Я научу тебя снова жить

Утро после возвращения домой началось для Гермионы с тошноты. Не той лёгкой, почти незаметной дурноты, которую она списывала на акклиматизацию в Италии, а самой настоящей, скручивающей желудок в тугой узел, подкатывающей к горлу волной, от которой перехватывало дыхание и на глаза наворачивались слёзы. Она проснулась затемно, когда за окном только начинало сереть, и море ещё спало, укутанное предрассветной дымкой, — и первое, что почувствовала, был этот предательский спазм где-то под ложечкой, словно крошечный, но настойчивый кулачок сжимался и разжимался, требуя внимания. Она замерла, боясь пошевелиться. Драко спал рядом, его тёплая, тяжёлая рука лежала на её животе — там, где теперь, в самой глубине, в мягкой, защищённой темноте, уже пульсировала новая жизнь. Она почувствовала, как от этого осознания — внезапного, острого, всё ещё не до конца уложившегося в голове — по телу разливается тепло, смешанное с паникой. Она — мать. Она носит его ребёнка. Их ребёнка. Тошнота подступила снова, и она осторожно, с бесконечной аккуратностью, высвободилась из его объятий. Его рука соскользнула с её живота, и он что-то пробормотал во сне, потянулся за ней, но она уже встала, на цыпочках, стараясь не дышать, выскользнула из спальни и притворила за собой дверь. В ванной её вывернуло — жёстко, судорожно, до рези в пустом желудке, до дрожи в коленях. Она стояла на холодном мраморном полу, вцепившись пальцами в раковину, и чувствовала, как слёзы — непрошеные, горячие — текут по щекам. Это было не просто недомогание. Это было доказательство. Её тело говорило с ней, кричало о том, что она так долго считала невозможным, о том, чего боялась и желала одновременно. Она умылась ледяной водой, долго смотрела на своё отражение в зеркале. Бледное лицо, тёмные круги под глазами — следствие бессонной ночи, полной тревожных мыслей и лихорадочного планирования, — и глаза. Глаза, которые сияли каким-то новым, внутренним светом, несмотря на усталость. Она провела ладонью по животу — ещё плоскому, ещё не выдавшему её тайну, — и прошептала: — Привет, маленький. Или маленькая. Я твоя мама. И я так тебя ждала. Она не знала, кто это — Лео или Лира. Но она уже любила его. Любила так, как не умела любить раньше — абсолютной, всепоглощающей, почти болезненной любовью, от которой хотелось плакать и смеяться одновременно. Утро только начиналось, а она уже чувствовала, что этот день изменит всё. Драко проснулся позже, когда солнце уже вовсю заливало спальню, и первое, что он почувствовал, была пустота. Её не было рядом. Подушка, на которой она спала, уже остыла, и только лёгкий, едва уловимый запах её духов — жасмин и что-то ванильное, сладкое, — напоминал о том, что она была здесь совсем недавно. Он сел на кровати, провёл рукой по лицу, прогоняя остатки сна, и прислушался. В доме было тихо, только где-то внизу слышался приглушённый шум — она, наверное, уже на кухне, варит свой утренний кофе. Он натянул домашние штаны, даже не потрудившись надеть футболку, и спустился вниз. Запах кофе действительно витал в воздухе, но что-то было не так. Слишком тихо. Слишком... напряжённо. Он вошёл на кухню и замер на пороге. Гермиона стояла у окна, спиной к нему, и смотрела на море. Она была в его старой белой рубашке — той самой, которую он так любил видеть на ней, — и её волосы, ещё влажные после душа, рассыпались по плечам тёмными, блестящими прядями. Но что-то в её позе, в том, как она обхватила себя руками, как её плечи были чуть напряжены, заставило его сердце сжаться от тревоги. — Доброе утро, — сказал он, подходя и обнимая её сзади. Она вздрогнула — едва заметно, но он почувствовал. — Ты рано встала. Всё в порядке? — Доброе, — она откинулась на его грудь, но он заметил, что её тело