Science And Salvation

Помещение за дверью встретило Дазая неожиданным шумом, который создавали люди в белых халатах: они деловито сновали туда-сюда и о чём-то друг с другом переговаривались, некоторые из них прижимали к груди папки-планшеты с прикрепленными к ним бумагами. Неизвестно какой раз за день он принялся оглядываться по сторонам, стараясь получше разглядеть место своего предстоящего «заключения». В целом это здание мало отличалось от главного офиса, разве что было несколько меньше и казалось приветливей из-за царившей в воздухе атмосферы занятости и преданности своему делу. Остановившись, Дазай внимательней вгляделся в незнакомых людей, пытаясь вычислить среди них пациентов. Однако на глаза ему попадались только работники, и никакой ошибки тут быть не могло — он бы без проблем отличил постояльцев такой клиники, так как сам бывал в них частым гостем и успел досконально изучить все особенности пребывающих там людей. Это показалось ему странным: обычно пациентам, которые шли на поправку и не были буйными, разрешалось свободно передвигаться по зданию. Да и на случай эксцессов в коридорах всегда дежурили крепкие санитары. Решив не забивать себе голову лишними беспокойствами и придя к выводу, что пациенты просто располагались этажом выше, Дазай сунул руки в карманы брюк и продолжил оглядываться. Однако Фукудзава, которому, видимо, надоело, что его подопечный вёл себя так, словно находился на увлекательной экскурсии, слегка подтолкнул парня в спину, и молча пошел дальше, ожидая, видимо, что Дазай последует за ним. Несмотря на то, что ничего грубого или вызывающего в поведении охранника не было, Осаму раздражало такое безразличие. Зная, сколько мать заплатила за лечение, он ожидал иного отношения. С другой стороны, вряд ли в обязанности охранников входило сюсюканье с каждым новоприбывшим, поэтому Дазай понадеялся, что неприятная молчаливость была лишь особенностью характера мужчин, а все остальные сотрудники, особенно врачи, были дружелюбными и компетентными. Ему совсем не хотелось провести добрую часть своего времени в месте, где бы его постоянно шпыняли, как провинившегося мальчишку. Поднявшись на четвёртый этаж, Фукудзава так стремительно зашагал по коридору, что Дазаю, несмотря на длинные ноги, пришлось практически бежать за ним. Достигнув намеченной цели, мужчина резко остановился, отчего парень чуть не влетел в широкую спину, чем заслужил слегка снисходительную улыбку, в которой, однако, не были и капли злости. Так улыбаются, глядя на детей, которые натворили каких-нибудь глупостей, — вроде и хочется отругать, а вроде и жалко. Открыв дверь, которая, как оказалось, вела в ванную комнату, Фукудзава сделал приглашающий жест рукой: — Иди помойся, — его голос, казалось, не выражал никаких эмоций, однако в нём всё же слышались командные нотки. — Я чистый, — тут же возразил Дазай, которому совсем не улыбалось стоять под неизвестно каким душем, смывая с себя остатки внешнего мира. Он прекрасно понимал, что рано или поздно ему придётся сделать это, но внутри росло какое-то детское желание позлить Фукудзаву, чтобы посмотреть, насколько легко вывести его из состояния раздражающего безразличного спокойствия. — Я что, говорю на другом языке? Правила едины для всех: каждый, поступивший в клинику, обязан принять душ, получить одежду и пройти первичное обследование, — Фукудзава говорил всё тем же ровным тоном, однако в конце своей небольшой речи мимолётно коснулся рукой дубинки, то ли случайно, то ли чтобы намекнуть, что не постесняется ей воспользоваться. Глядя на него, спокойного и собранного, Дазай подумал, что ему больше подошёл бы традиционный наряд и катана за поясом, а не форма охранника, слишком он напоминал самураев с исторических картинок. Решив, что пытаться вывести такого человека из себя бесполезно и скучно, Дазай картинно вздохнул и перешагнул порог, всем видом выражая покорность. — Так-то лучше. Сейчас мне придется