Из леса в лес

      Не так давно, когда Мишелю стало лучше со здоровьем, Елизавета Алексеевна решила, что её внуку самое время отправиться на учёбу в Москву, а потому они вскоре отправились туда. Вера лишь согласилась, ведь и сама ни разу не была в Москве — видела её либо по телевизору, либо по фотографиям одной из своих частых заказчиц или подруг… У которых, как оказывается, было время, в то время как она сидела дома, да работала допоздна…              Бабушка суетилась в их новом доме на улице Поварской, раздавала указания слугам, куда ставить мебель, где развешивать картины. Лермонтов стоял в центре пустой гостиной и оглядывался.        — Мишель, — позвала бабушка. — Иди выбирай себе комнату. Вон те две на втором этаже, с окнами во двор.              Он кивнул, поднялся наверх. Осмотрел одну комнату, затем другую. Потом вышел в коридор и окунулся в думы.              В это время Вера тащила наверх довольно больших размеров узел с постельным бельём. Мишель, завидев её, позвал:        — Вера. Иди сюда.              Она преспокойно подошла, а краешки её губ чуть приподнялись.        — Смотри, — он указал на дверь. — Вот эта комната будет моя. А эта, — он показал на соседнюю дверь, совсем рядом, — твоя.        — Моя? — удивилась Вера. — А почему так близко?        — Чтобы я мог позвать, если что, — буркнул он, отводя взгляд и чуть опустив голову. — Вдруг мне ночью плохо станет. Или стихи придут, надо будет прочитать.              Вера была сильно смущена такому, но решила промолчать и чуть кивнула, давая тем самым понять, что вовсе и не против, хотя это было странно…        — И вообще, — добавил он, теперь уже краснея, — ты должна быть рядом. Ты же… ты же моя Вера.        — Как хочешь, Мишель, — сказала девушка, склонив голову. — Я буду в соседней комнате.              Он кивнул и убежал вниз, делать вид, что помогает с вещами. Вера же осталась стоять в коридоре, смотреть на эти двери — его и свою. Они стоят рядом, почти вплотную. Как те самые странные баночки для соли и перца в виде призраков.        — Каков хитрец… Маленький хитрец, — умехнувшись, сказала Вера негромко. — Как будто у меня был выбор. Да и Елизавете Алексеевне моя помощь редко нужна… Я ведь теперь…вместо Христины Осиповны, Царство ей небесное…              Вера вспомнила тот день — на небе лениво ползали тёмные дождевые тучи. Христина Осиповна была сильно слаба — похоже, что здоровье подвело, а потому Вера довольно часто была с ней, порой её меняла Аглая Микулишна, что являлась, так сказать, «правой рукой» Марьи Степановны.              В тот самый день, когда на улице была такая темень — Христина Осиповна скончалась. Плакали все, не исключая и юного Мишеля, что прижимался не столько к своей бабушке, что вытирала слезы свои платком, сколько к Вере, ведь теперь на неё возлегла ответственность за наблюдением и воспитанием Мишеля…              Вера помнила, как однажды Христина Осиповна хриплым от слабости голосом говорила с ней. Это был между ними последний разговор, но не прощальный, хоть и казалось иначе:       «Mein Schatz (моё сокровище, нем.), обещай. Береги его. — Вера не верила, что Христина Осиповна возьмет её за руку. Девушка уже тогда начала бояться, что это был конец. — Он… он не такой, как все. Ему больно всегда. Даже когда смеётся… А ты… ты единственная, кто делает эту боль тише.»       «Mein Engel (мой ангел, нем.)… — она закашлялась так громко, что до сих пор порой слышу его. — Он станет великим. Я это вижу. Но без тебя… без тебя пропадёт. Meine Gute (моя добрая, нем.), обещай, что будешь рядом. Сколько сможешь.»       «Я любила его как сына. — тогда она тяжко вздохнула и прикрыла глаза. — А ты… ты любишь иначе. И это правильно. Ему нужна не нянька… Ему нужна та, кто останется. Даже когда уйдёт.»        — «Mein Schatz, обещай. Береги его.» — шёпотом сказала Вера и утёрла рукой глаза, на которые навернулись слезы. — Я постараюсь, Христина Осиповна. Буду делать все возможное, чтобы он был счастлив…              Наступил вечер. Тот самый вечер, когда дом наконец затих и все разошлись по комнатам.              Вера сидела в своей и разбирала вещи, тихо напевая очередную песню из своего времени. Вдруг в дверь тихонько постучали.        — Войдите, — сказала она, не отрываясь от своего занятия.              Дверь приоткрылась и лишь тогда Вера подняла голову. На пороге стоял Лермонтов в ночной рубашке, с растрёпанными волосами и несчастным видом, будто кто-то вновь обидел его.        — Мишель? — удивилась девушка. — А ты чего не в кровати?        — Не спится, — буркнул он. — Место новое, страшно.        — Хочешь, посижу с тобой, пока не уснёшь? — Вера улыбнулась. — Ага, — кивнул он. — Только… можно я к тебе? У тебя тут уютно.        — Нет уж, Мишель, у меня и так спать негде, ещё тебя не хватало… — но смотря на то — каким взглядом глядит на неё Мишель, почти сразу сдалась, цокнув при этом языком. — Хорошо. Но это будет в первый и последний раз, понял?              Мишель довольно кивнул и почти сразу забрался на её кровать. Укрылся пледом, что, похоже, приволок с собой. Вера села рядом на кресло, которое она сама попросила у Елизаветы Алексеевны. Та согласилась и купила — скромное, но удобное, для того времени, креслице. Вера тогда сияла от счастья, понимая, что в случае чего можно будет спокойно спать в нем; поправила одеяло.        — Расскажи что-нибудь. — попросил Мишель сонным голосом, смотря на Веру, на которую из окна падал мягкий лунный свет. — Сказку, например… Или спой.        — Что спеть?        — Можешь ту самую, про зверя или про волчицу… Или ты и другие песни знаешь?        — Ох… Знаю конечно… — Вера задумалась, а после ей вспомнилась одна нежная песня, которую она как-то слышала, пока читала очередную книгу. Прочистив горло, она начала:              «В клетке твоей, льётся юный ручей       Он же перестанет биться, перестанет биться       Жизни твоей из долин цветущих огней       Больше не случится, больше не случится       Время ведь нельзя остановить       Пока кровь кипит»              Мишель лежал и слушал её, но глаза внутренне боролись, ведь сил не было, но хотелось видеть, как расслабленное лицо Веры сияет под лучами луны… Как кожа её хрупка и нежна, будто она вдруг превратилась в фарфоровую куколку.              «Покажите мне далёко, то прекрасное далёко       Где лучится и цветёт, цветёт, цветёт, цветёт апрель       За дорогую дорога, от источника к истоку       Где лучится и цветёт, цветёт, цветёт, цветёт апрель»              Вера пересела на кровать и стала поправлять его плед, будто он его скинул с себя.              «Крутит быстрей, колесо запутанных дней       Что же тебе снится? Что же тебе снится?       Дом и ручей, где тоскует нежность очей       Больше не случится, больше не случится       Обещай мне больше не терять»              Она погладила Мишеля по голове, чуть улыбаясь, наблюдая за его попытками не спать.              «Покажите мне далёко, то прекрасное далёко       Где лучится и цветёт, цветёт, цветёт, цветёт апрель       За дорогую дорога, от источника к истоку       Где лучится и цветёт, цветёт, цветёт, цветёт апрель…»              Пропев последние строчки, она склонилась к нему и поцеловала в лоб. Глаза его уже закрылись и дыхание стало спокойным.        — Вера, — прошептал он сквозь сон.        — М?        — Спасибо, что ты рядом.        — Всегда пожалуйста, — ответила она, продолжая гладить его по голове.              Через несколько минут он уснул. Она ещё долго сидела рядом, глядя на его спокойное лицо.        — Маленький мой, — прошептала она. — Даже в Москве ты мой маленький. И я буду рядом. Обещаю.       