осталось напряжённым. — Просто не спалось. Решила сварить кофе. Он поцеловал её в висок, и она снова чуть вздрогнула. Что-то было не так. Его руки скользнули по её животу, и он почувствовал, как она замерла, почти перестала дышать. Он нахмурился. — Гермиона, — он развернул её к себе, взял за плечи, заглянул в лицо. — Ты бледная. И глаза у тебя... ты плакала? — Нет, — она попыталась улыбнуться, но улыбка вышла слабой, неубедительной. — Просто устала после перелёта. И немного тошнило с утра. Наверное, съела что-то не то в Париже. Он смотрел на неё, и тревога внутри него росла, превращаясь в липкий, холодный страх. Тошнит. Усталость. Бледность. Она что-то скрывает. Его разум, привыкший за последние годы сканировать малейшие признаки опасности, тут же начал выстраивать цепочку: она больна. Она скрывает, потому что не хочет его волновать. А если что-то серьёзное? А если... — Ты что-то скрываешь, — сказал он, и это был не вопрос. Его пальцы сжались на её плечах, но он тут же ослабил хватку, боясь сделать ей больно. — Я же вижу. Расскажи мне. Она отвела глаза, и это движение — такое знакомое, такое пугающее — ударило его сильнее любых слов. Она отводила глаза, когда боялась. Когда ей было стыдно. Когда она пыталась защитить его от чего-то, что считала своим бременем. — Гермиона, — его голос стал твёрже, но в нём была мольба. — Пожалуйста. Что бы это ни было, мы справимся. Вместе. Ты же знаешь. Она подняла на него глаза, и в них он увидел странную смесь — страх, надежду, и что-то ещё, чего он не мог понять. Что-то светлое, почти сияющее, пробивающееся сквозь усталость и бледность. — Я знаю, — прошептала она. — Просто... дай мне немного времени. Я хочу... я должна кое-что сделать. Сама. Пожалуйста. Он хотел настаивать — каждая клеточка его существа кричала о том, что он должен знать, должен защитить, должен решить проблему, — но он сдержался. Потому что она попросила. Потому что он доверял ей больше, чем себе. — Хорошо, — сказал он, и его руки обняли её, прижали к себе. — Но если тебе станет хуже, если что-то понадобится... ты сразу скажешь мне. Обещай. — Обещаю, — она уткнулась носом в его грудь, и он почувствовал, как её плечи расслабляются. Они стояли так несколько минут, и он гладил её по спине, по волосам, пытаясь передать ей всё своё спокойствие, всю свою силу. Но внутри него уже поселилась тревога — маленькая, но настойчивая, как заноза под кожей. Он будет наблюдать. Он будет ждать. И если она не скажет сама, он найдёт способ узнать. Следующие два дня прошли в странном, напряжённом полумраке. Гермиона старалась вести себя как обычно — улыбалась, смеялась его шуткам, отвечала на поцелуи, — но он видел. Видел, как она бледнеет по утрам и исчезает в ванной, возвращаясь с чуть покрасневшими глазами и натянутой улыбкой. Видел, как она отказывается от кофе, который так любила, и пьёт только травяной чай. Видел, как она морщится от запаха его любимого одеколона — того самого, который раньше заставлял её прижиматься к нему ближе и вдыхать глубоко, с закрытыми глазами. Однажды утром он застал её на кухне. Она стояла у открытого холодильника, и её лицо было зеленовато-бледным. В руке она держала пакет с копчёным лососем — тем самым, который Пэнси привезла из Норвегии и который она так любила, — и смотрела на него с выражением почти физического отвращения. — Выброси это, — сказала она, не оборачиваясь, и её голос был напряжённым. — Пожалуйста. Просто выброси. Он взял у неё пакет, отложил в сторону, и обнял её. Она дрожала. — Гермиона, — начал он, но она перебила. — Не сейчас. Я пока не могу. Я скажу тебе. Скоро. Обещаю. Он сдался. Потому что любил её. Потому что верил. Но тревога внутри него росла с каждым часом, превращаясь в глухую, пульсирующую боль где-то под рёбрами. Он