Science And Salvation

После разговора с Дазаем Чуя немного расслабился, хотя бы потому, что ему больше не приходилось держать всё в себе. Однако полностью успокоиться он так и не смог, в первую очередь из-за того, что парень отказывался принимать то, что тоже стал участником эксперимента. С одной стороны, его можно было понять — кто захочет верить, что с ним происходят такие ужасные вещи. С другой — его неверие расстраивало и слегка раздражало Чую, потому что он был в здравом уме и прекрасно слышал, что говорил профессор Н, и никакой ошибки здесь быть не могло. Дазай же в своей привычной манере привёл тысячу и один аргумент, почему Чуя мог ошибиться, но ни один из них не смог переубедить его в своей правоте, потому что он знал, что ничего не выдумал и не преувеличил. На самом деле, он даже не знал, почему так хотел, чтобы Дазай поверил ему, но решил для себя, что обязательно придумает, как заставить его сделать это. А пока он решил немного отпустить ситуацию и получать удовольствие от их наладившихся отношений. Нельзя сказать, что всё полностью вернулось в привычное русло — навязчивые мысли всё так же не давали Чуе вернуться к полноценной близости с Дазаем, — но, по крайней мере, теперь ему не приходилось придумывать отмазки и увиливать, что не могло не сказаться положительно. Теперь они просто словно немного откатились во времени назад и вели себя так, как до поездки на конференцию. Правда, несмотря на то, что Чуя внешне успокоился и перестал донимать Дазая разговорами об эксперименте, как делал это первые несколько дней после сообщения ему этой информации, внутри него всё равно продолжала тлеть тревога, похожая на уголёк, который невозможно потушить до конца. Он пристально наблюдал за Дазаем, стараясь делать это как можно незаметней, следил за каждой его реакцией, за мимикой, да даже за тем, как он дышал, словно паттерн дыхания мог как-то подтвердить или опровергнуть его тревоги. Проблема заключалась в том, что Дазай не менялся. Вернее, менялся, но изменения эти, скорее, были связаны с тем, что с каждым днём Дазай всё больше учился вести себя, как нормальный человек, а не как наглый эгоистичный ребёнок, привыкший, что весь мир крутится вокруг него. Он больше обращал внимание на чужие чувства, мог где-то уступить или прислушаться и даже не так часто отпускал нелестные комментарии в сторону людей — в основном, охранников и учёных, — которые ему не нравились. Но он всё так же раздражался, когда Чуя слишком долго возился в душе, всё так же боялся собак — как-то на прогулке к ним подошёл охранник с овчаркой и реакция Дазая была такой же острой, как и раньше, — всё так же смеялся над своими же идиотскими шутками, дурачился с Каджи и смотрел на Чую так, что у того внутри всё переворачивалось. Это же касалось и их отношений: Дазай был всё таким же отзывчивым и готовым в любой момент откликнуться на ласку, он целовал Чую, как и всегда, неизменно обнимал его перед сном и, парень знал, делал бы и многое другое, если бы не его дурацкий ступор, не дающий забыть о переживаниях и полностью отдаться процессу. Если над Дазаем действительно ставили эксперимент, разве он не должен был стать более плоским и пустым? Несмотря на то, что прошло уже много лет, Чуя хорошо помнил, как у него самого постепенно притуплялись эмоции: сначала исчезли яркие вспышки гнева, потом радость стала какой-то пресной, а затем и вовсе всё смешалось в одну серую массу безразличия. Он никогда не забудет тот день, когда проснулся и обнаружил, что не чувствует ничего, даже тех жалких крох эмоций, которые оставались у него на тот момент. Внутри него словно родилась чёрная дыра, засасывающая своим вакуумом всё хорошее и плохое, делающее его человеком. У Дазая, очевидно, ничего подобного не происходило, иначе