оставить тебя одного, чтобы сходить за твоей новой одеждой. Даже не пытайся выкинуть какую-нибудь глупость, если не хочешь проблем. Не все здесь такие же терпеливые, как я, — с этим то ли напутствием, то ли угрозой он покинул ванную, плотно закрыв за собой дверь. Дазай, который наконец оторвал недовольный взгляд от пола, осмотрелся. К своему удивлению, он обнаружил, что стоит в чистой, выложенной белой плиткой комнате с единственным душем, а не множеством отгороженных друг от друга кабинок, которые можно встретить в подобных учреждениях. Это, несомненно, понравилось ему — назвать себя стеснительным человеком Дазай не мог, но и излишнего эксгибиционизма перед незнакомыми людьми предпочитал избегать. Сложив одежду аккуратной стопкой и размотав бинты на руках, Дазай отрегулировал воду и встал под теплый поток, подставив ему лицо и ожидая, когда намокнут волосы. В голове было абсолютно пусто, однако, это была не та приятная расслабленная пустота, которая наступала в моменты спокойствия. Она, скорее, напоминала черную дыру или огромную пустую пещеру — крикни и в черепной коробке будет гулять эхо. Намылившись, Дазай упёрся лбом в мокрый кафель, слушая звук воды в ожидании, пока она смоет пену с тела. Одасаку всегда говорил, что в любой ситуации надо искать плюсы, их просто не может не быть. Подумав про это, Дазай громко выдохнул, отфыркиваясь от попавших в нос капель и собственных мыслей — смысл об этом думать? Плюсов не было. И Оды больше тоже. Неожиданно дверь в ванную распахнулась; Дазай, уже успевший повернуться к ней лицом, автоматическим движением закрыл пах ладонями, чуть при этом неуклюже не шлепнувшись на задницу. Вслед за его телодвижениями раздался короткий смешок — человеком, вошедшим в комнату, оказался Фукудзава. Неожиданно, что такая идиотская сцена, достойная низкосортных ситкомов, повеселила мужчину, но было приятно осознавать, что он всё-таки был способен на проявление простых положительных эмоций. — Давай, одевайся, — коротко велел Фукудзава, положив на раковину небольшой тряпичный пакет. — Даю тебе ещё пять минут, чтобы собраться. Я буду ждать за дверью, — с этим он покинул помещение, тихо прикрыв за собой дверь. Постояв ещё немного под душем, Дазай наспех вытерся огромным полотенцем и, шлепая босыми ногами по холодному полу, подбежал к раковине и вытряхнул содержимое пакета. Его взору представился мешковатый грязно-белый комбинезон, напоминавший тюремную робу. Неряшливо кинув его на раковину, Осаму развернулся к стулу, на котором оставил одежду, намереваясь намотать сначала бинты, но с раздражением обнаружил, что все его вещи исчезли. Видимо, Фукудзава забрал их, пока он был в душе. Вымученно вдохнув, Дазай натянул на себя уродливый предмет одежды, который к тому же оказался ему маловат — рукава открывали незащищённые привычными бинтами покрытые шрамами запястья, а из штанин нелепо торчали голые лодыжки. Убожество. — Ты опоздал на минуту, — взглянув на часы, между делом сообщил Фукудзава, когда Дазай вышел из ванной. Его слова остались без комментария. — Пошли, отведу тебя на обследование, и на этом мы распрощаемся, — так и не дождавшись ответа, мужчина быстро зашагал к большой стеклянной двери, отгораживающей вторую половину коридора. Дазай рванулся следом за ним, держась, однако, на некотором расстоянии, во избежание ещё одной неловкой ситуации со столкновением. За дверью обнаружилось самое обычное больничное отделение с медицинскими плакатами и характерным запахом лекарств. Дазаю стало немного спокойней — обстановка напоминала детство и была почти родной. Остановившись у третьей двери слева, Фукудзава постучал в неё костяшками пальцев и отступил назад. Почти сразу же на пороге появилась женщина в белом халате, накинутом поверх рубашки и черной плиссированной юбки; завидев Дазая, она добродушно улыбнулась. — А ты, должно быть, Дазай? — её голос звучал деловито и собранно, но, однако, в нём слышалось и дружелюбие, которое