начал плохо спать. Лежал ночами, слушая её дыхание, и думал — что, если она серьёзно больна? Что, если она снова пытается защитить его, взвалив всё на себя? Что, если он потеряет её? Эти мысли сводили его с ума. Он стал раздражительным, срывался на Блейза по телефону, забывал о встречах. Всё его существо было сосредоточено на ней — на её бледном лице, на её усталых глазах, на её попытках скрыть тошноту. Он чувствовал себя беспомощным, а это было худшее из чувств для человека, привыкшего всё контролировать. На третий день он не выдержал. Вечером, когда они сидели на террасе и смотрели, как солнце садится в море, он взял её за руку и сказал: — Я не могу больше. Пожалуйста, скажи мне, что происходит. Я схожу с ума, Гермиона. Каждую ночь я лежу и думаю — что, если ты больна? Что, если тебе нужна помощь, а я... я ничего не делаю? Она посмотрела на него, и в её глазах он увидел слёзы. Она сжала его руку. — Завтра, — сказала она. — Завтра я всё расскажу. Я хотела... хотела сделать это красиво. По-особенному. Я заказала кое-что, и это должно было прийти сегодня, но задержалось. Завтра. Обещаю. — Красиво? — он нахмурился. — О чём ты? — Завтра, — повторила она, и на её губах появилась слабая, но настоящая улыбка. — Просто потерпи ещё один день. Пожалуйста. Он потерпел. Потому что не мог иначе. Следующий день тянулся бесконечно. Гермиона с утра исчезла, сказав, что ей нужно съездить в город по делам. Драко хотел поехать с ней, но она настояла, что справится сама, и он, скрепя сердце, отпустил её, взяв обещание, что она будет на связи и сразу позвонит, если что-то понадобится. Она вернулась через три часа, раскрасневшаяся, с загадочной улыбкой и небольшим свёртком в руках, который она тут же спрятала в шкаф, не дав ему даже взглянуть. Весь оставшийся день она была странной — задумчивой, рассеянной, но при этом в её глазах горел какой-то новый, лихорадочный блеск. Она то и дело трогала свой живот — неосознанно, едва заметно, — и каждый раз, когда она это делала, его сердце сжималось от смеси тревоги и надежды. Вечером, когда солнце начало клониться к закату, окрашивая небо в нежные, акварельные тона, она подошла к нему. Он сидел в гостиной, делая вид, что читает книгу, но на самом деле не мог сосредоточиться ни на одной строчке. — Драко, — сказала она, и её голос был тихим, почти торжественным. — Идём. Я хочу тебе кое-что показать. Она взяла его за руку и повела на террасу. Там, на маленьком столике, который она, видимо, подготовила заранее, стояли две чашки с травяным чаем (её новым любимым напитком), горела свеча в стеклянном подсвечнике, и лежал тот самый свёрток, который она привезла из города — небольшой, перевязанный нежно-голубой лентой. — Садись, — сказала она, указывая на стул. Он сел, чувствуя, как сердце начинает колотиться где-то в горле. Она осталась стоять, и он видел, как её руки дрожат, когда она берёт свёрток. — Драко, — начала она, и её голос дрогнул. — Последние дни были... странными. Я знаю, что ты волновался. Я знаю, что ты боялся. Прости, что заставила тебя ждать. Я просто... я хотела, чтобы этот момент был особенным. Таким, каким он должен быть. Она протянула ему свёрток. — Открой. Он взял его дрожащими пальцами. Бумага была плотной, дорогой, с тиснением. Лента легко развязалась. Он развернул бумагу и замер. Внутри лежали две крошечные пары пинеток. Одни — нежно-голубые, вязаные, мягкие, как облако, с маленькими серебряными колокольчиками на шнурках. Вторые — кремовые, кружевные, с крошечными жемчужинками, пришитыми по краю. И к каждой паре была прикреплена маленькая бирка. На голубых — вышитое золотом имя: «Лео Орион Малфой». На кремовых — серебром: «Лира Джин Малфой». Он смотрел на них, и мир вокруг него исчез. Остались только эти крошечные