Science And Salvation

Будущее настало, но было оно не таким, каким предрекали писатели-фантасты: люди не изобрели летающих машин и роботов, которые бы делали за них всю работу. Они не придумали лекарство от всех болезней, не нашли источник вечной жизни и не поселились на далёких планетах. Человечество всё так же задыхалось в выхлопных газах и ядовитых выбросах с заводов, загрязняло реки и вырубало леса, истребляя всё новые и новые виды растений и животных. Также будущее не пошло по сценарию писателей-утопистов: люди не научились любить друг друга, не построили мир без начальств и властей, которые их угнетали. Повсюду всё так же вспыхивали войны, влюбленные изменяли друг другу, а родители ругались, заставляя своих детей быть невольными свидетелями агрессии и тихо ненавидеть весь мир, закрывшись у себя в комнате. Люди, как и раньше, полностью отдавались порокам и были готовы идти по головам, стремясь добиться цели и совсем не беспокоясь о судьбах окружающих и своей собственной. Человечество не училось настоящему состраданию и любви, бережно использовать ресурсы и беспокоиться о завтрашнем дне. Однако оно училось другому — контролю. Люди жили в мире, где одни могли получить абсолютно всё, стоит им только щёлкнуть пальцами, а другие не знали, будет ли у них завтра крыша над головой и еда на столе. В мире, где каждый школьник мог практически беспрепятственно купить оружие и расстрелять ни в чём не повинных одноклассников и учителей. В мире, где дети боялись выходить на улицу после наступления темноты, а взрослые строго-настрого запрещали разговаривать с незнакомцами. И именно контроль был необходим такому миру. Нет, человечество не пошло по пути, который ему предсказывали авторы романов-антиутопий. Общество не превратилось в безликую серую массу, где каждый человек был подобен шестерёнке в хорошо отлаженном механизме, а любой неверный шаг карался расстрелом. Страны не загибались под гнётом диктаторов, каждый имел право выбора, а в людях всё ещё оставались страсть и желание бороться. Однако именно человеческие эмоции заставляли беспокоиться верхушку общества. Любовь порой порождает ненависть, амбициозность толкает на опрометчивые поступки, а невозможность получить желаемое вызывает огорчение и злость. Порой смесь подобных чувств становится опасным коктейлем, который поднимает людей на восстания или заставляет задавать неугодные правительству вопросы. Именно поэтому по всему миру начали появляться научные организации, целью которых было найти способ эти эмоции контролировать. Учёные проводили многочисленные исследования, стараясь выявить, что являлось причинами ненависти, зависти, вспыльчивости и прочих «ненужных» эмоций. Одной из таких организаций являлась компания, название которой говорило само за себя — Better Living. Над неестественно белым зданием главного офиса, которое скрывало за собой двор с невзрачными строениями лабораторий и жилых корпусов, днём и ночью светились большие буквы, обещавшие лучшую жизнь. Эти же два слова виднелись по всей стране на рекламных плакатах, с которых на прохожих смотрели несуществующие счастливые семьи, доверившие свои жизни корпорации. Помимо исследовательского центра, Better Living предлагали реабилитацию и лечение от различных зависимостей. Высококвалифицированные медицинские работники обещали своим пациентам излечение от алкоголизма, наркомании и прочих пороков за приемлемую плату и с одним условием — не прерывать лечение ни при каких обстоятельствах. Такая клиника и была нужна семье Дазая. Именно поэтому перед высоким забором, ограждающим территорию центра от любопытных глаз, остановилась новенькая красная «Тойота», негромко скрипнув шинами. — Вот и приехали, — слегка театральным голосом констатировала Аканэ, его мать, невесомо постучав пальцами по рулю. Несмотря на ровный тон, в её теле явно считывалась нервозность. — Пошли, Осаму, мы и так уже практически опоздали. Её сын, сидевший на заднем