даже не казалось наигранным. — Да, Дазай Осаму собственной персоной, — едва уловимо улыбнувшись, ответил за него Фукудзава и протянул женщине неизвестно откуда взявшуюся папку с личным делом. — Давай, иди, не заставляй человека ждать, — на этом он удалился, едва слышно насвистывая себе под нос. — Действительно, он прав, сегодня мне нужно осмотреть еще трех человек. Врач, который обычно проводит осмотры, в отъезде. Я работаю с другими пациентами, но думаю, что вполне могу справиться с этой задачей. В общем, давай, не будем задерживать ни меня, ни тебя, — женщина сделала приглашающий жест рукой. — Пройди вон туда и разденься, я пока что всё подготовлю. Ничего необычного мы делать не будем, просто проведём небольшой осмотр. Дазай сделал, как было велено: шагнув за ширму, снял мешковатый комбинезон и, повесив его на крюк, торчавший из стены, сел на пластиковый стул. Материал неприятно холодил обнажённую кожу, от соприкосновения с холодным кафельным полом парень невольно поджал пальцы босых ног. Он внимательно наблюдал, как женщина, имя которой оставалось неизвестным, надела резиновые перчатки и марлевую повязку. — Ты почему такой мрачный? — неожиданно поинтересовалась она, вернувшись со всеми необходимыми инструментами. Её вопрос показался Дазаю совершенно нелепым и странным. А что, он должен прыгать от радости, оказавшись в подобном месте? Не желая показаться грубым, он лишь неопределённо улыбнулся в ответ, ожидая, пока женщина закончит раскладывать какие-то инструменты. Вести светские беседы не хотелось. Хотелось поскорее разделаться со всеми формальностями и оказаться в своей палате, вдали от чужого внимания и ярких флуоресцентных ламп, от чьего света уже начинала болеть голова. — А ты вообще говорящий? — с негромким смешком поинтересовалась доктор, вешая на шею фонендоскоп. — Да, — в этот раз Дазай одарил её одной из своих фирменных улыбок, решив, что не стоит строить из себя страдальца. — Вот и славно, с говорящими людьми работать куда проще, — коротко хохотнула она, но тут же посерьезнела. — А теперь шутки в сторону и займемся делом, для начала измеряем твой рост и вес. За этими словами последовала череда однотипных и скучных действий, через которые Дазай уже не единожды прошел за свою недолгую жизнь. После роста и веса ему измерили давление и пульс, проверили рефлексы, зрение и слух, посветили фонариком в глаза и осмотрели кожу. Закончив осмотр и позволив Дазаю одеться, женщина провела пару унылых психологических тестов и стала задавать ему не менее скучные вопросы о наличии аллергии, наследственных болезнях и даже страхах. Все это она фиксировала в большом блокноте, время от времени кивая и что-то бормоча себе под нос. Выяснив всю необходимую информацию, женщина попросила Дазая подождать, пока она заполнит документы, позволив ему погулять по кабинету. Он с радостью принял предложение — от периодического сидения и нервов в ногах появилось неприятное ощущение, хотелось размяться. Дазай медленно прошёлся вдоль полок и железных столиков, внимательно разглядывая блестящие инструменты и баночки с медикаментами и размышляя, стоит ли попытаться попросить бинты, — голая кожа предплечий ощущалась практически чужеродно. Придя к выводу, что с этим можно разобраться и позже, он переключился на разглядывание стен, чтобы отогнать скуку и заполонившие голову мысли. Одна из них сразу привлекла его внимание — на ней висела большая застекленная рамка, в которую на манер коллажа были вставлены вырезки из газет и журналов. Большинство из них были довольно старыми и представляли собой медицинские статьи, сопровождающиеся фотографиями. Дазай с интересом пробежался глазами по тексту, стараясь пока не отвлекаться на изображения. Почти во всех статьях рассказывалось о каком-то эксперименте, назначение которого он не мог понять, пока не заметил заглавие одной из статей: «Без чувств». Уже внимательнее вчитываясь в строки, Дазай осознал суть