасно, — смеялась Гермиона. — Мы были в Лувре, на Эйфелевой башне, ели улиток… — Улиток? Фу! — Пэнси скривилась. — А в постели как? Часто? — Пэнси! — Гермиона покраснела. — Это личное! — Мы подруги, — отмахнулась Пэнси. — Я должна знать. Блейз говорит, что Драко ходит счастливый, как кот. Значит, всё хорошо. — Всё более чем хорошо, — призналась Гермиона, и Пэнси завизжала. — Я так и знала! Ладно, отдыхайте. Но когда вернётесь — устроим девичник. С подробностями! — Договорились, — пообещала Гермиона. В Париже Драко устроил ей ещё один сюрприз — ужин в ресторане на Эйфелевой башне. Они сидели у окна, глядя на огни города, и ели изысканные блюда, пили шампанское. А потом он достал из кармана маленькую коробочку. — Что это? — спросила она, замирая. — Открой, — он протянул ей коробочку. Она открыла и ахнула. Внутри лежали серьги — рубины в окружении бриллиантов, идеально подходящие к её кольцу и ожерелью. — Драко… — прошептала она. — Я хотел, чтобы у тебя был полный комплект, — он взял её за руку. — Ты заслуживаешь всего самого красивого. Она надела серьги, и они засверкали в свете свечей. Весь ресторан, казалось, смотрел на них, но ей было всё равно. Она была самой счастливой женщиной на свете. Но где-то в середине их путешествия, ещё в Риме, Гермиона начала замечать странные изменения в своём теле. Сначала она списывала всё на акклиматизацию, на смену часовых поясов, на усталость от бесконечных перелётов и прогулок. Но симптомы не проходили, а только усиливались. Первым звоночком стала тошнота. Не сильная, скорее лёгкое подташнивание по утрам, которое проходило после завтрака. Она думала, что это от кофе, который они пили в Италии — слишком крепкий, непривычный для её желудка. Потом появилась чувствительность к запахам. В Риме, проходя мимо рыбного рынка, она вдруг почувствовала такой резкий, тошнотворный запах, что ей пришлось отойти и глубоко дышать, чтобы не потерять сознание. Драко, заметив её бледность, встревожился: — Что с тобой? Ты побледнела. — Ничего, просто запах рыбы… слишком сильный, — она попыталась улыбнуться. — Всё в порядке. Он не стал расспрашивать, но она видела, что он обеспокоен. В Венеции она заметила, что её грудь стала более чувствительной. Когда Драко, лаская её, коснулся сосков, она вздрогнула от боли — не от удовольствия, как обычно, а именно от боли. Он сразу остановился, встревоженный. — Я сделал тебе больно? — спросил он. — Нет, просто… слишком чувствительно сегодня, — она попыталась отмахнуться. — Наверное, усталость. — Может, сходить к врачу? — предложил он. — В Венеции есть хорошие магические клиники. — Нет-нет, — она покачала головой. — Это пройдёт. Просто нужно больше отдыхать. Она сама не верила в свои слова. Где-то глубоко внутри, в том самом месте, где жили её самые сокровенные надежды и страхи, начинало зарождаться подозрение. Но она гнала его прочь. Не может быть. Не так быстро. Они ведь только начали пробовать. Она столько лет пила противозачаточные зелья, что её тело, наверное, ещё не восстановилось. Это просто усталость. Или что-то съела. В Париже симптомы стали ещё более явными. Она просыпалась по утрам с тошнотой, которая теперь не проходила после завтрака, а иногда и усиливалась. Она стала быстрее уставать — после пары часов прогулок по Лувру ей хотелось присесть, отдохнуть, хотя раньше она могла ходить часами. И ещё — странное, почти необъяснимое чувство. Чувство, что внутри неё что-то изменилось. Что она больше не одна. Что в её теле зародилась новая жизнь. В последний вечер в Париже, когда Драко уснул, утомлённый их долгой прогулкой и страстной ночью, она лежала без сна, глядя в потолок. Рука сама легла на живот — туда, где, возможно, уже билось второе сердце. Она вспомнила их разговор на Бора-Бора. Его слова: «Если мы не сможем иметь своих детей — мы усыновим. Мне не нужны дети, чтобы быть счастливым. Мне нужна ты». И её собственные: «Я хочу твоих детей. Маленьких Драко и маленьких Гермион». Слёзы