сиденье, на прекращение движения и слова матери никак не отреагировал — так и продолжил безучастно пялиться в одну точку, ковыряя пуговицу на манжете рубашки. Кричать и ругаться уже не хотелось, всё это осталось в недалёком прошлом, дома, где несколькими днями ранее мать, деланно радостным голосом сообщила, что она, наконец, нашла место, где ему смогут помочь с его «сложностями». Сложности. Его родители никогда не использовали слова вроде «зависимость» или «болезнь». Для них аддикции сына всегда были просто «сложностями», и — он точно знал — что говорили они так не от великой любви к нему, а от того, что словно верили: что если не называть неприятные вещи своими именами, то они чудесным образом исчезнут. Как дети, считающие, что чудовище может появиться, только если произнести его имя вслух. Возможно, таким образом они проявляли своеобразную заботу, но Дазай никогда не задумывался об этом, ему не было плевать, просто… Осаму поёжился и поглубже вжался в сиденье, ещё резко пахнущее новой кожей, когда Аканэ вышла из машины, впустив в салон холодный осенний ветер. Услышав цоканье каблуков, направляющихся к его двери, он даже не пошевелился, лишь перевёл взгляд на белое строение, грозно возвышающееся над ним на фоне серого ноябрьского неба. Внешне оно ничем не отличалось от любого другого офисного здания, за исключением высоченного забора, массивных ворот и камер, которые пристально следили за всеми посетителями и работниками. Для полного сходства с тюрьмой не хватало только колючей проволоки и решёток на окнах. Это место и было тюрьмой, и вскоре Дазай станет её заключенным по собственной воле, хоть и с подачи родителей. — Давай, поднимайся, я не собираюсь торчать здесь весь день, — уже довольно раздраженно сказала Аканэ, открывая пассажирскую дверь, отчего Дазай чуть не вывалился из машины, так как сидел, прислонившись к ней. Одарив мать излишне печальным взглядом, он шагнул на мокрый асфальт и плотнее запахнул плащ, стараясь хоть немного согреться. Несмотря на то, что на улице было достаточно тепло, Дазай постоянно шмыгал носом и ёжился, словно от сквозняка, который обдувал только его. И хотя классический стиль одежды был привычен ему с детства и всегда казался удобным, сейчас хотелось закутаться в безразмерную толстовку и поглубже натянуть капюшон, спрятавшись сразу и от этого мира, и от пронизывающего сырого ветра, дующего откуда-то с побережья. Дазай даже на секунду мысленно усмехнулся, представив себя в образе подростка-панка, который совсем бы не соответствовал дорогой машине и одетой с иголочки матери, стоявшей рядом с ним. Аканэ выглядела так, будто пришла на деловую встречу, а не в клинику, куда собиралась поместить своего сына-наркомана: безукоризненно белая блузка, идеально отглаженные брюки и пиджак, вокруг шеи — лёгкий, почти кокетливо повязанный шарфик, разбавляющий общую строгость. Тёмные, как и у сына, локоны аккуратно уложены, обрамляя моложавое лицо. Обречённо вздохнув, Дазай посмотрел на мать — он знал, что всё ещё может отказаться от этой затеи, послать всех к чёрту и вернуться к своему разрушительному образу жизни. Однако такое нетипичное для него чувство вины, поселившееся внутри некоторое время назад, не давало этого сделать. Решив не дожидаться нерасторопного сына, Аканэ шагнула к воротам и, нажав кнопку интеркома, стала терпеливо дожидаться ответа. Меньше чем через минуту послышался щелчок доводчика, и дверь медленно открылась, приглашая посетителей внутрь. Дазай шагал следом за матерью, по-детски демонстративно шаркая ногами и не без интереса оглядываясь по сторонам. Несмотря на его безрадостное отношение к происходящему, территория клиники вполне ему импонировала. Многочисленные деревья, аккуратно постриженные кусты и газон, дорожки, выложенные серой плиткой — всё это напоминало скорее парк, чем территорию исследовательского центра. Дазай даже на секунду подумал, что ему может понравиться здесь, но тут же отмёл