***

             Прошло несколько дней после переезда в дом. Вера начала привыкать к тому — где что стоит и где что находится. Мишель тоже попривыкший к месту, но кое-что всё же изменилось… А именно поведение Мишеля. Он стал ещё более несносным и своевольным.              Так и сегодня Вера убедилась в том, что она в подростковом возрасте была куда более адекватной…              Ей велено было приготовить пирог с мясом и картошкой. Елизавета Алексеевна захотела, а потому — что велит сударыня — то и надобно делать. Вера стояла на столом и катала тесто так, чтобы оно было воздушным и мягким. Как она где-то вычитала однажды…        — Верочка, — вдруг раздалось откуда-то из коридора.              Вера закатила глаза и даже перестала мять тесто.        — Верочка, а что у нас сегодня на ужин? — она уже чувствовала на себе взгляд Мишеля, который, похоже, в очередной раз решил побездельничать и не заниматься учёбой.              Вера, честно сказать, уже устала постоянно думать о том — почему же Мишель не желает учиться, да и учителя вздыхали, но продолжали работать, ведь им за это платят… И не только деньги, но и Вера готовит для них какие-нибудь небольшие булочки или предлагает поштопать, пока те работают. Учителя, конечно, были не против, а потому, пока те вели урок — Вера вышивала, зашивала и делала некоторые вещи лучше…        — То же, что и вчера, — серьёзно ответила она, не оборачиваясь.        — Верочка, а ты сделаешь мои любимые пирожки?              Вера, вновь воздохнув, обернулась. Мишель стоял в дверях с самой невинной улыбкой, на которую только был способен.        — Хватит называть меня Верочкой. Пожалуйста. — одна рука сама собой сжала тесто, а вторая — потянулась к скалке.        — Но ты же Верочка, — он сделал удивлённое лицо. — Как мне тебя называть? Вера? Скучно. Вери? Слишком по-французски. Веруся? А вот это уже интересно…        — Мишель!        — Что, Верочка?        — Ты меня раздражаешь!        — Знаю, — он ухмыльнулся. — Но ты же меня всё равно любишь.        — Я тебя когда-нибудь уже прибью. Ты у меня скоро допрыгаешься…        — Не убьёшь. Кто тогда будет тебя Верочкой называть?              Она развернулась, отпустив тесто и стала медленно подходить к нему, сжимая в руке скалку. Он прыснул и убежал прочь.        — Верочка! — донеслось из дальней части коридора. — Я тебя тоже очень люблю!              Вера выдохнула, вернулась к столу и отложила скалку. Отряхнув руки, она подошла к шкафу, набрала чистой питьевой воды из небольшой бочки и стала пить. Она даже вдруг почувствовала, как руки мелко трясутся.        — Верочка… Тьфу-ты… — девушка фыркнула. С одной стороны она понимала, что он это не со зла, да и возраст сейчас у него такой, но с другой… Ещё со школы её бесил такой тип парней. К тому же она могла бы понять, если бы он говорил это, но редко, но когда это каждый божий день… Тут любая психика уже двинула бы кони и сказала: «Давай его поколотим!». — Придурок ты… Но винить тебя в этом не буду. Все парни через подобное проходят — пусть и всегда по разному…              Немного успокоившись, Вера вернулась к тесту.       

      ***

             Он прибежал к ней вечером, когда за окном опускались сумерки. Весь запыхавшийся, будто бежал марафон. В руках у него был лист бумаги. Похоже, что-то вновь написал. Вера прекрасно это помнила, ведь ни единожды её сон о доме, который она так любила, прерывался очередным: «Вера, ты только послушай — что я сочинил!».              Она подняла взгляд.              Девушка, как и всегда, сидела за шитьём. Чинила его очередную, ещё совсем недавно заказанную рубашку, которую Мишель умудряется рвать почему-то именно на локте, что для Веры до сих пор остаётся загадкой.        — Вера! — выпалил он с порога. — Я… я написал.        — Вновь стихи? И снова про осень?        — Нет, — он вдруг замялся и покраснел так, что стал походить на помидорку, что позабавило Веру, но она сдержала смешок. — Про… про другое.              Услышав такое, она даже отложила шитьё и протянула руку.        — Дай-ка сюда.              