данного медицинского действа — учёные пытались создать идеального человека, который бы не тратил своё время на такие «мелочи» как эмоции. Парень невольно поморщился, представив, что когда-нибудь мир заполнится бесчувственными киборгами, которые будут напоминать людей лишь внешне. Оторвавшись от текста, он перевёл взгляд на фотографии: на большинстве из них были изображены люди в белых халатах за работой или просто улыбающиеся в камеру. Когда Дазай собрался было отвернуться, его взгляд упал на фото, которое, казалось, разительно отличалось от остальных, так как на нём были изображены дети. Мальчики и девочки, которым было примерно от десяти до шестнадцати лет, стояли ровной шеренгой вдоль белой стены. Большинство из них выпрямились, как солдаты перед командиром, некоторые улыбались, другие отсутствующе смотрели перед собой, и только один мальчишка, самый младший на вид, решил отличиться. Он стоял, натянув капюшон красной толстовки так низко, что под ним было практически не видно глаз, в которых сверкал озорной огонёк, подкрепляемый немного нахальной улыбкой. Прочитав статью под фото, Дазай невольно поморщился — автор называл детей и их родителей «добровольцами», которые согласились проверить действие новых медикаментов по ограничению агрессии на детский организм. Заметив строчку о том, что лекарства прошли все предварительные тесты и являются абсолютно безопасными, он снова поморщился, вспомнив холодные глаза директора клиники. Неужели все россказни про Better Living не были выдумкой и здесь действительно ставили эксперименты над людьми? С другой стороны, такую информацию вряд ли бы стали гордо вывешивать на всеобщее обозрение. И уж тем более ни один здравомыслящий человек не согласится добровольно отдать своего ребенка на опыты. — Что ж, я всё закончила, — Дазай, который совсем забыл, что находится в кабинете не один, слегка подпрыгнул, чем вызвал у женщины улыбку. — Через пять минут мне должны привести следующего человека, так что я не смогу проводить тебя в комнату, поэтому тебе придётся дойти самому. Как, справишься? — Конечно, — он беспечно пожал плечами, стараясь не выдавать волнения, которое переполняло его после прочтения статей. — Не волнуйтесь, я никуда не убегу и буянить тоже не собираюсь. — Очень на это надеюсь, — улыбнулась женщина. — Тебе нужно подняться на один этаж, дойти до конца коридора и повернуть направо, твоя комната под номером тринадцать. Вернее, твоя комната на ночь, потом мы подселим тебя к кому-нибудь. — Хорошо, — покорно ответил Дазай, которого совсем не радовала мысль о потенциальном соседе по комнате. Он до последнего был уверен, что будет жить один. — А теперь иди. Будем надеяться, что никто не заметит, как ты расхаживаешь тут в одиночку, иначе у меня могу быть проблемы, — беспечно проговорила женщина, будто на самом деле её ничуть не волновали гипотетические неприятности. Распрощавшись, Дазай вышел в коридор и, чётко следуя инструкциям, без проблем дошёл до своей комнаты, никого не встретив по пути. Помещение оказалось небольшим, из мебели в нём обнаружились только кровать, вешалка и небольшой шкафчик. Вероятно, оно предназначалось для временного пребывания пациентов. Из окна, которое, к огромному удивлению Дазая, не было зарешечено, виднелся задний двор с невзрачными постройками корпусов и, вероятно, лабораторий. Небо уже заметно потемнело, начали появляться первые звёзды, которые было трудно различить из-за яркого света фонарей, освещавших территорию. Вздохнув и выключив свет, Дазай лёг на кровать прямо в одежде и, от нечего делать, уставился в потолок — его не отпускало неприятное чувство покинутости. После того, как его эстафетной палочкой передавали от одного человека к другому, атмосфера пустой комнаты казалась ему давящей и немного враждебной. Он бы предпочел любое общество, даже молчаливого Фукудзавы, но единственной его компанией были лишь белые, слегка потрескавшиеся стены. Разглядывая