эту мысль, когда увидел человека, встретившего их на пороге. Высокий, хорошо сложенный мужчина лет сорока сделал приглашающий жест рукой и отступил в сторону, пропуская Аканэ с сыном вперёд. Бросив на него короткий взгляд, парень отметил суровые черты лица и резиновую дубинку, болтающуюся на поясе — ещё одно сходство с тюрьмой. Они прошли через просторный, полный сотрудников и посетителей холл, направляясь к лифту. Дазай беспрестанно оглядывался по сторонам, как ребёнок, которого родители впервые взяли в зоопарк. Помещение центра ничуть не походило на многочисленные реабилитационные клиники, в которых он побывал раньше. Не было здесь плакатов, возвещающих о вреде алкоголя и наркотиков и расписывающих ужасные последствия их употребления. Не было фотографий пациентов, избавившихся от своих зависимостей, которыми якобы гордился персонал. На стенах некоторых клиник Дазай видел рисунки, сделанные неуверенной рукой бывших наркоманов и алкоголиков, так как многие медики считали, что творчество положительно влияет на процесс восстановления и адаптации. Не было здесь и этого. Единственным сходством с привычными реабилитационными центрами, которое ему удалось отметить, были растения в горшках и фотографии лучших сотрудников месяца, которые висели в холле. В отличие от двора, создававшего почти приятное впечатление, само помещение центра угнетало, заставляя думать о самом худшем. Хотя, возможно, Дазай просто излишне драматизировал. Следуя за матерью всё той же безмолвной тенью, он вошёл в указанный кабинет и сел на пахнущий искусственной кожей диван, сложив руки на коленях. Аканэ присела на большой стул возле письменного стола, отчего происходящее напомнило Дазаю обычный прием врача, на которых в детстве он бывал крайне часто, так как рос болезненным ребёнком. Иллюзия, как ни странно, не рассеялась даже тогда, когда в кабинет вошел мужчина в костюме, державший в руках какую-то папку. Вежливо поздоровавшись с Аканэ, он сел за стол и разложил на нём какие-то бумаги. Дазай, который неизбежно смирился со своей участью и начал оживляться, вытянул шею, пытаясь их разглядеть. — Итак, — начал мужчина, задумчиво соединив пальцы под подбородком и глядя на верхний лист. — Дазай Осаму, двадцать два года, наркоман, имеет суицидальные наклонности, — услышав эти слова, Дазай понял, что на столе лежало его личное дело, больничный лист или что-то в этом роде. Возможно, история всей его жизни, записанная сухим медицинским языком и вложенная в пластиковую папку. При взгляде на иероглифы, бегущие по аккуратно разложенным по столу страницам, Дазай невольно задумался: как много эти люди знали о нём? Знали ли они, что он словно с самого рождения стремился к самоуничтожению? Родившись обмотанным пуповиной, он не сразу закричал, чем напугал медперсонал и родителей, которые так долго его ждали. Все навыки, осваиваемые малышом-Дазаем, сопровождались синяками и шишками. Будучи абсолютно здоровыми и не имея проблем с координацией, он имел потрясающую способность спотыкаться на ровном месте и сдирать руки и колени в кровь. Он падал с качелей, перелетал через руль велосипеда, ломал нос, случайно влетев в темноте в закрытую дверь… Однажды он точно прибавил матери седых волос, забравшись на самый верх игрового комплекса на площадке и с криком «Мама, смотри, я лечу!» сиганув с него головой вниз. Каким-то чудом он отделался только ссадинами на лице и парой выбитых — к счастью, молочных — зубов. Таким он был, маленький Дазай Осаму, которого родители порой ласково называли человеком-катастрофой, заклеивая пластырем очередную ранку и целуя в лохматую макушку. Подросший же Дазай был совсем другим. Его стремление к самоуничтожению никуда не делось, только теперь из случайного оно превратилось во вполне осознанное. Откровенно говоря, он никогда не хотел умереть по-настоящему, скорее, ему было просто скучно. Его судьба по большей части была предрешена с самого рождения: закончить