Из леса в лес

      Утро в доме на Молчановке выдалось на удивление солнечным. Все бегали и суетились — готовились к большой конной прогулке. Вера помогала на кухне, перебирала недавно купленные ягоды для варенья, когда услышала голоса в соседней комнате.        — ...и скажите кухарке, чтобы начинка была особенная, — мурлыкала юная госпожа Сушкова, которую Вера заметила не так давно. — Опилки. Мелкие, чтобы не заметил сразу.        — Ой, Катрин, это жестоко! — звонко засмеялась её подруга, имени которой Вера уже забыть успела, да и неинтересно ей было.        — Жестоко? Этот мальчишка слишком много о себе думает. Пишет стихи, строит из себя гения. Пусть докажет, что он хоть что-то понимает в еде. Если съест и не заметит — значит, никакой он не поэт, а просто позёр.              Вера замерла. Руки, что с лёгкостью и аккуратностью перебирали ягоды, сжались в кулаки, от чего несколько ягодок были смяты и превращены в смесь мякоти и кошурки.        — А если заметит? — спросила подруга.        — Не заметит, — уверенно ответила Сушкова. — Он голодный, а после прогулки съест всё подряд. Мы посмеёмся — и дело с концом.              Голоса удалились. Вера сидела, глядя в одну точку, пока сок ягод стекал в корзину и едва не запачкал её белоснежный фартук.        — Не заметит... Ах ты...надменная...Как помягче то...во, индюшка! — шепотом сказала она, а после выдохнула, взяла себя в руки и подошла к кухарке. — Марья Ивановна, а давайте я помогу с пирожками? У меня руки лёгкие, да и тесто люблю.              Кухарка, занятая другими делами, только махнула рукой, сказав с облегчением в голосе:        — Помоги, милая. Вон тесто готово, начинка в миске. Только быстро, через час подавать.              Вера кивнула и приступила к работе. Она сделала всё молниеносно: пока кухарка отвернулась, Вера быстренько собрала миску с опилочной начинкой и заменила её на свою — заранее припасённую, с капустой и яйцом, которую приготовила ночью, словно предчувствуя беду. Неужели «Селя» подсказал?              «Я всегда делаю запас, — в мыслях сказала себе Вера. — На всякий случай. И этот случай настал.»              Вскоре пирожки отправились в печь.              Вера видела из окна, как компания юных мальчиков и девочек уезжала. Лермонтов сидел на лошади легко, свободно. На сколько Вера помнила - он всегда хорошо держался в седле. Сушкова рядом с ним что-то щебетала, строила глазки, а он смотрел на неё с обожанием. Он выглядел как глупый, влюблённый мальчишка, кем он в принципе и являлся сейчас. И Вера ему это прощала, ведь его жизнь не должна крутиться только вокруг неё самой.        — Эх, Мишель, — вздохнула девушка, провожая его взглядом. — Если бы ты знал...              Она вернулась в дом и продолжила свои дела, однако сердце неприятно колотилось — получится ли смолчать о плане Сушковой относительно него? Хоть бы вышло смолчать - и, может однажды, она ему расскажет правду или он сам это увидит. Но, так как Мишель умный ребенок, то он и сам обо всем догадается...              Прогулка длилась несколько часов. Молодые люди и девушки вернулись уставшие, голодные, но такие весёлые. Слуги накрывали стол во дворе, в небольшой белокаменной беседке. Вера подала пирожки.              А когда выполнила то, что должна была, то скрылась за одним из толстых деревьев и оттуда следила за всем и старалась быть незаметной.              Сушкова с предвкушением наблюдала, как Лермонтов берёт пирожок. Как откусывает. Как жуёт... И вдруг — он замер.        — Мишель, что-то не так? — с приторной улыбкой спросила она.              Он прожевал, проглотил и удивлённо посмотрел на пирожок.        — Странно... — сказал Мишель. — Очень вкусно. Прямо мои любимые. С капустой и яйцом.              Сушкова аж побледнела, а после переглянулась с подругой.        — Там должна быть... — начала было она, но сразу осеклась.        — Что должно быть? — не понял Лермонтов, беря второй пирожок. — Очень вкусно, правда. Кто пёк? Надо поблагодарить.              Слуги молчали, а Вера стояла за стволом и довольно улыбалась, мысленно благодаря «Селю» за то, что смог спасти Мишеля от такого позора.              После ужина Лермонтов зашёл в свою комнату. Вера уже была там — поправляла его постель.        — Вера, — сказал он, — это ты сегодня пирожки пекла?        — Я, — не стала отпираться она, — а что?        — Странно... Сушкова призналась, что там должны были быть опилки и что это такая шутка была. А я ел и не понимал — какие ещё опилки? Там же капуста с яйцом!              Вера молча продолжала поправлять подушку.        — Вера, — он подошёл ближе. — Неужели это ты подменила?        — Я ничего не знаю, — спокойно ответила она. — Я просто пекла пирожки. Как вы любите.              Он смотрел на неё. Долго. Пристально. Потом шагнул и обнял — крепко, по-настоящему.        — Ты всегда меня спасаешь, — сказал он глухо. — Всегда. Даже когда я не прошу. Даже когда я этого не заслуживаю.        — Ты заслуживаешь, — ответила она тихо. — Просто сам этого не знаешь.        — Откуда ты знаешь, что я люблю пирожки с капустой?        — Я всё про тебя знаю, Мишель. — она потрепала его по голове, улыбнувшись.        — И про то, что я дурак?        — И про это тоже. — И про то, что я влюблён в...Сушкову?        — И про это. — она чуть отстранилась. — Только знаешь, Мишель... настоящая любовь не смеётся над тобой. Не унижает. Не травит опилками. Настоящая любовь — это когда тебя кормят тем, что ты любишь. Даже если ты этого не просил.        — Вера...        — Тсс, — она приложила палец к губам. — Ничего не говори. Просто знай: я рядом. Всегда.              И вышла. А он остался стоять посреди комнаты и впервые за долгое время чувствовал себя не униженным, а...спасённым.       