неровности штукатурки, Дазай мысленно вернулся к врачебному кабинету и статьям на его стенах. Несмотря на то, что идея о том, что человека возможно лишить чувств, казалась ему скорее выдумкой писателя-фантаста, чем вероятной реальностью, он невольно задумался — а каково это, ничего не чувствовать? В своём текущем состоянии он видел в этом скорее благо. Спасительной казалась мысль о том, что благодаря хитрым медицинским манипуляциям можно больше никогда не ощущать чувство вины перед родителями за то, как он вёл себя. Не чувствовать себя неполноценным человеком, который порой будто смотрит на жизнь со стороны. Не утопать в горечи потери, которая была страшнее любой ломки, когда обливаешься по́том, а кости словно выламывает из тела. С другой стороны, Дазай не мог назвать себя несчастным. Он рос в любящей семье и никогда ни в чём не нуждался, ни одна его выходка не заставила родителей отвернуться от него; они, наоборот, всеми силами старались ему помочь. У него было достаточно приятелей, воспоминания о времени вместе с которыми, — несмотря на отсутствие настоящей близости, — вызывали улыбку и что-то, похожее на ностальгическое покалывание в груди. А ещё когда-то у него был Одасаку, человек, который действительно понимал его и ради которого Дазай искренне захотел стать лучше, но так и не успел. Будто стараясь спрятаться от собственных мыслей, Осаму с головой накрылся тонким одеялом, от которого исходил аромат дешевого стирального порошка и какой-то едва заметный запах, свидетельствующий о том, что в этой кровати спало уже множество других людей. Он вдруг вспомнил свою первую ночь в летнем лагере: тогда ему было восемь лет, и он точно так же лежал без сна, прислушиваясь к сопению мальчишек на соседних кроватях и думая о пахнущем кондиционером постельном белье дома. Здесь же было абсолютно тихо, лишь иногда из коридора доносились чьи-то торопливые шаги и хлопанье дверьми, коротким эхо отскакивающие от стен.

***

Сквозь сон Дазай почувствовал, как у него чешется грудь и левый бок. Стараясь игнорировать неприятное ощущение, он попытался мысленно вернуться ко сну, в котором был дома и ужинал в кругу семьи. Однако раздражающий зуд и не думал пропадать, наоборот, становился только сильнее и назойливей. Не в силах больше терпеть, Дазай поднял руку, чтобы почесаться, но тут же остановился, задев какие-то непонятные веревочки, идущие к его телу. Резко распахнув глаза, он принялся затравленно оглядываться по сторонам, не в силах понять, где находится и что происходит. Резко вырванный изо сна мозг отказывался нормально функционировать. Немного успокоившись, Дазай опустил взгляд — к его торсу прикреплялись круглые присоски, от которых шли провода к какому-то аппарату, едва слышно шумевшему в тишине. Поняв наконец, что находится не в своей постели, а на койке в медицинском кабинете, Дазай сразу запаниковал. Мозг с готовностью подкинул воспоминания о детях на фотографии и принялся рисовать ужасные картины опытов, после которых они наверняка не выжили. Увидев несколько врачей, которые о чем-то переговаривались, стоя к нему спиной, он набрал в лёгкие побольше воздуха и возмущенно завопил: — Эй, что за хрень?! Один из медработников тут же обернулся — им оказалась приветливая женщина, которая осматривала его днём ранее. Что-то быстро сказав своему коллеге, она подошла к койке, потирая руки в голубых перчатках. — Доброе утро, Дазай, — осторожно начала она, аккуратно поправив перепутавшиеся провода. — Пожалуйста, не пугайся, мы просто проверяем твои показатели во сне. Это стандартная процедура. «Какие к чёрту показатели? — пронеслось в голове у Дазая. — Вы должны лечить меня от зависимости, а не исследовать, будто собираетесь отправить в космос». Однако вместо возмущённых речей, решив, что смысла спорить не было, он спокойно спросил: — И как долго это продлится? — Еще пятнадцать минут. Полежи, пожалуйста, спокойно и постарайся ни о чём не думать, — с