Science And Salvation

Жизнь после возвращения с конференции вернулась в привычное русло и пошла почти своим чередом. И именно в этом «почти» и была главная проблема и заключалась она в том, как неожиданно — и не в лучшую сторону — поменялись их с Чуей отношения. Сложно сказать, что Дазай был экспертом в подобных вопросах, особенно учитывая, что сейчас он впервые за двадцать два года своей жизни сформировал с кем-то связь, не основанную исключительно на сексе, но даже он не мог не заметить эти изменения. Поведение Чуи показалось ему немного странным ещё в отеле, когда он вдруг прервался посреди прелюдии, сославшись на головокружение, но тогда Дазай не придал этому значения, учитывая, что парню действительно могло стать плохо из-за активных действий после недавнего обморока. Однако по возвращении в клинику это не только продолжилось, но в некоторой степени усугубилось, потому что порой отмазки Чуи звучали максимально натянуто. Он всё так же был не против близости с Дазаем в общем — они обнимались и целовались, спали вместе и недвусмысленно прикасались друг к другу, — но стоило только этому зайти чуть дальше, как Чуя практически моментально «сливался» под каким-нибудь надуманным предлогом. А тот единственный секс, который у них всё-таки был за это время, ощущался практически странно, не говоря уже о том, что Чуя, едва кончив, сорвался с постели, чтобы, судя по звукам льющейся воды, смыть с себя следы произошедшего. Всё это вызывало у Дазая такое непривычное ему недоумение, потому что он искренне не мог понять, что происходит. Давить на Чую, вопреки привычке, не хотелось, потому что он и так пережил достаточно стресса за последнее время, но и поговорить с ним, как это называют, по душам, было почему-то… неловко? Другого слова, чтобы описать чувство, возникающее у него при мыслях о подобных разговорах, Дазай подобрать не мог. Поэтому так и продолжал мучиться догадками, что такого мог сделать он или что пошло не так само по себе. Правда, ни одна из них не казалась логичной. Сначала Дазай думал, что, возможно, Чуе банально не понравилось заниматься с ним сексом. Не то чтобы он считал, что в постели ему нет равных, но и негативных отзывов о своих навыках никогда не получал. Не считая, конечно, тех случаев, когда он забивал на удовлетворение партнёра и заботился только о своём, но такое поведение не имело ничего общего с их с Чуей отношениями. В них Дазай, скорее, наоборот сосредотачивался на чужом удовольствии даже чуть больше, не был излишне напористым и ждал, пока парню станет достаточно комфортно, чтобы сблизиться окончательно. Да и вряд ли бы Чуя продолжал тянуться к нему — хоть сейчас и практически не был инициатором — и явно возбуждаться, когда они оказывались в постели вместе. Значит, дело было в чём-то другом. Вероятно, причиной внезапного отдаления послужили какие-то внутренние переживания, которые, судя по по времени их возникновения, были связаны с недавней конференцией. Но что могло задеть Чую настолько, что он вдруг резко поменял поведение, особенно учитывая, что таких конференций за свою жизнь он повидал десятки? И, что самое главное, при чём тут вообще был Дазай? Поэтому версия с конференцией тоже казалась неподходящей. А других у Дазая, в принципе, и не было. Так и получалось, что для решения этой внезапной загадки ему нужно было просто поговорить с Чуей, но такой вариант он даже не рассматривал, настойчиво считая, что разберётся во всём сам. Хоть и понимал, что его поведение было глупым, но, честно говоря, Дазай просто не привык сталкиваться с такими вопросами. За заполонившими голову мыслями, он совершенно не слышал бесконечное щебетание доктора Йосано, к которой пришёл на очередной приём, потому что ему что-то скорректировали в терапии. Листая бумаги с записями, женщина что-то болтала про погоду, новые поставки оборудования, уехавшего на очередное обучение коллегу и чёрт знает ещё про что совершенно неважное. Хотя, надо сказать, её болтовня немного отвлекала Дазая от размышлений, которые в последние дни стали практически навязчивыми после того, как Чуя опять оттолкнул его, сославшись на шаги в коридоре, в котором царила абсолютная тишина. Если честно, Дазай уже подумывал оставить все попытки, но его невозможно тянуло к парню и дело было даже не в желании получить разрядку, а в том, что такая близость казалась ему