школу, получить высшее образование, унаследовать дело отца, жениться и наделать хорошеньких большеглазых детишек, которые тоже пойдут по его стопам. Ему, имевшему незаурядный ум, было скучно в школе, у него никогда не было по-настоящему близких друзей, несмотря на то, что, благодаря природной харизме и подвешенному языку, он легко сходился с людьми. Отсюда и пошли его заигрывания со смертью, создававшие иллюзию контроля, которая, как Дазай понял, оказавшись на больничной койке в четырнадцать лет, была только мнимой. Бесстрастно глядя на врачей, штопающих его запястья, он тогда впервые задумался, а действительно ли он хотел уйти из жизни? Ответ был отрицательным. Тем не менее, потом были ещё попытки, каждая из которых — сознательно или нет — совершалась так, что всегда оставался шанс, что завершить задуманное не выйдет. Он, не умеющий плавать, бросался в воду в людных местах, где кто-нибудь его обязательно выловит. С грохотом выпинывал стул у себя из-под ног, когда дома был отец, чей кабинет находился под его комнатой, который услышит шум. Оставлял опустошенный флакончик от снотворного на прикроватной тумбочке, зная, что мать зайдёт пожелать спокойной ночи и заметит его. В какой-то степени ему было жалко родителей, которые наверняка каждый раз боялись, что очередная его «выходка» — так они это называли — закончится плачевно. Но, в который раз лёжа в больничной палате или пялясь в потолок своей спальни после беседы с психотерапевтом, Дазай размышлял о том, что лишь в моменты, близкие к смерти, чувствовал себя наиболее живым. А потом в его жизни появились наркотики. Не то чтобы Дазай сознательно стремился достичь забытая таким способом, всё будто случилось само собой. Кто-то где-то «угостил», первые пару раз закончились лишь неизвестной ранее эйфорией, а потом организм отошёл и потребовал ещё и ещё… в общем, стандартная история. И, наверное, всё бы так и продолжалось, если бы Дазай не встретил Оду, если бы… — Да, знаете, Осаму хороший мальчик, но он сделал ошибку: связался не с той компанией, — из мыслей Дазая вырвали слова матери, которая едва ли не оправдывалась, вся её решимость неожиданно улетучилась под пристальным взглядом сидевшего напротив неё человека. — Наверное, здесь есть и наша вина. Мы уделяли ему недостаточно внимания и… — Хватит, — неожиданно прервал мужчина, сделав запрещающий жест рукой; его голос, однако, звучал мягко и почти сочувственно. — Не вы первые, не вы последние. Я прекрасно понимаю, как это тяжело: узнать, что ваш ребёнок наркоман. Вы сделали правильный выбор, придя в нашу клинику. Мы имеем многолетний опыт работы с зависимыми людьми, и уверен, что сможем помочь вашему сыну вернуться к нормальной жизни. Неожиданно для всех, включая самого себя, Дазай громко фыркнул — речи этого человека были слишком похожи на бессмысленную болтовню из рекламных роликов, которые в избытке крутили по телевизору. Купите нашу водонепроницаемую куртку с климат-контролем, и вы будете счастливы. Подарите себе незабываемые выходные на берегу озера в комфортабельных коттеджах, и вы будете счастливы. Сдайте своего сына-наркомана в клинику, больше похожую на тюрьму, и вы будете счастливы. — Что-то не так? — директор переключил своё внимание на Дазая, одарив его практически уничижительным взглядом, от которого захотелось провалиться сквозь землю. От такого пристального внимания он почувствовал себя нашкодившим мальчишкой, которого отчитывал учитель, а не взрослым мужчиной, способным самостоятельно распоряжаться своей жизнью. Дазай почти виновато потупил взор и снова принялся терзать пуговицу на манжете, которая уже разболталась так, что только каким-то чудом не оторвалась совсем — ему совсем не хотелось заработать себе неприятности в первый же день пребывания здесь. Поняв, что не получит ответа, мужчина снова посмотрел на Аканэ и принялся рассказывать ей о плюсах клиники всё тем же рекламным голосом. Постепенно они перешли к обсуждению