пинетки в его руках — такие маленькие, такие невесомые, что, казалось, их можно было раздавить одним неосторожным движением. И имена. Имена, которые они выбрали вместе той ночью на Бора-Бора, лёжа в объятиях друг друга и мечтая о будущем. — Гермиона... — его голос был хриплым, чужим. Он поднял на неё глаза, и она увидела, что они полны слёз. — Это... ты... Она опустилась на колени перед ним, взяла его руки в свои, прижала к своей груди, туда, где бешено колотилось сердце. — Я беременна, Драко, — сказала она, и её голос, наконец, сорвался, и слёзы потекли по её щекам. — У нас будет ребёнок. Наш ребёнок. Я сделала тест в Париже, в тот последний вечер, и ещё один сегодня, чтобы быть уверенной. И... это правда. Я ношу твоего ребёнка. Нашего маленького Лео или нашу маленькую Лиру. Он смотрел на неё, и мир вокруг него рушился и собирался заново. Все его страхи, все его тревоги последних дней — они разом исчезли, сменившись чем-то таким огромным, таким всепоглощающим, что он не мог дышать. Он смотрел на неё — на её заплаканное, сияющее лицо, на её глаза, полные любви и надежды, — и чувствовал, как его собственные слёзы текут по щекам, и он не пытался их остановить. — Ты... ты не больна? — выдохнул он, и это было первое, что пришло ему в голову. — Тошнота, бледность... это не... — Это токсикоз, — она улыбнулась сквозь слёзы. — Так бывает. Врач сказал, что это нормально, особенно в первом триместре. Я ходила к магическому целителю сегодня утром. Всё хорошо, Драко. С ребёнком всё в порядке. Со мной всё в порядке. Он выдохнул — долго, прерывисто, словно сбрасывая с плеч тонну груза, который нёс все эти дни. А потом его лицо изменилось. Страх, который ещё мгновение назад держал его в тисках, сменился чем-то другим — благоговением. Он опустил взгляд на её живот, всё ещё плоский, скрытый под тонкой тканью её летнего платья. Его пальцы, дрожащие, невесомо коснулись ткани там, где, как он знал, уже билось второе сердце. — Наш ребёнок, — прошептал он, и в его голосе было столько неверия, столько трепета, что у неё снова хлынули слёзы. — Там... внутри... наш ребёнок. — Да, — она накрыла его руку своей. — Наш маленький. Наше чудо. Он вдруг подался вперёд, обхватил её руками, прижался лицом к её животу, и она почувствовала, как его плечи вздрагивают. Он плакал. Беззвучно, сотрясаясь всем телом, уткнувшись в неё, словно она была единственным якорем в этом мире. Она гладила его по волосам, по плечам, и её собственные слёзы капали на его светлые пряди. — Я так боялся, — прошептал он, не поднимая головы. — Я думал, ты больна. Я думал, что снова могу тебя потерять. Что ты скрываешь что-то страшное. Я не спал ночами, Гермиона. Я сходил с ума. — Прости, — она поцеловала его в макушку. — Я не хотела тебя пугать. Я просто... я хотела, чтобы этот момент был идеальным. Чтобы ты запомнил его навсегда. Он поднял голову, и его глаза, красные, опухшие, но сияющие, встретились с её. — Я запомню, — сказал он. — Я запомню каждую секунду. Каждое твоё слово. Каждую слезинку. Я запомню, как ты стояла здесь, на коленях, с этими крошечными пинетками, и говорила мне, что я стану отцом. Он взял её лицо в ладони, и его пальцы, всё ещё дрожащие, вытерли её слёзы. — Я стану отцом, — повторил он, и в его голосе появилась какая-то новая, незнакомая нотка — гордость, смешанная с ужасом и восторгом. — У нас будет ребёнок. Наш сын. Или наша дочь. — Да, — она улыбнулась. — Наш. Только наш. Он поцеловал её — нежно, благоговейно, словно она была самым хрупким и драгоценным сокровищем в мире. Его губы были солёными от слёз, и она чувствовала, как он дрожит, прижимаясь к ней. Поцелуй был долгим, глубоким, и в нём было всё — облегчение, радость, любовь и обещание. Потом он отстранился, и его руки снова легли на её