максимально эмоциональной, а эмоции в отношениях для него были в новинку. Хотя последнее время он иногда замечал за собой, что эмоции, которые ему давала любая близость с Чуей, будто начали притупляться. Если раньше каждый поцелуй, каждое невинное прикосновение отзывались едва ли не дрожью во всём теле или, по крайней мере, вызывали чувство радости и принадлежности чему-то большему, то сейчас бывало так, что он словно делал это на автомате. Это не было постоянным явлением и чаще всего Дазай реагировал на Чую, как обычно, но порой он ловил себя на том, что, целуя его, не чувствует ничего, кроме банального физического возбуждения. Словно Чуя был одним из тех парней из его прошлого, к которым он не испытывал никакой привязанности, а порой и вовсе использовал. Ему не нравилась эта тенденция, но он предпочитал особо не думать об этом, списывая всё на неожиданную холодность со стороны Чуи. В конце концов, кому будет приятно, когда его без всяких на то причин избегают? Неудивительно, что от попыток близости с таким человеком уже не будешь испытывать то же, что и раньше. — Вот, держи, твои новые таблетки, — доктор Йосано протянула ему маленький контейнер, в котором лежали три розоватых таблетки, и пластиковый стаканчик с водой. — Если вдруг будут какие-то побочки, обязательно мне скажи, но не думаю, что они будут, это лекарство не сильно отличается от того, что ты уже принимал. Кивнув в знак того, что понял её, Дазай закинул сразу всё в рот и быстро запил, почувствовав на языке неприятный горьковатый привкус. Его, если честно, уже достали постоянные приёмы лекарств, но деваться было некуда, в конце концов, он сам согласился на это лечение. — Это всё? — всё ещё ощущая во рту горечь, он сделал ещё несколько глотков воды. Дазай знал, что доктор Йосано порой может становиться чрезмерно разговорчивой и затягивать приём, если следом нет других пациентов. Слушать поток чужой бесполезной болтовни не хотелось, и своих проблем было достаточно. — Да, можешь идти, доктор Мори меня прибьёт, если я опять задержу его пациента, — очевидно, что говорила она это не всерьёз, потому что на её губах играла улыбка, да и Мори не был похож на человека, который стал бы скандалить из-за опоздания с коллегами или отчитывать за это пациентов. Дазай, который несколько раз пытался прогулять сессии с ним, знал это на собственном опыте. Слегка поклонившись на прощание, он вышел из кабинета и пошёл в сторону другого, уже заранее недовольный тем, что ему придётся провести час с психотерапевтом. Не сказать, что Дазай имел что-то против Мори, особенно учитывая, что тот хорошо относился к Чуе и помогал ему, он просто терпеть не мог психотерапию саму по себе. Из-за суицидальных наклонностей его с подросткового возраста таскали по разным специалистам, от психологов до психиатров, и это ему порядком надоело ещё в первую пару лет. Дазай ненавидел, когда кто-то пытался залезть ему в голову, найти причины его решений или просто вывести на разговор. Если он хотел открыться, то делал это сам и с очень ограниченным числом людей, в которое заумные мозгоправы уж точно не входили. Поэтому и к Мори он, по старой привычке, выбирал относиться с лёгким недоверием и холодностью, даже несмотря на то, что тот, вопреки своей профессии, особо не пытался копаться у него в голове. С ним Дазай в основном проходил всякие идиотские тесты и опросы, связанные с его лечением, а в дни, когда их не было, Мори больше болтал сам, чем задавал вопросы ему. Остановившись у двери кабинета, Дазай вдруг задумался, а что, если разговор с психотерапевтом поможет ему разобраться в источнике поведения Чуи? Наверняка тот знал всё о переживаниях своего пациента, как и о причинах их появления, особенно учитывая, что общались они далеко за рамками терапии. С другой стороны, Дазай сомневался, что Мори что-то расскажет ему, потому что был ограничен врачебной этикой и прочей хренью, не позволяющей ему распространяться о сессиях других пациентов. Конечно, всегда можно было хотя бы попробовать что-то у него узнать, но этот вариант казался ещё более неподходящим, чем разговор непосредственно с Чуей. С какого бы вдруг перепугу ему вообще обсуждать с Мори такие вещи? Он что, его семейный психолог? Нет, такой вариант даже рассматривать не стоит. Дазай разберётся со всем сам или, в крайнем и нежелательном случае, всё-таки поговорит с Чуей.