этими словами женщина удалилась за ширму, которая отгораживала две третьих кабинета. Вздохнув, Дазай закрыл глаза и сосредоточился на тихом гудении аппарата, отчаянно борясь с мрачными мыслями, которые пытались проникнуть ему в голову. Из-за ширмы послышался шорох перебираемых бумаг, кто-то кашлянул. Дазай предельно аккуратно поднял руки и дотронулся до висков, к которым также прикреплялись присоски. Интересно, какие именно «показатели» они проверяли? И почему именно во сне? Ситуация, в целом, складывалась странная: почему его не предупредили о процедуре, а просто перенесли сюда, словно хотели сохранить это обследование в тайне? Разве пациент не должен знать и соглашаться на все медицинские манипуляции, включая обычные обследования? От размышлений его отвлек знакомый женский голос, звучавший практически взволнованно: — Вы уверены, что его можно поместить к Накахаре? Последние тесты показали, что он нестабилен. Нет ли опасности, что общение с человеком извне ещё больше пошатнет его состояние? У нас есть масса свободных комнат, можно, например, подселить его к… — Хватит! — прервал её чуть скрипучий мужской голос. В тоне мужчины явно слышалось недовольство, словно они уже неоднократно обсуждали эту тему и очередной разговор на неё откровенно его раздражал. — Его не просто можно, а нужно поместить к нему. Мы давно хотели узнать, как Накахара поведет себя в социуме, с людьми из внешнего мира, а не со знакомыми из клиники, прежде чем делать дальнейшие выводы. Не будь я атеистом, то сказал бы, что этот парень послан нам свыше. — Но… — Никаких «но»! Я знаю, что вы сейчас скажете. Да, этот парень не целое общество, но он идеально нам подходит. Дазай представляет собой «внешний мир», — почему-то Дазай, который с замиранием сердца слушал разговор, был почти уверен, что мужчина изобразил пальцами кавычки. — К тому же у него отличные результаты, до которых всем предыдущим пациентам далеко. Мы должны узнать, способен ли Накахара взаимодействовать с людьми извне и сохранить при этом все свои, хм, качества. Женщина лишь что-то неразборчиво пробормотала в ответ, слова Дазаю различить не удалось, но, судя по интонации, затея ничуть ей не нравилась. В очередной раз вздохнув, он открыл глаза. Теперь его собирались подселить к какому-то ненормальному. Просто умопомрачительная новость. Прекрасно понимая, что спорить, не выдав, что он подслушивал, бесполезно, Дазай лишь надеялся, что его потенциальный сосед не окажется буйно-помешанным и не проломит ему череп в приступе гнева. — Вот мы и закончили, — привычно дружелюбным тоном объявила возникшая рядом с койкой женщина. Выключив аппарат, она аккуратно отсоединила все провода и протёрла места их закрепления влажной салфеткой. — Можешь одеваться, потом я отведу тебя в твою новую комнату. Завтрак ты, к сожалению, пропустил, поэтому придется потерпеть до обеда — правилами разрешается есть только в отведённое время. Ничего не ответив, Дазай неловко спрыгнул с койки и принялся натягивать ставший ненавистным комбинезон, предварительно изучив красноватые кружочки от присосок. Прежде чем застегнуть молнию, он заметил небольшую, но довольно глубокую ранку внизу живота, которой там раньше не было. Он слегка надавил пальцем на порез, из которого тоненькой струйкой вытекло немного крови. Озадаченно нахмурившись, Дазай смахнул ее тыльной стороной ладони и быстро застегнулся. Дождавшись, пока он закончит одеваться, доктор вышла в коридор, придержав дверь для своего спутника. Дазай последовал за ней, слушая бессмысленную болтовню о вчерашнем рабочем дне и о том, как ей тяжело справляться с потоком пациентов без своего отсутствующего коллеги. Несмотря на то, что эти речи немного действовали на нервы, он с удовольствием в них вслушивался — хоть что-то отвлекало от мрачных мыслей. — А вот и твоя комната, — без перехода сказала женщина, остановившись у одной из дверей из темного дерева, которые резко выделялись на фоне белых