живот. Он смотрел на него так, словно пытался увидеть сквозь кожу, сквозь мышцы, сквозь всё, что скрывало их ребёнка. — Как ты себя чувствуешь? — спросил он, и в его голосе была тревога. — Тошнота... это сильно мучает тебя? Что сказал целитель? Тебе нужно что-то? Лекарства? Особое питание? Может, нам переехать поближе к больнице? Или... — Драко, — она рассмеялась, и её смех был лёгким, счастливым. — Успокойся. Всё хорошо. Целитель сказал, что я здорова, ребёнок развивается нормально. Токсикоз — это обычное дело, он пройдёт через несколько недель. Мне просто нужно больше отдыхать, правильно питаться и избегать стрессов. — Избегать стрессов, — повторил он, и его лицо стало серьёзным. — Значит, никаких волнений. Никаких переживаний. Я позабочусь об этом. Он вдруг встал, подхватил её на руки, и она взвизгнула от неожиданности, обвивая его шею. — Драко! Что ты делаешь? — Ты сказала — больше отдыхать, — он понёс её в дом, и его шаги были осторожными, размеренными, словно он нёс величайшую драгоценность. — Я прослежу, чтобы ты отдыхала. Никаких прогулок по лестнице. Никаких тяжёлых сумок. Никаких резких движений. — Драко, я беременна, а не инвалид, — она засмеялась, но не сопротивлялась, наслаждаясь его заботой. — Ты носишь нашего ребёнка, — он уложил её на диван в гостиной, заботливо подложил подушки под спину и под голову. — Ты — самое ценное, что у меня есть. И теперь — вас двое. Я не допущу, чтобы с вами что-то случилось. Он сел рядом, взял её руку, поднёс к губам и начал целовать каждый палец, медленно, благоговейно. Она смотрела на него, и её сердце переполнялось любовью. Он был таким уязвимым сейчас, таким открытым — без своей обычной маски холодной надменности, без брони сарказма. Просто мужчина, который только что узнал, что станет отцом. — Я люблю тебя, — прошептала она. — Я так тебя люблю. — Я тоже, — он поднял голову, и в его глазах снова стояли слёзы. — Больше всего на свете. Больше, чем себя. Больше, чем всё, что у меня было или будет. Ты и наш ребёнок — вы моя жизнь. Он снова склонился к её животу, прижался губами к ткани платья и прошептал: — Привет, маленький. Я твой папа. И я обещаю тебе... я обещаю, что буду лучшим отцом на свете. Я буду защищать тебя, любить тебя, баловать тебя. Я научу тебя летать на метле и читать звёздные карты. Я расскажу тебе о твоей маме — самой удивительной, самой сильной, самой красивой женщине, которую я когда-либо знал. Я обещаю, что ты никогда не будешь знать страха и боли. Никогда. Гермиона слушала его, и слёзы текли по её щекам, падая на подушку. Она гладила его по волосам, и в этот момент ей казалось, что весь мир сузился до этой комнаты, до этого дивана, до этих трёх сердец, бьющихся в унисон. Они проговорили до глубокой ночи. Он расспрашивал её о визите к целителю — что именно сказали, какие прогнозы, когда следующее обследование. Он хотел знать каждую деталь, каждый нюанс, словно от этого зависела его жизнь. Она рассказывала, смеясь над его дотошностью, но внутри неё разливалось тепло от его заботы. Потом он вдруг замолчал, и его лицо стало серьёзным. — Гермиона, — сказал он, и в его голосе появилась та самая нотка, которая всегда появлялась, когда он говорил о чём-то важном. — Я хочу, чтобы ты знала... я боюсь. — Чего? — она взяла его за руку. — Родов, — признался он. — Твоего здоровья. Того, что что-то может пойти не так. Я читал... я много читал о беременности в последние дни, когда пытался понять, что с тобой. И там столько всего... осложнения, риски. Я не могу тебя потерять, Гермиона. Не сейчас, когда у нас всё только начинается. Она села, взяла его лицо в ладони, заставила смотреть на себя. — Послушай меня, Драко Малфой. Я сильная. Ты сам мне это говорил. Я выжила в аду семь лет. Я выжила, когда меня чуть