***

Помимо раздражающей сессии с Мори сегодня Дазая ждало ещё одно испытание в виде похода в спортзал, которого в этот раз ему не удалось избежать. Не то чтобы он полностью отрицал физическую активность, но и смысла в том, чтобы целенаправленно идти потеть и заниматься на тренажёрах тоже не видел. В конце концов, их выводили на прогулки, где можно было походить или даже побегать. Но сегодня, видимо, был не его день, поэтому Дазай стоял здесь, оглядывая практически пустой зал и размышляя, какой бы тренажёр выбрать, чтобы тратить на занятие минимум сил, но при этом и не привлечь внимание бездействием. Однако вместо нужного тренажёра он увидел Чую, который, видимо, пришёл заниматься раньше и сейчас стоял перед большим зеркалом, методично поднимая гантели и уставившись в одну точку. Заметив его, Дазай невольно засмотрелся, так как ещё никогда не ходил с парнем в зал вместе и не видел его во время тренировок. А посмотреть было на что — одетый в широкие шорты и выгодно подчёркивающую его фигуру майку, Чуя методично поднимал гантели, от чего под кожей заметно перекатывались напряжённые мышцы. Его сосредоточенное лицо, на публике не выражавшее никаких эмоций, от усердия немного раскраснелось и покрылось лёгкой испариной, от чего к вискам липли выбившиеся из хвостика пряди. Опуская руку, он каждый раз с негромким присвистом выдыхал и выглядел, пожалуй, очень сексуально, но Дазай вдруг поймал себя на мысли, что это зрелище совсем не трогает его. Если раньше при виде такого Чуи — вспотевшего, распалённого спортом — он бы наверняка начал представлять его в разных и далеко не приличных сценариях, то сейчас он смотрел на него так же, как мог бы смотреть на любого незнакомца. Да, Дазай не мог не восхищаться его физической формой, но никаких других эмоций внутри у него не было. Похоже, обида на Чую была куда сильнее, чем он думал. Решив больше не тратить время, потому что один из охранников, призванных следить не только за дисциплиной, но и за тем, чтобы пациенты не болтались по залу без дела, уже начал подозрительно поглядывать на него, Дазай запустил беговую дорожку на самую медленную из возможных скоростей и деланно сосредоточенно зашагал. Тем временем Чуя, за которым он наблюдал боковым зрением, перешёл к следующему упражнению и теперь делал жим от груди, лёжа на специальной скамье. Его пыхтение и звон «блинов» на штанге, скорее, отвлекали, поэтому Дазай отвернулся, чуть увеличив скорость на дорожке, и перешёл на лёгкий бег, намереваясь заниматься этим всё отведённое ему в зале время. — Ещё не закончил? — неожиданно сильно погрузившись в своё занятие, он не заметил подошедшего к нему Чую, поэтому вздрогнул, едва не запутавшись в ногах и не свалившись с дорожки. Парень стоял, потирая шею полотенцем и глядя на него. — Я только начал, — Дазай не смотрел на него, усердно сосредоточившись на убегающей под ногами ленте тренажёра. — Ты уже почти час бегаешь, завтра ноги отвалятся, — Чуя кивнул в сторону висящих на противоположной стене часов. И правда, минутная стрелка уже практически сделала полный оборот. Похоже, Дазай немного выпал из реальности. — Пойдём в душ? Ничего не ответив, Осаму выключил тренажёр и спрыгнул на пол, который после продолжительного бега по движущейся поверхности, кажется, немного плыл под ногами. К этому моменту в зале, кроме них двоих и скучающего охранника, никого не было, а значит, и в душевой тоже, и Дазай снова поймал себя на мысли, что возможность оказаться с Чуей наедине в таких условиях не вызывала у него привычного волнения. — Да, пошли. Душевые при зале отличались от тех, в которые они ходили каждое утро — здесь было меньше кабинок, более современная обстановка и в целом приятная атмосфера. Для того, чтобы создалось ощущение нахождения в обычном спортзале, а не в клинике, не хватало только негромкой музыки, играющей из колонок под потолком. — Эй, Дазай, — неожиданно окликнул его уже начавший раздеваться Чуя, — у тебя всё нормально? — А с чего бы было ненормально? — глядя на его голые плечи, которые казались шире и круглее от крови, прилившей к мышцам после тренировки, Дазай не думал ни о чём, кроме того, что у него почему-то не было желания к ним прикоснуться. Он некоторое время тупо смотрел куда-то поверх головы Чуи и, не дождавшись от него ответа, отвернулся, решив не тратить время впустую. Для