вряд ли бы он так яростно пытался убедить его в том, что ему показалось и никакого эксперимента нет. И это пугало Чую даже больше, чем если бы он заметил явные признаки изменений. Потому что если эксперимент шёл, но никак не проявлял себя внешне, значит, учёные нашли способ делать это незаметно. Значит, Дазай мог терять себя по кусочкам, даже не осознавая этого, и никто, включая самого Чую, не смог бы вовремя заметить. Хотя, возможно, на деле всё шло не так радужно, как рассказывал на конференции профессор Н, но в это Накахара не особо верил — какими бы скользкими типами ни были местные учёные, они дорожили своей репутацией в медицинском сообществе и вряд ли бы стали преувеличивать свои заслуги. Поэтому, глядя каждый раз, как Дазай смеётся, слушая его жалобы на холодную погоду и чувствуя тепло объятий, он не мог не думать об изменениях, которые наверняка происходили внутри него в этот момент. Эта мысль не давала ему покоя, поэтому, когда Дазай ушёл на очередной осмотр, за которым следовало время посещений, Чуя решил, что не будет ждать его в палате, а отправится следом, надеясь, что ему удастся поговорить с Мори, если у него сейчас не было пациента. Конечно, он всегда мог дождаться своей сессии, но до неё было ещё несколько дней, за которые, Чуя боялся, он сожрёт себя живьём, вновь и вновь прокручивая в голове тревожные мысли. Кроме того, он надеялся получить от Мори какой-то совет или направление, в котором можно двигаться, хоть до сих пор и не понимал, что вообще собирался делать и прекрасно осознавал, что вряд ли может как-то повлиять на происходящее с Дазаем. Вернее, была у него одна мысль, посетившая голову, когда он в очередной раз лежал ночью без сна, но она казалась слишком рискованной и безрассудной. Хотя, честно говоря, загнанный в тупик Чуя был уже в шаге от того, чтобы решиться на безрассудство. Дождавшись, пока шаги Дазая стихнут в коридоре и выждав на всякий случай ещё немного, Чуя поднялся с кровати, встал посреди комнаты и замер, чувствуя, будто собирается совершить что-то предосудительное. Сердце колотилось где-то в горле, хотя причины для паники не было — он просто собирался поговорить с человеком, которому доверял больше, чем кому-либо в этом здании. И всё равно ладони противно вспотели, а в груди разрастался холодный ком, который Чуя никак не мог проглотить. Он давно отвык от настолько сильного проявления страха и волнения, но его, видимо, отбросило назад не только в отношении Дазая, но и в плане яркости негативных эмоций. Причиной тому, скорее всего, было непрекращающееся напряжение и попытки высмотреть изменения в парне, но факт оставался фактом — Чую уже чуть ли не потряхивало от переживаний, переполняющих его. Глубоко вздохнув и взяв, наконец, себя в руки, он вышел в коридор и быстрым шагом направился к лестнице. Противный внутренний параноидальный голос, который проснулся в нём вместе с вернувшимся страхом, а потом немного притих, сейчас снова нашёптывал, что кто-нибудь обязательно заметит, как он крадётся по клинике в неположенное время. Что даже несмотря на лояльное отношение, увидевший его охранник может заподозрить что-то неладное, и вряд ли Чуе удастся с ходу придумать достойное объяснение своему хождению по коридору. В конце концов, для всех окружающих у него всё ещё не было эмоций, а что может заставить человека, который ничего не хочет и не чувствует, вдруг нарушить распорядок и правила? Однако, когда он спустился на этаж ниже и, стараясь сохранять невозмутимость, прошёл мимо поста охраны, то охранник, со скучающим видом листавший какой-то журнал, даже не поднял на него взгляд. Спасибо, что не все в этом месте относились к своей работе добросовестно. Остановившись у двери кабинета, из-за которой не доносилось ни звука — ни голосов, ни шороха бумаг, ни чего-то ещё, что бы свидетельствовало о наличии в нём людей, — Чуя вдруг задумался, а стоило ли вообще затевать этот разговор? Да, Мори наверняка его выслушает и поддержит, но, если мыслить логически, как он может помочь ситуации? Дазай, конечно, недавно пошутил, что в случае необходимости и он, и Фукудзава им наверняка помогут, но Чуя, честно говоря, не понимал, зачем им делать это. Мори, в конце концов, было, что терять, и вряд ли бы он стал рисковать благополучием своего ребёнка ради помощи по сути чужим ему людям. Про Фукудзаву Чуя ничего особо не знал, но был уверен, что и у него найдутся причины остаться в стороне. И он бы не стал винить их в этом. Ещё немного поколебавшись, Чуя постучался, решив, что, чем дольше он ошивается в коридоре, тем выше вероятность попасться какому-нибудь охраннику. Услышав из-за двери приглушённое «войдите», он с облегчением вздохнул и тут же вошёл. Мори сидел за своим столом и, как всегда, перебирал какие-то бумаги. Подняв взгляд на Чую, он, казалось, совсем не удивился, только отложил документы в сторону и жестом пригласил его сесть в уже привычное кресло. — Что-то случилось? — без лишних предисловий поинтересовался он, взглянув на него чуть исподлобья. — Выглядишь встревоженно. С размаху усевшись в кресло, Чуя было задумался, что именно ему стоит рассказать, но сразу решил, что проще выложить всё, как есть. Он вообще перестал видеть смысл что-то скрывать от Мори — после того, как тот узнал о вернувшихся эмоциях, между ними словно исчезла последняя стена формальности. Но сейчас, сидя в этом кресле, напротив человека, который знал о нём почти всё, Чуя вдруг почувствовал себя неуютно. Будто он снова был ребёнком, которого могли отчитать за то, что он лезет туда, куда не следует. — Я поговорил с Дазаем про конференцию, — начал он, стараясь, чтобы голос звучал ровно. Несмотря на то, что Мори знал про его эмоции, ему не хотелось слишком уж раскисать у него на глазах. — Про то, что профессор Н говорил о нём. Мори кивнул, не выказывая удивления, наверняка к этому моменту он уже знал, что Дазай тоже стал участником нового ответвления эксперимента. — И как он отреагировал? — Никак. Вернее, не так, как я предполагал, — Чуя замолчал, пытаясь подобрать слова. — Он сказал, что я всё выдумал, потому что боюсь за него, что у меня паранойя и никакого эксперимента нет, ведь он не чувствует никаких изменений. Чуя замолчал, чувствуя, как внутри снова поднимается глухое раздражение. Он не злился на Дазая, понимал, почему тот не хотел верить, но от этого понимания легче не становилось. Это раздражение вообще не было направлено на кого-то конкретного, скорее, стало естественной реакцией на свою беспомощность. — Это ожидаемая реакция, — спокойно сказал Мори, вернувшись к своим бумагам, но, Чуя знал, не переставая внимательно слушать. — Кто захочет поверить, что над ним ставят опыты, особенно когда нет очевидных доказательств? — Но они есть! — Чуя с трудом подавил желание повысить голос. — Я слышал профессора Н и знаю, что не ошибся, я же не тупой. И вы наверняка знаете, просто не хотите мне говорить, — добавил он, буквально впиваясь взглядом в Мори. Мори некоторое время молчал, и Чуя почти физически ощущал, как тяжело даётся ему и это молчание, и сам разговор. Он вдруг подумал, что было очень недальновидно вот так без предупреждения свалиться ему на голову. В конце концов, у Мори были свои дела или время отдыха, а теперь он был вынужден сидеть здесь и выслушивать его стенания. — Я же уже говорил тебе, что для Дазая я что-то вроде приглашённого специалиста и не имею полного доступа к его записям. Он не мой пациент, и то, что я узнал случайно, не даёт мне права вмешиваться в его лечение. Это называется профессиональной