не убили. Я пережила войну, предательство, боль. И я справлюсь с этим. Моё тело знает, что делать. Оно создано для этого. И у меня есть ты. Ты будешь рядом, будешь держать меня за руку, будешь напоминать мне дышать. И всё будет хорошо. Мы справимся. Вместе. Он смотрел на неё, и постепенно страх в его глазах сменялся чем-то другим — верой. Верой в неё. Верой в них. — Вместе, — повторил он. — Всегда. Он поцеловал её, и в этом поцелуе было обещание. Обещание быть рядом, несмотря ни на что. Позже, когда она уже засыпала в его объятиях, он вдруг тихо рассмеялся. — Что? — сонно спросила она. — Я представил лицо Блейза, когда я скажу ему, — он поцеловал её в макушку. — Он, наверное, подавится своим виски. А Пэнси... Пэнси будет визжать так, что её услышат в Марселе. — Завтра, — пробормотала она. — Завтра расскажем. А сейчас спи. Наш ребёнок хочет, чтобы его папа отдохнул. — Наш ребёнок, — прошептал он, и в его голосе было столько благоговения, что она улыбнулась, даже не открывая глаз. — Наш малыш. Он лежал без сна ещё долго после того, как её дыхание стало ровным и глубоким. Смотрел в потолок, и в его голове проносились тысячи мыслей — о том, как изменится их жизнь, о том, каким отцом он будет, о том, как защитить их от всего мира. Страх всё ещё жил где-то глубоко внутри, но теперь он был не главным. Главным была любовь. Огромная, всепоглощающая, безусловная любовь к женщине, которая спала в его объятиях, и к крошечной жизни, которая росла внутри неё. Он положил руку на её живот и прошептал в темноту: — Я буду лучшим отцом для тебя, малыш. Обещаю. И впервые за долгое время он заснул без тревоги. Потому что теперь у него было всё. Семья. Будущее. Счастье. Утром следующего дня Гермиона проснулась от того, что Драко не было рядом. Она села на кровати, огляделась — его подушка была пуста, но на прикроватном столике стоял поднос с завтраком. Свежие фрукты, нарезанные аккуратными дольками, йогурт, травяной чай в её любимой чашке и записка. «Уехал по делам. Вернусь через час. Не вставай с постели. Ешь. Отдыхай. Я люблю тебя. Твой Драко. P.S. Я уже позвонил Блейзу и сказал, что сегодня не приеду в офис. У меня более важные дела». Она улыбнулась, прижала записку к губам и принялась за завтрак. Фрукты были сладкими, чай — тёплым, и она чувствовала, как её тело наполняется силами. Тошнота этим утром была слабее, почти незаметной, и она надеялась, что токсикоз начинает отступать. Драко вернулся через час, как и обещал, с огромным букетом белых пионов — её любимых, — и с пакетом из магического книжного магазина. — Что это? — спросила она, когда он поставил цветы в вазу и протянул ей пакет. — Книги, — он сел на край кровати. — О беременности. О родах. О воспитании детей. Я хочу знать всё. Я хочу быть готовым. Она рассмеялась, заглядывая в пакет. «Магическая беременность: полное руководство», «Первые годы: как воспитать волшебника», «Здоровье матери и ребёнка: советы целителей». — Ты серьёзно? — она подняла на него глаза. — Абсолютно, — он взял её за руку. — Я не хочу быть тем отцом, который не знает, что делать. Я хочу быть рядом с тобой на каждом шагу. Я хочу понимать, что происходит с твоим телом, что чувствует наш ребёнок, как ему помочь. Я хочу быть лучшим. Она отложила книги, обняла его, прижалась к его груди. — Ты уже лучший, — прошептала она. — Просто потому, что ты есть. Потому что ты любишь нас. Он обнял её в ответ, и они сидели так, обнявшись, слушая, как море шумит за окном. Потом он отстранился, и в его глазах зажёгся озорной огонёк. — Кстати, о Блейзе. Я, кажется, сорвал ему совещание своим звонком. — Что ты ему сказал? — она замерла. — Я позвонил и сказал: «Забини, отменяй все встречи на сегодня. У меня новость, от которой ты либо подавишься, либо заплачешь». Он