рефлексии и внутренних монологов у него впереди целый вечер, в который его наверняка по недавней традиции оттолкнут. — Ты какой-то странный сегодня, — после долгого молчания вновь заговорил Чуя, который не продолжил раздеваться, а так и стоял в шортах, тревожно глядя на него. — С чего такие выводы? Ты меня сегодня почти весь день не видел, — в голосе Дазая послышались чуть вызывающие нотки. С чего Чуя вообще решил вдруг обсудить его поведение? И вообще, это ему ли говорить о странностях, когда он уже какой день строит из себя непонятно что? — Ты час пробегал на дорожке, как будто это самое интересное занятие в мире, и я видел, как ты избегаешь взгляда на меня там, в зале, — начал он, шагнув к Дазаю так, что расстояние между ними стало не больше вытянутой руки. — И я, если честно, был уверен, что ты набросишься на меня, как только мы окажемся в душе, но ты… — А нахрена мне это делать, Чуя? — наконец не выдержав, перебил его Дазай, прекрасно понимая, куда он клонит. — Чего? — в голосе Чуи слышалось явное недоумение и будто немного обида, словно его только что оскорбили. — Нахрена мне, как ты выразился, набрасываться на тебя? — теперь Дазай откровенно злился, в том числе на себя, потому что понял, что, кажется, разговора про чувства, которого он так страшился, теперь не избежать. Самое, блять, место и время. — Чтобы ты опять отшил меня, придумав очередную хреновую отмазку? Прости, но мне надоело заниматься мазохизмом и пытаться чего-то добиться от человека, который сливается, когда у меня член колом стоит. — Дазай, я… — Чуя замолчал и забегал глазами по душевой, словно пытаясь найти в ней ответы. — Что ты? Что, Чуя? — от взгляда на растерянного парня внутри него шевельнулось что-то похожее на жалость, но Дазай тут же отмахнулся от этого чувства. С чего бы ему жалеть Чую, если это с ним играли всё это время? Сначала подпустив к себе, показав, что у него могут быть нормальные отношения, а потом вдруг отталкивать, будто всё это не имело значения. — Почему ты так себя ведёшь? Что, блять, не так? Я тебе стал противен или что? Потому что я не понимаю, какого хрена с тобой происходит. Хотя, будь я противен, ты бы вообще не прикасался ко мне, но нет же, ты меня целуешь и лапаешь и сам чуть ли не верхом лезешь, так какого черта ты каждый ёбаный раз останавливаешься? Тогда либо иди до конца, либо отъебись от меня совсем, чтобы я каждый раз не чувствовал себя идиотом, который на что-то надеется и нихрена не получает. — Дазай, я… Ты мне не противен, я просто… — не закончив фразу, Чуя резко притянул его к себе, обняв за шею, и поцеловал. Грубо, отчаянно, так похоже на их первый поцелуй, что внутри Дазая, вопреки дурацкой обиде и тому, что совсем недавно вид Чуи не вызывал у него никаких особых эмоций, словно прорвало плотину и его накрыло волной хлынувших из неё чувств. Он лихорадочно целовал его, схватив за плечи и прижимая к себе, чувствуя, как кружится голова и колотится сердце, забив на то, что их долгое нахождение в душевых наверняка может вызвать вопросы у охранника. Чуя в ответ жался к нему, льнул, как какой-нибудь излишне ласковый кот, и от контакта с кожей его голой груди у Дазая сносило крышу, хотелось больше, хотелось снова услышать, как парень стонет, почувствовать, как он трясётся в его руках. Снова ощутить те яркие, ничем не сдерживаемые эмоции, которых его лишали последнее время, окунуться в чувство единения, которое он не испытывал ни с одним партнёром и которое кружило голову похлеще наркотиков. Да, момент был не самый подходящий и к тому же рискованный, но можно ведь сделать всё быстро, можно просто… Поток его мыслей прервало странное ощущение, почти похожее на дереализацию, ему вдруг показалось, что он смотрит на себя со стороны. Будто это не он сейчас наверняка до боли впивался пальцами в плечи Чуи, не он яростно целовал его припухшие губы и шарил рукой по обнажённой спине. Дазаю казалось, что он смотрит какой-то паршивый фильм для взрослых или бесстыдно подглядывает за другими людьми, случайно ввалившись в душевые посреди их прелюдии. Он ощущал на себе каждое прикосновение, чувствовал каждый горячий вздох Чуи, когда его губы неожиданно переместились ему на шею, за которую он всё ещё тянул его вниз, чтобы компенсировать разницу в росте, но при этом ему казалось, что всё происходит не с ним, словно он каким-то образом