этикой, Чуя, — в его голосе снова послышались раздражающие назидательные нотки, которые всё чаще появлялись в нём последнее время. — Да к чёрту этику! — Чуя вскочил с кресла, но тут же заставил себя сесть обратно, сцепив пальцы в замок так, что побелели костяшки. — Если с ним что-то случится, если он станет таким, как я был… или хуже… вы сможете спать спокойно, зная, что не нарушили свою чёртову этику? — он понимал, что его слова звучат не совсем справедливо и даже немного подло. Как-то Мори сказал ему, что Дазай — лишь один из многих, кому не посчастливилось попасть в эту клинику, и он, в общем, был прав. Для него, как бы цинично это ни звучало, он наверняка таким и был, потому что, если эмоционально вовлекаться в каждого пациента, то можно очень скоро сойти с ума, учитывая, что далеко не все они заканчивали хорошо. Проблема состояла в том, что для Чуи Дазай был не одним из многих, а единственным из них. Мори оторвался от документов и посмотрел на него долгим, тяжёлым взглядом. В его глазах не было обиды или раздражения — только усталость, такая глубокая, будто он видел это всё уже сотни раз. — Я не говорю, что мне всё равно, — сказал он непривычно тихо, будто чувствовал себя виноватым за свои слова. — Я говорю, что у меня связаны руки, и у тебя тоже. Мы не можем просто взять и вытащить его отсюда, ты же знаешь. — Мне просто надо как-то убедить его, заставить мне поверить, — Чуя практически в отчаянии вцепился в волосы. — Если он поверит, то вряд ли захочет и дальше оставаться в клинике, расторгнет договор и всё будет нормально, — эта мысль, неожиданно пришедшая ему в голову, казалась спасительной. Ведь точно, Дазай, в отличие от него, не был буквально собственностью клиники, он находился здесь по договору о лечении, платил им деньги и мог в любой момент отказаться от этого. Чуя, настолько привыкший к своей бесправности, совсем забыл, что у других людей права и свобода выбора всё ещё были. Однако радость его длилась недолго, потому что Мори поднял на него практически сочувствующий взгляд и ровным тоном сообщил: — Он не сможет этого сделать. У Better Living есть одно условие — не прерывать лечение ни при каких обстоятельствах — и о нём сообщается при подписании контракта. — Что за бред? — Чуя просто не мог поверить, что кто-то мог добровольно согласиться на такое. — Не я придумываю правила. — А если я найду другой способ? — эти слова, повинуясь какому-то отчаянному импульсу, сами вырвались изо рта Чуи, прежде чем он успел что-либо обдумать. — Если придумаю, как ему помочь? Мори снова замолчал. Он откинулся на спинку стула, сложил руки на груди и некоторое время просто смотрел на Чую, будто пытался прочитать что-то у него в голове. — Ты хочешь, чтобы он сбежал, — наконец сказал он, и это был не вопрос. Чёрт, иногда Чуе казалось, что Мори и правда умеет читать мысли, потому что его проницательность граничила с какими-то сверхъестественными способностями. Чуя не стал отнекиваться, потому что смысла в этом не было, всё наверняка было написано у него на лице. Эта мысль действительно приходила ему в голову, по ночам, когда он лежал без сна, сверля взглядом невидимый в темноте потолок и представляя, как Дазай превращается в такого же пустого, каким он сам был ещё недавно. Или в кого-то похуже — тех, кого Мори называл «неудачными исходами» и о ком никогда не говорил подробно, потому что эти разговоры были бы слишком болезненными. — Если он останется здесь, его либо сделают таким, как я, либо… — поморщившись, Чуя не стал заканчивать предложение, потому что произнести это вслух было выше его сил. — Либо он не пройдёт эксперимент, — закончил за него Мори. — Как те, кто не выдержал. Я помню каждого из них, Чуя, хоть и предпочитаю не говорить об этом. В его голосе впервые