Он мялся, переминался с ноги на ногу, а после спрятал листок за спину.        — Только не смейся…        — Я никогда не смеюсь над твоими стихами, Мишель. И ты это прекрасно знаешь.              Он, наконец, протянул листок. Она взяла и стала читать. В начале про себя, да бы не смущать юного поэта, но потом замерла. Там было:              «Она не говорит ни слова,       Когда я злюсь или грущу.       Она всегда на всё готова,       Я к ней, как к берегу, иду.              Её глаза — два синих озера,       В них можно утонуть навек.       Она не требует укора,       Она — как тихий, светлый снег.              Я не умею быть хорошим,       Я зол, колюч — что скрывать?       Но рядом с ней я стал светлее,       Я рядом с ней — я вновь живу.              Кто ты, мой тихий, светлый гений?       Зачем ты здесь, в моей судьбе?       Я не достоин откровений,       Но благодарен лишь тебе.»       Глаза Веры неприятно защипало. Она перечитала ещё раз. Потом ещё. И снова, снова, снова…              В комнате было так тихо, что Мишель, стоявший перед Верой, слышал — как быстро стало биться его сердце. Он видел, как она двигает бровями, как быстро бегают глаза по строчкам… Синие… Как васильки, что он видел в поле. Руки он спрятал за спиной, но от волнения уже начал играться с рукавами своей рубахи.        — Мишель… — голос её дрогнул. — Это… это ты про меня написал?..              Он отвернулся, спрятав пылающее лицо.        — А про кого же ещё? Я других не знаю. Только тебя.              Вера, усмехнувшись, встала, отложив перед этим шитьё, подошла к нему и обняла его со спины. И не смотря на то, что он уже был выше неё, для неё он всё ещё её «маленький Мишель».        — Спасибо. Это самое прекрасное, что мне кто-либо говорил, — прошептала она, улыбнувшись. — Даже если это просто стихи.        — Это не просто стихи, — буркнул он, не оборачиваясь. Он спиной ощущал её тепло, как губы довольно расплылись. Стало так жарко, будто они не в комнате, а в бане. Ещё и сердце почти оглушает его своим биением. — Это… это правда. Вся. До последнего слова.        — Я знаю. Поэтому и почти заплакала.              Он резко обернулся, почти наплевав на то — каким увидит его Вера.        — Ты.плачешь? Из-за меня? Из-за стихов?        — Из-за тебя, — улыбнулась она. Он заметил, как по щеке прокатилась мелкая слезинка, оставив на её чуть пухлых щеках след. — Из-за того, что ты есть. Что ты это написал.              Он смотрел на неё. Сердце почти кричало в груди, а мысли спутались в клубок, который ему предстоит в будущем распутать, чтобы понять — что с ним происходит.        — А можно я ещё напишу? Много? Про тебя? Всю жизнь? — выпалил он, смотря на Веру взглядом, полным надежды.        — Можно, — кивнула она. — Только не про осень, а то оно уже у тебя было.              Он засмеялся, а после и она. Они стояли посреди комнаты, и за окном шумела вечерняя Москва, а впереди была целая жизнь. Его. Её. Их.       

      ***

             В тот очередной самый обычный выходной день, Вера сидела на веранде их дома и вязала. Рукавички. Уже для себя — Елизавета Алексеевна настояла ещё и ей связать, а потому вскоре Вере предстояло и для своей сударыни сделать «подарок». Пока что же девушка думала над их фасоном и какие цвета подойдут для такой женщины, как госпожа.              Во дворе щебетали птицы, всё было чудесно, пока…        — Вера, я написал! — к ней как смерч подбежал Мишель, на лице которого была самая яркая улыбка, которую она могла только знать.        — Ну, поэт, что на этот раз? Вновь про осень?        — Да нет же… Но тоже красивое. Слушай. — он встал в позу, чуть перевёл дыхание, набрал воздуха в грудь и начал: — «Смеркалось…»              Вера замерла. В голове начали мелькать воспоминания о её жизни. Где-то она слышала это слово. Когда до неё дошло — губы начали мелко дрожать, а в голове голос Михаила Задорнова, которого так любит её мама и папа.        — «…за окном темнело, и тишина вокруг…» — Мишель продолжал, не обращая внимания на Веру, пока она не прыснула. Она пыталась сдержаться, но, похоже, не смогла. — Ты чего смеёшься?! — с некой обидой в голосе спросил юноша, смотря на неё        — Ха-ха-ха… Н-ничего, ничего, продолжай! — Вера даже отложила вязание, чтобы закрыть рот рукой. Она наконец вспомнила шутку, где было это слово — «смеркалось»*…        — Что не так со словом «смеркалось»?        — Всё так… просто… в моём времени… — Вера стала вытирать рукой начинающие идти от смеха слезы. — Ой, то есть в моей деревне… есть один… Хи-хи-хи…анекдот…        — Анекдот? Про «смеркалось»?        — Про мужика, который… — с губ Веры вновь сорвался смешок, а потому она попробовала успокоиться. — …на бочке с кирпичами…        — Бочка? Кирпичи? — Мишелю было крайне не понятно — что с её Верочкой такое?! — Но при чём тут мои стихи?!        — Ни при чём. — Вера начала попытку успокоиться. — Ты продолжай. Стихи красивые. Просто… слово для меня особенное.        — Ладно. Но если ты опять засмеёшься, я обижусь.        — Обещаю держаться.              Он продолжил читать, а она, как и обещала, слушала. Но внутри у неё всё ещё был тот самый задорновский монолог про это слово — «смеркалось» и мужика в реанимации…       

      ***

             Однако вскоре они вновь переехали — теперь это был дом на Молчановке, где, во времена Веры, существует музей, посвящённый Лермонтову, так что — считай священное место, где теперь Вере предстояло жить.        — Новый дом, — довольно сказала Елизавета Алексеевна, когда они остановились у небольшого деревянного особняка. — Здесь будем жить.              Вера вышла из кареты, разминая затёкшие ноги. Дом показался ей уж очень уютным, одноэтажным, но с мезонином наверху. Деревянные стены, резные наличники, небольшой сад перед входом.        — Нравится? — раздался голос сзади.              Она обернулась. Мишель стоял, засунув руки в карманы, и смотрел на неё с той самой хитрой улыбкой, которая появлялась у него, когда он что-то задумывал… Или в очередной раз хотел напакостничать ей.        — Красиво, — ответила Вера. — А вам?        — Мне всё равно. Для меня главное, чтобы ты была рядом.        — Мишель!        — Что? — он сделал невинные глаза. — Я имел в виду — чтобы ты была рядом и чинила мои рубашки. А ты о чем подумала?              Вера закатила глаза, а после отвернулась, шагая за Елизаветой Алексеевной. Мишель довольно улыбался — всё-таки дразнить её — это отдельное удовольствие.              Внутри дома было ещё лучше. Светлые комнаты, высокие потолки, печи, облицованные изразцами.              Елизавета Алексеевна уже во всю распоряжалась, куда ставить мебель и где какие вещи положить, в то время как Вера стояла рядом с ней и наблюдала.        — Вера, — позвал Мишель, стоявший рядом с лестницей. — Пойдём выбирать комнаты.              Она кивнула и они поднялись на второй этаж. Три комнаты: одна побольше, две поменьше.        — Эта будет моя, — Мишель показал на комнату с окнами в сад. — А эта… А ты как хочешь?        — Я? — удивилась Вера. — Мне то всё равно.        — Нет, ты скажи. Хочешь рядом со мной? Или подальше?        — А ты чего хочешь?        — Я… — он вновь покраснел. — Чтобы рядом. На всякий случай. Вдруг мне ночью стихи придут, надо будет прочитать… Оценить…              Вера усмехнулась. Он всё тот же мальчик, что и два года назад, когда они только приехали в Москву. Только теперь чуть выше, серьёзнее — это только снаружи, а внутри — всё тот же. «Её маленький Мишель».        — Тогда рядом. — согласилась Вера и косо на него посмотрела. — Но если будешь приходить каждую ночь со стихами — я тебя прогоню. Или заставлю своей работой заниматься. А зная — как плохо ты это делаешь…        — Верочка, ты не прогонишь, — уверенно сказал он. — Ты ведь такая добрая. И особенно знаешь, что плох я в твоей работе…        — Пф! Ишь какой самоуверенный. Ладно, у тебя будет три шанса и после — пеняй на себя.        — Как будет угодно, Верочка.        — И прекрати меня так называть — ты уже не маленький.        — Но тебе ведь нравится.              Вера тяжело вздохнула и ушла в комнату, закрыв за собой дверь. Мишель посмеялся и вошёл в свою.              