получает физические ощущения постороннего человека. Только ощущения, не подкреплённые никакими эмоциями, которые с головой захлёстывали его минутами раньше. Не будь Дазай уже давно чист, он бы решил, что находится в шаге от того, чтобы словить бэдтрип. — Прости, я не могу, — неожиданно пропавшие с шеи горячие губы вернули его в реальность: Чуя стоял, сделав шаг назад и практически виновато опустив голову. — Давай угадаю… — Дазай с раздражённым видом карикатурно изобразил задумчивость. — Потому что в любую секунду может зайти охранник? — Да. Вернее, дело не только в этом. Просто… — Чуя замялся, провёл рукой по голове, взъерошив и без того растрёпанные после тренировки волосы. — Просто я не могу смотреть на тебя, как раньше. — Чего? — теперь недоумевал уже Дазай, причём так сильно, что это чувство перебило и раздражение, и отголоски странного ощущения дереализации, которое он недавно словил. — Что я такого сделал? — Ты ничего не сделал. Как и я, хотя должен был, — понятнее, конечно, не стало. Скорее, наоборот, от его слов Осаму запутался ещё больше. Что значит, Чуя не сделал ничего, хотя был должен? О чём вообще речь? Когда Дазай открыл было рот, чтобы выразить своё непонимание вслух, об дверь снаружи, судя по звуку, ударился кулак, за которым последовал недовольный голос: — Вы двое, долго вас ещё ждать? Чтобы через пять минут вышли. Второй раз повторять не буду! Кинув на Чую многозначительный взгляд, чтобы показать, что разговор не окончен, Дазай шагнул в кабинку и принялся наспех мыться, не желая иметь дело ещё и с раздражённым охранником — этот день его и без того доконал. Смывая пену и разбрызгивая вокруг воду, он думал о странном поведении Чуи и его словах, которые пока казались ему полной бессмыслицей. И он очень надеялся, что получит достойное объяснение, а не очередной бред уровня шагов в абсолютно пустом коридоре. Когда они вышли из душа, охранник стоял рядом с дверью с таким напыщенным видом, будто делал им одолжение своим присутствием. Дазай едва удержался от того, чтобы не подколоть его — тощего и на полголовы его ниже — на тему того, что он слишком много на себя берёт для такого коротышки. Однако он сдержался, решив не наживать себе проблем, учитывая, что на сегодня у него были дела поважнее. Идя по коридору, Дазай сгорал от нетерпения и перешёл бы на бег, если бы не было необходимости следовать темпу шага охранника. Едва оказавшись в комнате, он уселся на свою кровать, решив, что для этого разговора лучше держаться от Чуи на некоторой дистанции, чтобы ни на что не отвлекаться. Никак не прокомментировав это, парень тоже сел к себе и, прислонившись спиной к стене, уставился на Дазая, то ли собираясь с мыслями, то ли ожидая инициативы от него. — Ну и? — через несколько минут не выдержал Дазай, решив, что раз уж разговоров о чувствах или ещё хрен знает о чём не избежать, не ходить вокруг да около. Тем более было не похоже, что Чуя собирался заговорить первым. — Ты же в курсе, что не обязательно вести себя, как сволочь, я тебе и так всё расскажу, — во взгляде Чуи мелькнула неожиданная враждебность вперемешку с нерешительностью. Судя по всему, его раздражало то, как грубо с ним разговаривал Дазай, но при этом он словно сомневался, стоит ли рассказывать ему то, о чём он собирался рассказывать. — Это я-то веду себя, как сволочь? — ругаться Дазаю совсем не хотелось, но слова Чуи задели его куда больше, чем можно было предположить. В целом, по жизни он привык слышать о своём сволочном характере и отношении к людям, но сейчас это звучало почти оскорбительно. Да, сегодня он не выдержал и вёл себя грубо, но называть его сволочью — человека, который все эти дни терпеливо сносил непонятное поведение Чуи, ни намёком его не упрекнув, — было как минимум нечестно с его стороны. — По-моему, это не я какой день от тебя бегаю. — Давай не будем, а? — теперь голос Чуи звучал практически вымученно, он сидел, прикрыв глаза и прижавшись затылком к стене. Очевидно, что внутри у него происходила какая-то борьба, причины которой Дазаю так и не были известны. — Когда мы были на конференции, ты слушал, что профессор Н говорил про тебя? — Нет, нахрена мне слушать эту бредятину? Мне при поступлении сюда достаточно ссали в уши про передовые технологии и медикаменты, прошедшие все проверки, но ещё не известные широкой общественности, — честно говоря, вопрос