за долгое время послышалась не профессиональная отстранённость, а что-то живое: может, усталость или горечь или даже вина. Чуя вдруг осознал, что Мори наверняка видел больше, чем он, — всех тех, кто сломался, кого пришлось изолировать, кто больше никогда не выходил из своих палат — ведь он был одним из сотрудников, работающих в этом проекте. И никому из них он не смог бы помочь. — Но побег — это не выход, — продолжил Мори, возвращаясь к своему обычному спокойному тону, но в глазах у него всё ещё плескалась тень того, о чём он только что вспоминал. — Даже если он каким-то чудом покинет клинику, его будут искать, он не сможет просто взять и исчезнуть. А если его поймают… Он не договорил, но Чуя и так понял — если Дазая поймают, ему уже никто не поможет. Его либо запрут в изоляторе до конца «лечения», либо сделают с ним что-то похуже. Чуя слышал слухи — о пациентах, которых переводили в «специальные корпуса» и которые оттуда никогда не возвращались. Он не знал, правда ли это и решатся ли в клинике так поступить с человеком, у которого были способные вступиться за него родственники, но сейчас, сидя в этом кабинете, напротив человека, который видел всё, он вдруг понял, что не хочет проверять. — И что тогда? — почти выкрикнул Чуя, теряя терпение. — Что мне делать? Смотреть, как он медленно превращается в овощ? Я уже и так достаточно ждал и терял время, когда думал, что мысли об экспериментах над Дазаем — всего лишь моя паранойя. — Ты можешь продолжать наблюдать, — твёрдо сказал Мори. — Отслеживать любые изменения. Если они будут, у тебя появятся доказательства, а с доказательствами можно будет что-то делать. Возможно, даже обратиться к кому-то за пределами клиники. — Наблюдать? — Чуя усмехнулся, и в этой усмешке было столько горечи, сколько сам Мори, наверное, не видел в нём никогда. — Пока не будет поздно? Нет, я больше не могу просто сидеть и смотреть. Он встал с кресла и прошёлся по кабинету, чувствуя, как внутри закипает то самое бешенство, которое когда-то заставило его устроить здесь погром. Только сейчас это бешенство было холодным, расчётливым, оно не затмевало разум, а наоборот, делало его пугающе ясным. — Ему надо сбежать, — настойчиво сказал Чуя, останавливаясь напротив Мори и глядя ему прямо в глаза. — Чем раньше, тем лучше. Пока он ещё может принимать решения сам. Мори некоторое время молчал, и Чуя видел, как напряглись его плечи. Мужчина откинулся на спинку стула, сцепил пальцы в замок и после долгой паузы спросил: — У тебя есть план? — Пока нет, — признался Чуя, и это признание далось ему на удивление легко, потому что о необходимости придумать план он даже не задумывался. — Но я его придумаю. Я не позволю ему оставаться здесь и ждать, пока его превратят в… Он не договорил, слова застряли в горле, потому что он слишком хорошо знал, чем это заканчивается, и помнил тех, кто не прошёл. Тех, кого он видел в коридорах изолятора, куда однажды пробрался в детстве, ведомый любопытством и непокорностью. — Ты понимаешь, что если вы оба попытаетесь сбежать, у тебя тоже будут проблемы? — Мори явно пытался достучаться до его благоразумия. Получалось плохо. — Они не оставят это просто так. Особенно тебя, самый успешный их проект. — Я никуда убегать и не собирался, — Чуя сказал это так спокойно, что сам удивился. Думая о побеге, он никогда не рассматривал этот вариант и для себя, потому что Мори был прав, его пропажу просто так не оставят и, если он сбежит вместе с Дазаем, то шансы на успех этого предприятия сильно уменьшатся. Да, ему не хотелось оставлять парня и проводить остаток жизни в одиночестве в этой паршивой клинике, но ради его безопасности он готов был пожертвовать собой. В конце концов, такую судьбу предписали ему ещё давно. — На себя мне плевать. Но