Вечером, когда всё было более-менее расставлено, Вера сидела в своей новой комнате на всё том же кресле. Маленькой, но уютной, с окном во двор. Она смотрела на вечернюю улицу, на медленно шагающих прохожих, на проезжающие редкие экипажи и думала: «Это Москва… Я…мы в Москве. И он рядом. И, кажется, это надолго».              В дверь постучали.        — Войдите. — Спать не хочешь? — спросил Мишель, заглянув в комнату. Вера обернулась к нему.        — Не очень. А что?        — Пойдём в сад. Посидим. На новом месте надо воздухом подышать.        — Ты философствуешь?        — Я поэт, — усмехнулся он. — Мне положено.              Они вышли в сад. Смеркалось. Где-то вдали шумел центр Москвы, а здесь, в этом маленьком саду, было тихо, почти по-деревенски.        — Вера, — вдруг сказал Михаил, смотря на Веру. — А ты не жалеешь?        — О чём это я вдруг должна пожалеть? — спросила девушка, усмехаясь.        — Что ты здесь. Со мной. С нами. Ты могла бы… ну, быть где-то ещё. Где теплее. Где проще.              Она посмотрела на него. В полумраке его глаза казались огромными, тёмными, полными сомнения.        — Мишель, — она взяла его за руку. — Я там, где хочу быть. А хочу я быть здесь. С тобой.        — Правда?        — Правда.              Он сжал её пальцы и смотрел на неё, любуясь… Даже в полумраке её глаза всё те же бездонные озера, что и всегда. Как странно, что свет способен так изменить восприятие глаз. Как ещё недавно казавшиеся синие васильки превратились в бездонное озеро. Оно тянет. Оно манит, зовёт несуществующим языком… А улыбка — для него. Особенная.        — Тогда хорошо. Тогда пусть будет так. Всегда.              Они сидели в саду, глядя на зажигающиеся в окнах огни. И это был хороший вечер.              Первый вечер в новом доме. Первый вечер их новой жизни.       

      ***

             Вскоре к ним в гости начал приходить внук одной из подруг у Елизаветы Алексеевны — господин Раевский и будущий лучший друг Лермонтова. Или по имени если звать — Святослав. Он был старше Мишеля на три года, однако эта разница постепенно переставала существовать, что очень радовало Веру. Ей нравилось слушать, как Мишель с радостью рассказывает о нём, сидя в её ногах, что поразило её, когда он сделал это в первый раз. Но со временем это будто вошло в привычку, как и то, что он мог положить голову ей на ноги, если они сидели на одной скамье, что случалось крайне редко.              Вот и сегодня, господин Раевский пришёл навестить Мишеля, даже не смотря на то, что его замеряли, чтобы заказать новых костюмов. Вера старалась над пирожками, которые Мишель так любит — с капустой и яйцом. Чай тоже решено было сделать чуть успокаивающий, да бы «успокоить» ребят. — …и говорят, он сейчас в Михайловском, пишет что-то невероятное! Ты читал его последние стихи, Мишель?              Лермонтов стоял смирно, пока ему подкалывали рукав, и только усмехался:        — Читал. Неплохо. Но я бы написал лучше.        — Самонадеянный ты мальчишка! — Раевский засмеялся. — Пушкин — это Пушкин! Вот, например, его стихи о любви… Там такие строки, что сердце замирает!              В этот момент в комнату заглянула Вера с подносом — она несла чай для гостей и немного пирожков, что старательно напекла. По пути она также заглянула к Елизавете Алексеевне и передала ей сладкие тарталетки с вареньем. Сударыне они уж очень нравились. Она ещё долго нахваливала бы Веру, если бы она тонко не сказала о том, что ей надобно идти и та отпустила девушку, лицо которой пылало от смущения, но по пути она чуть успокоилась.              Пройдя чуть дальше, она увидела Раевского, сидящего в кресле, стоящего Лермонтова и портного рядом, а когда услышала что-то про «Пушкина», то…машинально, чисто рефлекторно, с выражением сказала себе под нос:        — «Я помню чудное мгновенье, передо мной явилась ты…»              В кабинете вдруг наступила тишина.              Раевский замер, за ним Лермонтов, а потом портной с иголкой в руке.              Вера не сразу поняла — почему вдруг все замолчали, но когда до неё дошло, то она прикрыла рот рукой.        — Ой, — выдохнула она, смущаясь до корней волос.        — Откуда ты знаешь эти стихи? — спросил Раевский, пристально смотря на неё. Ещё никогда в жизни Вера так не волновалась, как сейчас. Нужно было вновь придумать — как ловко «выскользнуть» из этой ситуации, да бы никто ничего не понял.        — Я… случайно услышала.        — Стой, — Раевский аж встал с кресла и подошёл к Вере чуть ближе. — Раз ты так хорошо запомнила… расскажи полностью. Пожалуйста.              Вера замерла. Посмотрела на Лермонтова. Тот с едва скрываемым любопытством наблюдал за этой сценой, но было в его взгляде что-то такое, чего Вера ранее не видела. Может, ей просто кажется? Но не время беспокоиться о Мишеле — главное сейчас — Святослав.        — Вы… Вы серьёзно? — переспросила девушка, прижимая руки к груди.        — Абсолютно.              Вера вздохнула. Выпрямилась. Поправила платье, откашлялась. Когда Раевский вернулся в кресло, то только тогда начала:        — «Я помню чудное мгновенье:       Передо мной явилась ты,       Как мимолётное виденье,       Как гений чистой красоты…»              Она читала дальше. Все 16 строк. Чисто, красиво, с выражением. От переполняемых эмоций она даже двигала руками, что очень неплохо помогало ей чувствовать себя лучше.              Лермонтов смотрел на неё так, будто впервые видит. Откуда она это знает? Он не помнил, чтобы Вера читала хоть что-то… Может, в его отсутствие? Нет, бабушка бы рассказала ему об этом, тогда…откуда? Или может действительно — откуда-то услышала. Но рассказывала она с такой красотой, с таким трепетом, что если бы существовало устройство для записи, то он бы в первую очередь записал её голос… И слушал бы постоянно.              Когда Вера закончила, в комнате вновь повисла тишина. Раевский смотрел на неё с приоткрытым от удивления ртом.        — Это… это невероятно, — выдохнул он. — Вы так красиво читаете! Вам бы на сцену!              Вера покраснела ещё сильнее.        — Не стоит, — пробормотала она. — Хотите, чтобы я в обморок упала? Я...я если на сцену выйду, то в обморок упаду. Вы меня потом куда денете? Если врача вызовете, то тогда, может, и выступлю. А так не обессудьте.              Лермонтов прыснул. Раевский захохотал.        — Какая вы… забавная, — сказал он. — Мишель, где ты нашёл такое сокровище?        — В лесу. — буркнул Лермонтов, но в глазах его плясали чёртики. — Под кустом лежала.              Вера возмущенно посмотрела на него, но он уже улыбался.        — Ладно, иди уже, — сказал он мягко, — а то опять что-нибудь смешное ляпнешь.              Вера фыркнула и вышла. Но в коридоре засмеялась. Впервые за долгое время.       

      ***

             И вновь наступила осень. Вера даже и глазами не успела моргнуть, как прошёл год. И приближался день рождение Мишеля. Вера даже не могла и помыслить, что Елизавета Алексеевна попросит её поехать с ней. Мишель долго молчал, но потом согласился, долго и пристально смотря на Веру, не смея перечить воле любимой бабушки.              К тому же, Елизавета Алексеевна сказала Вере, что даст ей день побродить по Петербургу, чтобы «хоть как-то приобщилась к культуре». Девушка была просто на седьмом небе от счастья, а потому, когда этот день наступил — она пошла искать Пушкина. Это была её, так сказать, тайная мечта, чтобы два великих литературных гения встретились, но, раз уж это не произошло в её времени, то почему бы не сделать им встречу. Хотя бы через автограф, если уж лично встретиться вряд ли получится. И она это прекрасно понимала.              Она бродила по улицам Петербурга уже, по её скромным подсчетам, третий час. Ноги гудели, но она не останавливалась.              Где-то здесь, среди этой толпы, среди экипажей и шумных господ, ходит он — тот, кого Мишель боготворит. Тот, чья подпись сделает мальчика самым счастливым на свете.        — Главное — не спугнуть, — бубнила себе под нос Вера, мотая головой. — Главное — подойти в нужный момент. И не ляпнуть лишнего… Как это случилось недавно…              Чтобы не думать о страхе, она начала тихонько напевать:              «Город поёт со мной в унисон…       Кто ставит на всё — тому и везёт…       Белая ночь, пьяный восход…       Город мостов поёт над Невой…»              Прохожие оборачивались. Кто-то улыбался, кто-то хмурился — странная девушка в простом платье, с рыжими волосами, что уже успели немного выбиться из-под платка, напевала что-то незнакомое, но такое… живое. Такое, что хотелось остановиться и послушать.              