стен коридора. — Проходи, надеюсь, вы с соседом найдете общий язык и тебе будет не так одиноко, — она, конечно, понятия не имела, что Дазай слышал их разговор в кабинете. Благодарно кивнув, он шагнул в комнату и, быстро осмотревшись, отметил, что она ничем не отличалась от палат обычных реабилитационных центров. Немного помявшись у порога, Дазай решительно пересёк помещение и с ногами забрался на свободную кровать, решив немного поспать до обеда. Когда им начала овладевать дрёма, раздался звук открывающейся двери, за которым последовали размеренные шаги и скрип пружин соседней кровати. Подгоняемый любопытством, Дазай перевернулся на другой бок и слегка приоткрыл глаза, стараясь не выдавать своего бодрствования. На противоположной койке сидел парень примерно его возраста. Он что-то сосредоточенно черкал в большом блокноте, склонившись так низко, что почти касался носом страницы. Незнакомца, казалось, ничуть не заботило то, что в его комнате откуда-то взялся посторонний человек. Это показалось Дазаю немного странным, поэтому, решив взять инициативу в свои руки, он приподнялся на локте и максимально дружелюбно сказал: — Привет. Я Дазай, — Осаму мысленно поморщился от своих же слов, прозвучало нелепо, словно они были детьми, встретившимися в песочнице. — Я Чуя, — автоматически ответил сосед, оторвавшись от рисования и посмотрев на Дазая. Встретившись с ним глазами, Дазай замер. Во взгляде соседа не читалось ни дружелюбия, ни удивления, ни любопытства. Он не был приветственным или тёплым, задумчивым, раздражённым и даже отсутствующим. Он просто… был. Дазай внимательней вгляделся в голубые глаза, думая, что просто не заметил эмоций соседа из-за расстояния или игры света. Однако, как он ни пытался прочесть что-то в их глубине, результат был один — все та же холодная пустота. Его передёрнуло, по коже забегали мурашки, создавалось впечатление, что перед ним сидит не живой человек, а бездушный манекен. Память со старательностью садиста в очередной раз подсунула воспоминания о детях с вырезок и о проекте «Без чувств», который был призван сотворить из людей безвольных роботов. Глядя в глаза своему соседу, Дазай снова задумался о том, что страшные сказки о Better Living были вовсе не сказками и здесь действительно ставили эксперименты над людьми. Вообще-то, если сложить два и два — информацию про проект и пугающую пустоту во взгляде соседа, — то можно было подумать, что прямо перед Дазаем сидел успешный результат этого бесчеловечного эксперимента. Однако он попытался отмахнуться от этих мыслей — в конце концов, они проходили лечение в реабилитационном центре, и парень вполне мог находиться под действием сильных транквилизаторов, которые и создавали эффект пустоты во взгляде и голосе. — Я твой новый сосед, — сообщил очевидное Дазай, не переставая внимательно вглядываться в лицо Чуи в надежде уловить хоть какие-то эмоции. С таким же успехом он мог бы пытаться рассмотреть их в противоположной стене. — Я знаю, — всё тем же тоном ответил Чуя, отложив блокнот в сторону и прижав колени к груди. — Ты здесь из-за наркотиков. — Откуда ты знаешь? — Дазаю совсем не нравилось, что этот до пугающего странный тип уже что-то о нём знал. Он вдруг почувствовал себя идиотом, так как у него начало создаваться впечатление, что он — единственный человек в этой клинике, который не знает абсолютно ничего. И ему, привыкшему быть умнее окружающих, это чувство совсем не нравилось. — Мне сказали. По правилам пациентам сообщается об их соседях заранее, — как по написанному ответил Чуя, будто это было общеизвестным фактом. Господи, что за придурок? — Мне про тебя ничего не говорили. И вообще не предупреждали, что у меня будет сосед. — Информацию о соседях предоставляют только тем, кто находится в клинике длительное время. Многие пациенты зависимы от привычного образа жизни, поэтому, для облегчения адаптации к новому человеку, с которым им предстоит жить, им сообщают