Чуи застал Дазая врасплох — какое отношение конференция и болтовня этого придурочного учёного имели к тому, что происходило между ними? Нет, он, конечно, заметил, что их отношения изменились сразу после этой поездки, но разглядеть связь и причины так и не смог. — А когда ты свалился в обморок, мне вообще стало не до этого, хоть он и болтал ещё что-то, когда тебя унесли. — Я из-за этого в обморок и упал, — проговорив это, Чуя замолчал и поджал губы, словно сказал что-то, что не стоило говорить. — Этот тип задушнил тебя до потери сознания, понимаю, — на самом деле, Дазай не понимал ровным счётом ничего, поэтому решил выбрать одну из своих излюбленных тактик — шутки и сарказм. Чуя ничего не ответил на подкол Дазая, а так и сидел, уставившись в одну точку на противоположной стене так долго, что Осаму уже открыл было рот, чтобы пошутить на тему его внезапной немоты. — Он говорил про тебя, — наконец выдохнул Чуя, сообщая очевидное. — Про твою зависимость и её лечение, но не про обычные лекарства, а про то, что твоя терапия связана с эмоциями. Это новый проект, что-то вроде эксперимента внутри эксперимента. Дазай замер, не до конца понимая, куда тот клонит. — И что именно он про меня говорил? — спросил он с лёгкой насмешкой в голосе, хотя внутри почему-то стало неуютно: все эти истории про эксперименты, опыты, эмоции вызывали неприязнь, особенно, теперь, когда он знал, что они не были лишь городскими легендами. — Что, несмотря на то, что лечение только началось, у тебя отличные показатели, лучше, чем у остальных участников того же проекта. Что если так и пойдёт и «лекарство» даст стабильный результат, можно будет прогнозировать его выпуск в массовое потребление, — Чуя поднял на него взгляд, в его глазах, из которых давно пропала пустота, сменившаяся калейдоскопом эмоций, сейчас не было ничего, кроме страха, словно они вернулись во времени назад. В комнате повисла тишина. Дазай смотрел на Чую так, будто тот только что сообщил, что Земля плоская, а небо — это гигантский голографический экран и все они живут под стеклянным куполом. — Ты серьёзно? — наконец, спросил он, и его голос прозвучал почти насмешливо, потому что то, что он сейчас услышал, звучало до крайности абсурдно. — Ты хочешь сказать, что надо мной тоже ставят этот ваш… эксперимент? Тот, который лишил тебя эмоций? И это должно каким-то образом помочь мне избавиться от зависимости? — Да. — Ты сам мне говорил, что Мори не нашёл моей папки в архиве проекта. — Мори мог ошибиться или… ему просто не сказали. Такое уже было, когда в проект взяли новых подопытных, а персоналу сообщили только через месяц, — голос Чуи слегка дрожал, будто он собирался заплакать, хотя лицо его сохраняло непроницаемое выражение. Практически такое, какое было у него до возвращения эмоций. — А может, он не нашёл папку, потому что документы по твоему эксперименту хранятся в другом отделе, к которому у него нет доступа. Дазай фыркнул и откинулся на подушку, заложив руки за голову. В его голове происходила усиленная работа, потому что он и правда не знал, как на это реагировать. Не говоря уже о том, что разобраться в том, почему Чуя отталкивал его, вся полученная информация так и не помогла. — Слушай, я понимаю, что ты за меня волнуешься и всё такое, но ты сам знаешь, что кошмары у меня прошли. Разве это не главный симптом? — он повернул голову в сторону Чуи, смерив его внимательным взглядом, словно ждал, что сейчас парень рассмеётся и сообщит, что решил над ним подшутить. — И потом, я всё ещё боюсь собак, и злюсь на тебя за этот твой игнор последние дни, и меня всё так же раздражают эти тупые сессии с Мори, и я тебя всё ещё… — он осёкся, на секунду прервав свой словесный поток, и тут же добавил: — Какие, нахрен, эксперименты? — Страх не исчезает сразу, — упрямо ответил Чуя, которого, кажется, совсем не тронула его маленькая речь. — Сначала начинаются кошмары, потом они уходят, но сама эмоция остаётся ещё на какое-то время, позже ты перестаёшь бояться чего-то конкретного, а потом и вообще. Да и это ничего не значит. На всех это «лечение» работает по-разному, я могу судить только по тому, как было у меня, но нет никаких гарантий, что у тебя будет не по-другому. — А ты не думал, что просто мог неправильно всё понять? — стоял на своём Дазай, который просто не мог поверить в его слова. Ну какие манипуляции