я не позволю им забрать его. Мори посмотрел на него долгим, тяжёлым взглядом. В его глазах Чуя увидел что-то похожее на уважение, смешанное с отчаянием, будто он знал, что спорить бесполезно, но не мог не попытаться. — Я знаю людей, — неожиданно сказал Мори. — Не в полиции и не в популярных изданиях, но тех, кто может помочь. Я никогда не говорил тебе, но далеко не все довольны деятельностью этой клиники и есть люди, которые настроены очень решительно. Но для этого нужны доказательства и время, а побег без подготовки — это смерть для вас обоих, буквальная или фигуральная — значения не имеет. Чуя посмотрел на него и вдруг замер. До этой секунды он думал, что Мори — просто человек, который делает свою работу, в меру сил помогая подопытным, но никогда не рискнёт выйти за рамки дозволенного. Который будет советовать, наблюдать, направлять, но в решающий момент отступит, потому что «у меня связаны руки» и «это не выход». Но сейчас, глядя в его спокойное, почти умиротворённое лицо, Чуя вдруг понял, что ошибался. — Тогда помогите мне, — сказал Чуя, делая шаг вперёд и опираясь руками о стол. — Вы знаете эту систему лучше, чем кто-либо — её слабые места, кому можно доверять, а кому нет. Помогите мне вытащить его отсюда. Мори молчал так долго, что Чуя уже начал думать, что он откажется, но потом мужчина медленно кивнул. — Я подумаю, — только и сказал он, но в его глазах было что-то, почти похожее на решимость. — Но ты должен понимать: если мы начнём действовать, обратного пути не будет. Для всех нас. Чуя кивнул — он понимал, но ему было всё равно. Как и на то, что он пока не имел ни малейшего представления, как именно будет делать это. Об этом можно подумать и позже, впереди у него наверняка ещё много бессонных ночей. — Я уговорю его, — сказал он, поднимая голову. — Я найду способ заставить его поверить. Мори ничего не ответил, только кивнул, и в его глазах Чуя прочитал то, что не было сказано вслух: «Надеюсь, у тебя получится. Потому что если нет, других вариантов помочь Дазаю уже не будет». Чуя вышел из кабинета с тяжёлыми мыслями, но с неожиданной лёгкостью в груди, впервые за эти дни он не чувствовал себя бесполезным. Он знал, что Мори прав — без подготовки побег был безумием, но теперь у него было то, чего не было раньше: обещание помощи и цель, ради которой стоило рискнуть всем. Оставалось только убедить Дазая и надеяться, что у них ещё есть время.

***

Вернувшись в комнату, Чуя обнаружил в ней Дазая — он лежал на кровати и пялился в потолок, хотя должен был сейчас быть на встрече с родителями. — Ты чего здесь делаешь? — немного удивлённо спросил он, усаживаясь на свою кровать и доставая блокнот, в котором по привычке выводил круги, когда ему надо было на чём-то сосредоточиться. — Родители опять не пришли, — после некоторой паузы тихим голосом ответил Дазай. Он посмотрел на Чую, и в его глазах отчётливо читалась растерянность, но не показная, которую он иногда разыгрывал на публику, а настоящая, практически детская. Чуя замер, не зная, что ответить и как поддержать его. С одной стороны, он знал, насколько для Дазая были важны эти встречи, хоть, по его утверждениям, они с родителями никогда не были особо близки, с другой — он не мог полностью прочувствовать его эмоции, потому что для него детско-родительские отношения остались в далёком, давно забытом прошлом. Его мать и отец погибли, когда ему не было и двух лет, поэтому он не помнил о них абсолютно ничего, даже лица, они были для него фактически чужими людьми, которым он лишь обязан своим появлением на свет. — Может, попробовать как-нибудь связаться с ними? — осторожно поинтересовался Чуя, в первую очередь для того, чтобы сказать хоть что-то. — У меня же нет телефона и, насколько я знаю, звонки родственникам