краткую информацию о нём: возраст, причину попадания в клинику, темперамент… Слушая его бесстрастные объяснения, Дазай начинал раздражаться. Второй день подряд он чувствовал себя полным кретином, которому постоянно что-то недоговаривали, будто он был слишком тупым, чтобы понять, чего от него хотят, или принять самостоятельное решение. А теперь ещё и этот странный Чуя, бубнящий правила автоматическим голосом электронного переводчика. — …кроме того, если заранее знаешь об особенностях своего соседа, это даёт возможность помочь ему в адаптации и… — Да заткнись ты уже, — не выдержав однотипного бубнежа огрызнулся Дазай. — Не помню, чтобы просил читать мне лекции, — возможно, он повёл себя неоправданно грубо по отношению к Чуе, который, скорее всего, просто исполнял свои обязанности по знакомству новенького с правилами клиники, но ему было плевать. Тем более, не похоже, что тот мог обидеться на него. Чуя ничего не ответил, вместо этого взял блокнот и снова принялся что-то в нем черкать. Раздраженно выдохнув, Дазай откинулся на подушку, проклиная себя за то, что согласился на лечение; мать за то, что рассказала ему об этом месте; соседа просто за факт его существования. С другой стороны ему ли, который в свои двадцать два года всё ещё сидел на шее родителей, как какой-нибудь подросток, было возмущаться. Немного совладав с эмоциями, Дазай повернулся на бок и снова принялся украдкой разглядывать соседа, так как заняться всё равно было нечем. Первым, что привлекло его внимание, была одежда: Чуя был одет в серые спортивные штаны и простой черный свитшот, а не уродливый комбинезон, как у него самого. То ли это была какая-то злая шутка — хотя Фукудзава, выдавший ему вещи, не был похож на человека, который стал бы заниматься подобным, — то ли Дазай просто не знал о каком-то очередном глупом правиле. Он перевёл взгляд выше, к своему удивлению обнаружив, что Чуя был довольно симпатичным. Непривычные для Японии ярко-рыжие волосы были собраны в нетугой хвостик, лежавший на плече, выбившиеся пряди мягко спадали на лицо, когда Чуя склонялся над своим блокнотом. Кожа была чуть бледной, вероятно, он не слишком часто покидал здание больницы. Даже сидя было видно, что он заметно ниже Дазая, хотя назвать тщедушным его было нельзя — телосложение соседа выглядело очень гармонично. Однако всё портил неприятный, словно неживой взгляд, который Чуя снова поднял, когда Дазай спросил: — Почему ты не в комбинезоне? Разве всем пациентам не положено носить одинаковую одежду? — Нет, комбинезоны только для новеньких, — услышав это, Дазай раздраженно скрипнул зубами. Уж лучше бы здесь сработала бредовая версия с шуткой, тогда было бы проще добиться человеческой одежды. — Все остальные могут носить любую одежду, но никаких галстуков, лент, шнурков и подобного. Таковы правила, — завершил Чуя и тут же вернулся к своему блокноту. Его, кажется, абсолютно не интересовал разговор; он лишь автоматически сообщал информацию, как робот-справочник на горячей линии. Интересно, а его вообще возможно вывести из себя? Не удосужившись даже фыркнуть в ответ, Дазай свалился на кровать и накрылся одеялом с головой. Темнота и тепло чуть пахнущего пылью пледа немного успокоили его, помогли избавиться от раздражения и мыслей о Чуе, который, судя по шороху карандаша по бумаге, как ни в чём не бывало продолжал рисовать. Кажется, его совершенно не интересовало появление соседа, как и вообще что-либо. Создавалось впечатление, что пустоту в его глазах было невозможно заполнить, и Дазай на секунду задался вопросом, о чём мог думать такой человек? Однако его философские терзания быстро сменились вполне приземлённым физическим дискомфортом — из-за голода в желудке появилось неприятное сосущее чувство, несколько раз он издавал урчание, которое казалось громоподобным в тишине комнаты. Но, к сожалению, поесть удастся только в обед, время которого настанет неизвестно когда. Таковы грёбаные правила.