с эмоциями для борьбы с зависимостью? Какая между этим вообще была связь? — Учитывая, насколько сильно ты нервничал, чтобы никто не заметил твоих эмоций, ты мог просто наложить это на слова о моём лечении. А он, может, про мои анализы говорил и то, как хорошо я лечусь от наркоты. — Ты не понимаешь, — Чуя сжал кулаки, и его голос дрогнул, но явно не от желания заплакать, а от злости, потому что его раздражало нежелание Дазая поверить ему. — Я слышал, какие препараты тебе дают. Знаю, что тебя обследовали ночью. У тебя на животе порез, который, ты сам сказал, ты себе не делал, и у меня есть точно такой же. Всё это совпадает с тем, что происходило со мной! — И поэтому ты решил, что я — подопытный? — Дазай покачал головой, тоже начиная понемногу раздражаться. — Чуя, это называется паранойя. Ты сам мне говорил, что у тебя с ней проблемы, которые, видимо, до сих пор никуда не делись. Ты просто боишься за меня, потому что… — он замялся, подбирая слова, потому что то, что захотелось сказать дальше, ощущалось странно и чужеродно, — потому что я тебе небезразличен. — Да, небезразличен, — от того, что он даже не пытался отрицать это, Дазай слегка вздрогнул. Нет, он прекрасно понимал, что, учитывая всё, что было между ними, Чуе он, как минимум не противен, но получать и словесное подтверждение этому было для него ново. В конце концов, своими бывшими партнёрами не дорожил не только он, но и они им тоже. — Настолько небезразличен, что я не хочу смотреть, как из тебя выкачивают всё, что делает тебя человеком. — Но со мной ничего такого не происходит, — Дазай говорил спокойно, даже мягко, раздражение, мимолётно мелькнувшее внутри, уже пропало. — Я чувствую всё то же, что и раньше. Просто теперь я не торчу и не хочу повеситься при первой же возможности. Это называется лечение, Чуя, а не эксперимент. Чуя ничего не ответил, а просто лёг на кровать, уставившись в потолок и выглядя при этом очень недовольным, то ли тем, что Дазай ему не поверил, то ли собой из-за того, что не смог заставить его сделать это. А поверить в то, что он ему рассказал, было действительно сложно. Дазай, наверное, мог бы привести сотню аргументов, почему был уверен, что Чуя всё неправильно понял и, перегруженный собственным страхом и паранойей, решил, что эксперимент ставят не только над ним. Дазай не был сиротой или беспризорником, с которым можно было делать, что угодно, не боясь при этом напороться на неприятности. У него была семья, родители, которые любили его и точно бы не потерпели подобного. Кроме того, Чуя сам говорил, что для достижения хоть каких-то результатов учёным понадобились годы, сам он, живший в клинике с восьми лет, полностью лишился эмоций только годам к семнадцати, какой им смысл тратить свои ресурсы на Дазая, которого в любой момент могли выписать и отправить домой, как любого другого пациента? Не будут же они удерживать его здесь годами — слишком рискованно и бессмысленно. Не говоря уже о том, что, если бы опыты над Дазаем действительно были такими успешными, как говорил этот тип, то он бы точно что-то заметил, но единственным, что отличалось в его ощущениях за последнее время, было эпизодическое безразличие к Чуе, причиной чему явно была банальная обида, а уж точно не действие загадочного эксперимента. Тем более эти эмоции были положительными, а, как он знал, первыми исчезали негативные. Кстати, об этом… — Я, кстати, так и не понял, какое отношение то, что надо мной якобы ставят опыты, имеет к тому, как ты себя последнее время ведёшь, — всеми силами стараясь не язвить, поинтересовался Дазай. — Или теперь я стал для тебя недостаточно хорош, раз уж меня тоже записали в лабораторные крысы? — не получилось. Чуя молчал так долго, что Дазай уже начал думать, не уснул ли он с открытыми глазами. Но потом парень глубоко выдохнул, провёл рукой по лицу и заговорил — тихо, почти безжизненно, но при этом с холодной решимостью. — Я отталкивал тебя не потому, что ты мне стал противен. И не потому, что я раздумал быть с тобой. — А потому что?.. — Дазай не скрывал раздражения, но внутри уже шевельнулось что-то похожее на тревогу. Чуя сидел, чуть опустив голову и обхватив колени руками. Голос стал тише, будто для произнесения каждого слова ему приходилось прилагать физические усилия. — Когда я узнал обо всём, то больше не мог смотреть на тебя как раньше. Потому что