Вера не замечала. Она искала.              И вдруг — увидела. Высокий, чуть сутулый, с бакенбардами и быстрым взглядом. Он стоял у книжной лавки, листал какую-то книгу.              У Веры перехватило дыхание. Песня замерла на полуслове, равно как и её сердце на долю секунды.        — Пушкин… — выдохнула она с облегчением.              Александр Сергеевич словно почувствовал её взгляд — обернулся. Посмотрел на неё с любопытством.        — Вы что-то хотели, сударыня? — спросил он, чуть улыбнувшись в знак вежливости.              Вера замерла. Сердце колотилось. Она сделала шаг вперёд.        — Я… я не смею беспокоить, Александр Сергеевич. — начала она. — Но есть один мальчик. Он пишет стихи. Очень талантливо. Он… он был бы счастлив получить от вас хоть строчку. — Мальчик? Как звать?        — Мишель… Михаил Лермонтов.              Пушкин кивнул, взял у неё книгу, которую Вера даже не заметила, как достала из сумки, и быстро написал: «Михаилу Лермонтову — с надеждой, что его муза будет так же верна ему, как моя — мне. А. Пушкин. 1829»              После чего протянул книгу обратно.        — Передайте ему: пусть пишет. Пусть не боится. И пусть знает — настоящая поэзия не умирает.       Вера поклонилась, много раз благодарила его, желала ему всего лучшего, а после побежала прочь, прижимая книгу к груди. А когда отошла на безопасное расстояние, то вновь запела, но теперь уже громче, смелее: «Город поёт со мной в унисон…»              Потому что город и правда пел. Вместе с ней. Для неё. Для Мишеля.              В день рождения Мишеля Вера решила подарить ему книгу с автографом, когда они будут наедине, ведь это было для неё столь священно, будто она будет дарить ему само Солнце, что достала с неба. Или звезду — без разницы.              Весь праздник Мишель не сводил глаз с Веры и ждал — когда она подойдёт к нему и что-нибудь подарит. Хотя, если и быть честным самим с собой, то она и была для него самым лучшим подарком, что у него есть… Но он отмахнул эту мысль, ведь Вера — та, кто присматривает за ним и в любой момент бабушка может сделать так, что она выйдет замуж за кого-то. От этой мысли внутри становилось неприятно, будто отрезали конечность или даже просто палец…              И вот — гости разошлись, а слуги уже убирались в доме, пока Мишель сидел с своей комнате и смотрел в окно, будто уже и не ожидая подарка от Веры. Пока не послышался тихий стук в дверь. Он замер, а после подошёл и чуть приоткрыл — перед ним стояла Вера. Её руки были спрятаны за спиной.        — Вера? — удивился он.        — Да, я. А что, только тебе можно в мою комнату заходить? — спросила она, чуть улыбаясь. — Может, впустишь ненадолго?        — Конечно. — и Вера вошла, почти сразу повернувшись к нему лицом. Он закрыл дверь.        — Кх-м! Поздравляю нашего юного Мишеля — тебе уже… Пятнадцать лет! А это, надо сказать, довольно важный возраст, а потому в этот день, я подарю тебе кое-что особенное. — протянула книгу, завёрнутую в симпатичную бумагу и завязанную плетенной веревкой. Мишель забрал, сел на кровать и стал открывать.              И увидел — это был сборник произведений Пушкина. Он хотел было спросить — что в нем особенного, но когда открыл, то замер. Прочёл надпись.              Перечитал — первый, второй, третий раз… Посмотрел на неё.        — Вера… ты… ты где это взяла? — сипло спросил Мишель, внутри которого всё буквально расцвело, как Москва весной.        — Он сам подписал. Для тебя. — ответила Вера, довольно улыбнувшись.              И Мишель понял: эта книга будет с ним всегда. Он будет возить её с собой куда угодно! Он будет перечитывать эти строки в минуты отчаяния…              Он отложил книгу и крепко обнял Веру, начиная шептать благодарности. Девушка улыбнулась и стала хлопать по спине, причитая…