потекли по её щекам. А что, если? Что, если её подозрения верны? Что, если она действительно беременна? Она боялась даже надеяться. Боялась, что окажется неправа, что это просто ложная тревога, что её тело играет с ней злую шутку. Но где-то глубоко внутри она уже знала. Знала, что это не просто усталость. Что это — оно. Чудо. Она решила, что, как только они вернутся домой, в Ниццу, она сделает тест. Магический тест на беременность, который можно купить в любой аптеке. Она не скажет Драко, пока не будет уверена. Пока не увидит своими глазами две полоски. А если… если это правда, она придумает, как сказать ему. Как сделать это особенным. Как подарить ему это чудо. На следующее утро они вылетели в Ниццу. Гермиона была тихой, задумчивой, и Драко, чувствуя её настроение, не тревожил расспросами. Он просто держал её за руку, иногда целовал в висок, и этого было достаточно. Дома их встретила тишина и запах лаванды. Всё было так же, как они оставили — уютно, тепло, родное. Гермиона, сославшись на усталость, сказала, что хочет принять ванну и отдохнуть. Драко, поцеловав её, ушёл в кабинет — разбирать накопившиеся за время отпуска дела. Она закрылась в ванной, достала из сумочки тест, который купила по дороге из аэропорта, пока Драко расплачивался с водителем. Маленькая коробочка с инструкцией на французском. Руки дрожали, когда она открывала её. Она сделала всё, как было написано — простая магическая палочка, которую нужно было окунуть в специальный раствор, а потом капнуть на неё каплю крови из пальца. Она уколола палец заклинанием, и алая капля упала на палочку. Она ждала. Секунды тянулись, как часы. Сердце колотилось где-то в горле, и она не могла дышать. И вдруг — палочка засветилась. Мягким, золотистым светом. А на её поверхности проступили две яркие, чёткие полоски. Гермиона смотрела на них, и мир вокруг неё исчез. Остались только эти две полоски — доказательство того, что внутри неё зародилась новая жизнь. Жизнь, которую они создали вместе. Жизнь, которая была их любовью, ставшей плотью. Она опустилась на пол ванной, прижимая тест к груди, и заплакала. Плакала навзрыд, сотрясаясь всем телом, не в силах остановиться. Это были слёзы облегчения, слёзы счастья, слёзы благодарности. Все её страхи, все её сомнения — они оказались напрасными. Её тело не подвело её. Она сможет. Она уже смогла. Она носит под сердцем его ребёнка. Их ребёнка. — Спасибо, — прошептала она, сама не зная, к кому обращается. — Спасибо, спасибо, спасибо. Она сидела так, наверное, минут десять, пока не услышала шаги за дверью. Драко. — Гермиона? Ты в порядке? — его голос был встревоженным. Она быстро вытерла слёзы, убрала тест в карман халата и плеснула в лицо холодной водой. Посмотрела на себя в зеркало — глаза красные, опухшие, но сияющие. Она улыбнулась своему отражению. — Да, всё хорошо, — ответила она, открывая дверь. — Просто устала. Он смотрел на неё, и в его глазах было беспокойство. — Ты плакала? — Немного, — она обняла его, пряча лицо на его груди. — Это от счастья. Я так рада быть дома. С тобой. Он обнял её в ответ, гладя по спине. — Я тоже рад, маленькая моя. Давай я приготовлю тебе чай, и ты отдохнёшь. — Да, — она кивнула, отстраняясь. — Чай — это хорошо. Она пошла в спальню, а он — на кухню. Она села на кровать, снова достала тест и посмотрела на две полоски. Маленькое чудо. Её маленькое чудо. Их маленькое чудо. Она знала, что должна сказать ему. Но не сейчас. Она хотела, чтобы это было особенным. Хотела придумать что-то, что он запомнит навсегда. Может быть, подарить ему маленькие пинетки? Или детскую книгу? Или просто сказать, когда они будут сидеть на террасе, глядя на закат? Она улыбнулась, пряча тест в ящик прикроватной тумбочки. Завтра. Завтра она всё придумает. А сегодня — сегодня она просто будет наслаждаться тем, что носит под сердцем его ребёнка. Их ребёнка. И она знала, что он будет лучшим отцом на свете. Потому что он — её Драко. Её муж. Её любовь. Её навсегда.