каждый раз, когда ты ко мне прикасался, когда мы целовались, когда ты ложился рядом, я думал только об одном: что из тебя уже забрали? Что ты уже перестал чувствовать, но ещё не осознал этого? Дазай хотел возразить, но Чуя не дал, сделав запрещающий жест рукой, стоило тому только открыть рот. — Дай договорить, — Чуя вздрогнул всем телом, но быстро взял себя в руки. — И ещё я винил себя, потому что слишком поздно всё понял и не смог тебя защитить. Когда ты испугался собаки, я расслабился и решил, что и правда просто параною, и вместо того, чтобы попытаться лучше во всём разобраться, тратил время, развлекаясь с тобой… — Эй! Что значит, тратил время? — Ты же знаешь, что я не это имел в виду, — на лице Чуи на секунду мелькнула улыбка, вызванная притворным возмущением Дазая. — Но факт остаётся фактом, вместо того, чтобы попробовать копнуть поглубже, я просто на всё забил и жил свою лучшую жизнь, пока с тобой делали… это. Он замолчал. Дазай некоторое время смотрел на него, не зная, что сказать. Когда он заговорил, его голос звучал спокойно, почти убаюкивающе, несмотря на то, что внутри всё кипело: — Слушай, даже если в каком-то безумном сценарии представить, что ты прав и надо мной действительно ставят опыты, твоей вины в этом нет. Ты не мог знать и уж тем более не мог ничего сделать. Ты — такой же пациент, как и я, не учёный, не врач и даже не охранник. Даже узнай ты раньше, это бы ничего не изменило. — Но я не хочу смотреть, как ты становишься таким, как я, — едва слышно проговорил Чуя. — Пустым и ничего не чувствующим. — Во-первых, не говори про себя так, ты уже давно не пустой и чувствуешь, по-моему, иногда даже больше, чем следовало бы, — Дазай сел рядом с Чуей и легонько сжал его пальцы. — Во-вторых, как я уже сказал, я всё чувствую, как и раньше, потому что никаких экспериментом надо мной не ставят, даже если тебе что-то там показалось. — А если я всё-таки прав? — Тогда мы вместе что-нибудь придумаем, — ответил Дазай, хотя сам не знал, что именно. Но и думать об этом тоже не хотел, потому что такой сценарий казался слишком бредовым. — И этот твой Мори нам поможет и Фукудзава, уверен, тоже, хотя я и не знаю, нахрена им это надо. Но для начала перестань уже меня отталкивать, потому что, если ты продолжишь, я реально начну думать, что это я тебе противен, что бы ты там ни говорил. — Ты мне не противен и никогда не будешь — выдохнул Чуя и уткнулся лбом в плечо Дазая, пряча лицо. — Вот и отлично, — Дазай обнял его свободной рукой, прижимая к себе. — Тогда давай договоримся: никаких больше отмазок. Если тебе что-то не нравится, ты за меня боишься, злишься или ещё чего, то говори прямо. Это касается и секса, кстати, если хочешь остановиться, то говори прямо, а не устраивай цирк с «голова заболела» и «шагами в коридоре». Чуя молча кивнул, а потом посмотрел на Дазая, и на его губах появилась улыбка, кривоватая и усталая, но, что самое главное, искренняя. — Знаешь, — практически мечтательным тоном проговорил Дазай, откинувшись на подушку. — Даже если я перестану чувствовать, то я рад, что хотя бы узнал, каково это, — он неопределённо помахал рукой между ними, — потому что раньше у меня ничего подобного не было. — Не знал, что ты романтик, — с лукавым огоньком во взгляде ответил Чуя, на что получил закатывание глаз. — Никакой романтики, — тут же ответил Дазай, скривившись в притворном отвращении, — только факты. И вообще, хватит уже драмы, я спать хочу. — Ты всегда хочешь спать, когда не хочешь о чём-то разговаривать, — фыркнул Чуя, устраиваясь рядом с ним и привычно кладя голову на изгиб между плечом и шеей. — А я-то надеялся, что ты никогда не заметишь, — зевнув, Дазай обнял его и уткнулся носом в пахнущую шампунем макушку. Слушая сопение практически моментально уснувшего Чуи, Дазай ещё некоторое время лежал без сна, размышляя обо всём услышанном. Его радовало, что причина отстранённости парня оказалась такой простой и банальной, как и то, что они проговорили все свои проблемы и теперь — хотелось бы надеяться — всё будет по-старому. А что касается опытов, которые, возможно, ставили над ним, это его совсем не беспокоило. В конце концов, доказательств, кроме услышанного перегруженным эмоциями Чуей, у него не было, а Дазай слишком привык полагаться на себя и свои ощущения, а в том, что они остались неизменными, он ни секунды не сомневался.