здесь не практикуются, — Дазай кривовато усмехнулся, словно вспомнив о чём-то. — Когда я лёг сюда, мама обещала, что они будут постоянно приезжать ко мне, а в итоге вот так… Он не договорил, но Чуя и так понял. Дазай боялся, что родители про него забыли, устали наконец терпеть его постоянные выходки и бросили под предлогом нахождения в клинике. Что по сути единственная ниточка, которая связывала его с внешним миром, могла оборваться и он остался совсем один. Конечно, он не стал полностью одинок, у него всё ещё были Чуя, Каджи и Акутагава, но они были такими же узниками этого места, как и он сам. Пока Чуя молчал, обдумывая услышанное, в его голове снова включилась та самая паранойя, которую Мори советовал держать под контролем, но сейчас она казалась не беспочвенной, а пугающе логичной. Он сомневался, что родители так просто бросили бы Дазая, учитывая, что они старались помочь ему все эти годы и не отворачивались от сына, несмотря ни на что. Он знал, что они любят его и, как бы Дазай ни пытался выпендриваться и отрицать, что любовь эта была взаимной. Отсюда можно было сделать только один вывод — Дазая намеренно ограждали от встречи с родителями. — Это может быть связано с экспериментом, — тихо проговорил Чуя, не желая ввязываться в очередной спор, но, может, хотя бы это заставит Дазая поверить ему. — Блять, Чуя, и так тошно, ещё ты опять со своим этим экспериментом. Я тебе уже сто раз сказал, что со мной ничего не делают, — последовал моментальный и ожидаемый ответ. — Сам подумай, с чего бы твоим родителям уже который раз пропускать посещения? — Дазай был упёртым, но Чуе настойчивости тоже было не занимать, и он собирался использовать любой предлог, чтобы доказать свою правоту. — Ты сам как-то говорил, что твоё решение лечь сюда даётся им так же тяжело, поэтому нелогично, что они вдруг на тебя забили, тебе не кажется? — И как это, по-твоему, связано с якобы экспериментом? — в голосе Дазая слышалось лёгкое раздражение, как и всегда, когда речь заходила на эту тему. — Или скажешь, что он действует только на сироток, поэтому видеться с родителями мне теперь нельзя? — Чуя проигнорировал этот выпад, решив не зацикливаться на явной попытке его поддеть. — Я не знаю, — честно ответил он, стараясь говорить как можно мягче, чтобы не вызвать ещё больше негативизма. — Но если тебя действительно внесли в программу, возможно, твоих родителей убедили, что так будет лучше. Или им сказали, что ты сам не хочешь их видеть. Мало ли, что они могли придумать, это же Better Living, они всегда найдут способ сделать так, как выгодно для них. Дазай ничего не ответил, лишь принялся раздражённо теребить край своего одеяла. У него внутри, казалось, происходила какая-то яростная борьба и Чуя вдруг осознал, что, возможно, Дазай начинает ему верить. Не полностью, не окончательно, но где-то глубоко внутри у него уже зародилось сомнение, которое он больше не мог игнорировать. Словно неожиданное безразличие со стороны родителей было тем самым толчком, необходимым ему, чтобы задуматься над правдивостью слов Чуи. Конечно, рано было радоваться своей победе, но по тому, как задумчиво Дазай смотрел на него, как дёрнулся его кадык, когда он с усилием сглотнул, появлялась надежда, что он начал что-то осознавать. — Ладно, — наконец выдохнул Дазай, и это «ладно» прозвучало так решительно, будто он соглашался на что-то, чего сам до конца не понимал. — Допустим, они не приходят не просто так и у них есть на то причины, про которые мне, естественно, не считают нужным сообщать. Но с чего ты взял, что это твой долбаный эксперимент, а не, например, болезнь или работа или ещё хрен знает что? — Могло быть что угодно, — согласился он. — Но ты сам говорил, что твоя мать волнуется за тебя. И раньше она приезжала