условий, стоимости и подписанию согласия на лечение, шурша бумагами и говоря о Дазае так, будто его не было в комнате. — И, прежде чем вы окончательно примите решение, я бы хотел спросить, знаете ли вы о главном принципе нашего учреждения? — подводя итог, поинтересовался мужчина. Честно говоря, это немного раздражало Дазая — вообще-то, он был взрослым дееспособным человеком, который добровольно сдавался в клинику и по закону нёс полную ответственность за свои действия. Однако что мать, что директор вели себя так, словно он был несовершеннолетним, находящимся под опекой родителей и не способным принимать решения. Этот противный мужик разговаривал даже не с ним. — Не уверена, — Аканэ неожиданно напряглась, выпрямившись в своем кресле. — Наш принцип: не прерывать лечение ни при каких обстоятельствах, — бесстрастно сообщил мужчина и, выдержав паузу в несколько секунд, продолжил, уже более дружелюбным тоном, — вы знаете, что наша организация является передовой в сфере не только лечения, но и исследований, и порой мы используем медикаменты, которые ещё не стали известны широкой общественности. Некоторые люди могут воспротивиться этому, но могу вас уверить, что данные лекарства уже прошли все тесты и являются абсолютно… — Что? — Дазай, который все это время безучастно сидел на диване, снова подал голос, вызывающе вскинув голову. — Я притащился сюда, чтобы вылечиться от зависимости, чему я, скажу вам, совсем не рад. Я не собираюсь быть подопытным кроликом для проверки эффективности каких-то там «медикаментов, которые еще не стали известны широкой общественности», — он снова фыркнул, демонстративно изобразив пальцами кавычки. — Осаму, дорогой, — миролюбиво начала Аканэ; она знала, что порой сын становился вспыльчивым и упрямым, стоял на своём, даже если был не прав. — Тебе же сказали, что все лекарства уже прошли тесты, никто не собирается делать из тебя подопытного кролика. Неужели ты думаешь, что мы с папой позволили бы кому-то так поступить с нашим сыном? Дазай лишь в очередной раз фыркнул в ответ. Ему, как и любому человеку, выросшему в этом городе, было известно достаточно много о Better Living, чтобы относиться к словам этого мужчины с подозрением. Конечно, большинство историй наверняка были вымышленными и рассказывались на манеру страшилок у костра или во время дружеских ночёвок. Однако Дазай, считавший, что такое количество слухов и подозрений не может взять из ниоткуда, с самого начала предпочел относиться к Better Living негативно и не собирался менять своего решения. — Откуда ты знаешь? Это он тебе сказал? — он махнул в сторону мужчины за столом, который спокойно сидел, всё так же сложив руки. — Не хочу прерывать ваш маленький спор, господин Дазай, — с излишней вежливостью произнес мужчина, словно показывая, что какой-то наркоман, сидящий перед ним, совсем не заслуживал подобного обращения. Дазай было подумал, что мать, которая всё ещё стремилась опекать его, несмотря на возраст, не потерпит подобного обращения с её ребёнком, но Аканэ, казалось, даже не заметила подтекста в тоне мужчины. — Но вы уже подписали согласие на лечение, теперь решение остаётся за вашей матерью, которая, насколько мне известно, и будет его оплачивать. Дазай посмотрел на мать, которая снова расслабилась на своем стуле, совершенно не чувствуя напряжение, повисшее в воздухе. Он не хотел здесь оставаться. Ему не нравилось это место, этот человек и непонятные лекарства, которыми его собирались пичкать. Он уже миллион раз пожалел, что несколько дней назад взял у матери рекламную брошюрку, а потом, после серьёзного разговора в кругу всей семьи, согласился дать шанс этому заведению. Видя, как взгляд Аканэ, которая некоторое время назад колебалась, снова наполнился решимостью и, что самое главное, надеждой, Дазай понял, что пути назад нет. Теперь он просто не мог позволить себе разочаровать её, как делал это сотни раз раньше. Вопросительно взглянув на него и получив едва