начал орать, что я сошёл с ума, что у него важные переговоры. А я просто сказал: «Я стану отцом, Забини. Ты слышишь? Я стану отцом!» — И что он? — она затаила дыхание. — Он замолчал. На целую минуту. Я думал, связь прервалась. А потом он заорал так, что я чуть не оглох. «Малфой, ты серьёзно?! Гермиона беременна?! Я сейчас приеду!» И бросил трубку. — Он приедет? — она рассмеялась. — Думаю, да, — Драко усмехнулся. — И Пэнси, скорее всего, с ним. Так что готовься к штурму. И действительно, не прошло и получаса, как в дверь позвонили — настойчиво, требовательно, и, не дожидаясь ответа, в дом ворвались Пэнси и Блейз. Пэнси была в ярко-жёлтом платье, с растрёпанными волосами и безумными глазами. Она влетела в гостиную, увидела Гермиону, сидящую на диване с пледом на коленях, и замерла. — Это правда? — выдохнула она, и её голос дрожал. Гермиона улыбнулась и кивнула. Пэнси завизжала. Этот визг, наверное, был слышен на всей Ривьере. Она бросилась к подруге, упала на колени перед диваном, обняла её, прижалась щекой к её животу и зарыдала. — Я знала! — всхлипывала она. — Я знала, что ты беременна! Ты была такая бледная, такая уставшая, и ты не пила кофе! Я всё поняла, но ждала, когда ты сама скажешь! О, Мерлин, у тебя будет ребёнок! У вас будет ребёнок! Я стану тётей! — Пэнси, ты меня задушишь, — смеялась Гермиона, обнимая подругу в ответ. Блейз стоял в дверях, и на его лице была широкая, искренняя улыбка. Он подошёл к Драко, хлопнул его по плечу. — Поздравляю, — сказал он. — Ты стал отцом. Кто бы мог подумать, что Малфой будет менять подгузники. — Я буду, — серьёзно ответил Драко. — И буду лучшим в этом деле. Блейз рассмеялся, но в его глазах была теплота. — Я не сомневаюсь. Они сидели в гостиной до вечера, пили чай (и виски для мужчин), говорили о ребёнке, о планах, о будущем. Пэнси уже составляла список подарков, которые нужно купить, и клялась, что будет лучшей крёстной. Блейз обещал научить малыша играть в квиддич, когда тот подрастёт. А Драко сидел рядом с Гермионой, держал её за руку и не мог отвести взгляд от её живота, где, скрытая от глаз, росла их любовь. Когда гости ушли, и дом снова погрузился в тишину, Гермиона легла на диван, положив голову на колени Драко. Он гладил её по волосам, и она чувствовала, как его пальцы, нежные и осторожные, перебирают пряди. — О чём ты думаешь? — спросила она. — О том, что я самый счастливый человек на свете, — ответил он. — И о том, что я боюсь. Боюсь, что не справлюсь. Что не смогу быть таким отцом, каким должен быть. Мой собственный отец... он не был примером для подражания. Я не хочу повторить его ошибки. Она села, взяла его лицо в ладони. — Ты не повторишь. Потому что ты — не он. Ты — Драко Малфой, который прошёл через тьму и выбрал свет. Который научился любить, несмотря ни на что. Который каждый день доказывает мне, что он — лучший мужчина на свете. Ты будешь прекрасным отцом. Я знаю это. Я верю в это. Он смотрел на неё, и в его глазах стояли слёзы. — Я люблю тебя, — прошептал он. — И я люблю нашего ребёнка. Я сделаю всё, чтобы вы были счастливы. — Мы уже счастливы, — она поцеловала его. — Потому что мы вместе. Ночь опустилась на виллу, укутывая её тишиной и покоем. Море шумело внизу, звёзды сияли над Ниццей, и где-то в этом огромном мире, в маленькой спальне на холме, двое людей лежали, обнявшись, и мечтали о будущем. О будущем, в котором будет детский смех, маленькие шаги по каменному полу и бессонные ночи, полные заботы и любви. О будущем, которое они построят вместе. Гермиона засыпала, чувствуя, как его рука лежит на её животе — тёплая, защищающая, обещающая. И впервые за долгое время она не боялась завтрашнего дня. Потому что знала: что бы ни случилось, он будет рядом. Они будут рядом. Их семья. Их маленькое чудо.