каждую неделю или хотя бы звонила врачам, когда не могла приехать. А теперь — тишина. Тебе это не кажется странным? Дазай дёрнул плечом, будто вокруг него летала назойливая муха. — Кажется, — процедил он сквозь зубы, словно это согласие давалось ему с трудом. — Но это не значит, что я готов поверить в твою теорию заговора. У моего отца бизнес, он постоянно в командировках, мама тоже не целыми днями дома сидит. Или они, наконец, решили, что я уже достаточно большой, чтобы меня не водили за ручку каждый раз, когда я чихну не в ту сторону. Он говорил быстро, перечисляя возможные причины, словно заклинание, которое должно было убедить в первую очередь его самого. Чуя молчал, не перебивая, и только слушал этот нервный, сбивчивый поток слов, водя карандашом по странице так усердно, что в ней уже появилась дырка. — А может, они просто устали от меня, — Дазай вдруг замолчал, и в этом молчании было что-то надломленное. — От моих вечных проблем и того, что я всю жизнь только и делаю, что трачу их деньги и нервы. Чуя почувствовал, как внутри кольнуло что-то острое — не жалость, нет, Дазай бы не потерпел жалости к себе. Это, скорее, было всё то же непонимание, которое возникло у него ещё в начале разговора. Попав в клинику, Чуя быстро смирился со своей участью в том числе потому, что знал, что за её стенами у него никого нет, у него не было дома, куда можно вернуться, и родителей, которые бы его там ждали. Единственным его домом был приют, но, учитывая, как легко его отдали клинике, вряд ли кто-то ждал его возвращения с распростертыми объятиями. Поэтому, будучи ещё совсем мальчишкой, Чуя знал — он в этом мире один. Из-за этого Чуя и не мог понять, насколько, наверное, больно осознавать, что ты, возможно, лишился дома. — Я не знаю, почему они не приходят, — наконец сказал он. — Всё, что я знаю, я тебе уже рассказал, но ты мне не веришь. Может, в случае с родителями я и ошибаюсь, но мне кажется, что это не совпадение и отсутствие посещений связано с экспериментом. — Да отвали ты уже со своим экспериментом, — Дазай раздражённо провел ладонями по лицу, та задумчивая печаль, которая слышалась в его голосе раньше, тут же исчезла. — Честно, достал уже. Чуя ничего не ответил, потому что знал, что спорить бесполезно, но надеялся, что этот разговор всё-таки посеял в Дазае сомнения, что он хотя бы рассмотрит вероятность того, что стал участником эксперимента. В противном случае Чуя снова окажется в тупике, потому что он понятия не имел, как можно доказать ему, что это правда, а не выдумка его параноидального сознания. А учитывая сегодняшний разговор с Мори и то, что он заручился его поддержкой, убедить Дазая было необходимо, потому что время играло не в их пользу и если он действительно хотел действовать, тянуть было нельзя. Поняв, что разговор окончен, Чуя отложил в сторону истерзанный блокнот и улёгся на кровать лицом к стене. Он чувствовал взгляд Дазая, буравящий его спину, но решил на него не реагировать, а вместо этого разобраться в своих мыслях, придумать возможные способы убедить парня или придумать план побега. Думать о последнем, конечно, было несколько преждевременно, но Чуя решил, что не будет тянуть, особенно учитывая, что он понятия не имел, как совершаются побеги. Не подкоп же, в конце концов, они будут копать. Услышав шаги за спиной, Чуя автоматическим движением подвинулся ближе к стене и в следующую секунду почувствовал руки, обвивающие его талию, и губы, целующие в макушку. Он не знал, что сейчас происходит в голове у Дазая, но его мягкие прикосновения были слегка рассеянными, что обычно означало, что он о чём-то усиленно думает. Оставалось только надеяться, что мысли его были связаны с тем, что Чуя прав, а не с тем, как он достал его своей болтовнёй об эксперименте.