заметный одобрительный кивок, стоивший Дазаю всех моральных сил, которые у него остались, женщина потянулась за бумагами и, почти шепотом уточнив какие-то детали, поставила витиеватую подпись в необходимых местах. — Замечательно, — мужчина хлопнул в ладоши и поднялся со своего места. — Как только вы попрощаетесь, я с удовольствием провожу вас до холла, а о Дазае позаботится господин Фукудзава, — с этими словами он покинул кабинет, тихо закрыв за собой дверь. Аканэ практически вскочила со своего места и подошла к сыну, который неподвижно сидел на диване. Дазай не хотел прощаться с матерью не только потому, что это означало начало новой и вряд ли приятной жизни, а ещё потому, что чувствовал себя преданным, как бы абсурдно это ни звучало, учитывая, что он сам принял решение лечь в клинику. Он не был законченным эгоистом и понимал, что всё делалось для его же блага, однако внутри засела какая-то детская обида и мысли, что его бросали буквально на произвол судьбы. На данный момент он бы предпочёл, скорее, умереть по-настоящему, чем провести неопределенный срок в этой жутковатой, похожей на тюрьму клинике. — Осаму, не смотри на меня так, — заметив печаль во взгляде сына, Аканэ мягко погладила его по волосам, что последнее время делала крайне редко. Казалось, что она уже и сама жалела, что предложила Дазаю эту идею. А может, гадала, почему её своенравный ребёнок, который множество раз отвергал подобные предложения и необходимость лечения, на этот вдруг согласился. — Ты не остаёшься здесь на всю жизнь, мы будем периодически видеться, и уж конечно никто не собирается ставить на тебе опыты. Дазай всё так же безмолвно смотрел на мать, не потому что ему было нечего сказать, а потому что смысла в любых словах не было. Не в силах больше терпеть странную смесь печали и безразличия сына, Аканэ заключила его в объятья, которые были лучше любых словесных прощаний. Немного поколебавшись, Дазай обнял её в ответ, несколько неуклюже обхватив руками за талию. — Пообещай, что будешь навещать меня каждые выходные, — Дазай вдруг почувствовал себя плаксивым ребёнком. Несмотря на то, что он никогда не был слишком близок с родителями, он знал, что они искренне его любили, и теперь, поняв, каково это — потерять близкого человека, испытывал некоторое чувство вины за то, во что превратил их жизни своими вечными попытками покончить с собой, а потом и «обрадовав» зависимостью. Наверное, именно вина и подтолкнула его согласиться лечь в клинику. — Не уверена, что посещения бывают каждые выходные, но обещаю, что буду здесь при любой возможности. И папа тоже, — Аканэ успокаивающе сжала плечо сына, на что получила слабую улыбку. Неожиданно дверь отворилась, и на пороге возник мужчина с дубинкой, который провожал их ранее, вероятно, это и был Фукудзава. Тихонько попрощавшись с матерью, словно стараясь утаить слова от сурового охранника, Дазай вышел из кабинета. Сунув руки в карманы брюк и уставившись на свои ботинки, он послушно пошел за мужчиной, который повёл его совсем в другом направлении. Шагнув навстречу осеннему ветру, Дазай снова огляделся по сторонам: теперь территория совсем не напоминала парк, а походила скорее на промышленную зону. Всё вокруг было таким же аккуратным, но не осталось приветливости, которую несли в себе растения, высаженные перед главным офисом. Тут и там располагались не слишком большие серые здания, некоторые из которых соединялись между собой стеклянными коридорами. Слегка подтолкнув нерасторопного Дазая, мужчина широкими шагами направился к самому большому строению. Оно, как ни странно, выглядело вполне приемлемо и внешне ничем не отличалось от среднестатистических реабилитационных центров, за исключением, пожалуй, ещё одного охранника у двери, которого Фукудзава поприветствовал коротким кивком. Дождавшись, пока мужчины обменяются формальностями, Дазай вздохнул и шагнул к железной двери, за которой ему предстояло провести ещё много времени.