      ***

             С момента случая с Сушковой прошло несколько дней. Елизавета Алексеевна решила устроить чаепитие - просто так, да и настроение у неё было хорошее. И в гости ждала своих знакомых.              Слуги стали выставлять на стол самые разные блюда: пироги, кулебяки, расстегаи, да сладкие булочки. Вера же поставила скромную корзинку, прикрытую рушником.              Лермонтов крутится рядом — он всегда крутится рядом с Верой, будто маленький, но сейчас уже нет, утёнок, что увидел незнакомца и подумал, что она - его мама.        — А это что? — спросил он, заглядывая в корзинку.        — Это... это из моей деревни, — ответила Вера, немного сжав фартук от волнения. — Перепечи называются.              Он взял одну и стал разглядывать — маленькая корзиночка из теста, внутри было что-то аппетитное.        — С чем?        — С грибами. И с лучком.              Он откусил и замер. Немного прожевал, а после - закатил глаза, чуть улыбаясь        — Вера... — сказал он с набитым ртом. — Это... это что такое?        — Перепечи, — повторяет она, улыбаясь.        — Это самое вкусное, что я ел в жизни!        — А как же пирожки с капустой? Они теперь сошли с пъедестала, да?        — Это другое. Это... это... — он не может подобрать слов. — Это как будто дом. Но другой дом! Дом, которого у меня никогда не было, но который я вдруг нашёл.              Вера смотрит на него, и у неё внутри всё переворачивается.        — Ешь. Я ещё испеку.              Он съедает сразу три, потом прячет ещё парочку в карман, будто про запас, подходит к бабушке и говорит:        — Бабушка, Вера — гений. Она должна печь перепечи всегда.              Бабушка посмотрела на Веру с новым интересом.        — Перепечи, говоришь? Надобно будет рецепт записать...              Вера стоит красная, но такая счастливая. Потому что её блюдо оценили. И не просто оценили — им покорили сердце самого капризного едока в усадьбе.       

      ***

             За окном шел осенний тихий дождь, постукивая порой по стеклу, будто музыкант. Был слышен мерный стук иглы и потрескивание небольшой печки в комнате Веры. Она сидела в кресле, закутавшись в тёплую, связанную ей же недавно, шинель и вышивала новый платок - Елизавета Алексеевна попросила. А у ног Веры сидел Мишель.        — Вера, — вдруг начал он в подол её платья. — А почему ты со мной?        — В каком смысле? — она не прекратила вышивание, но краем глаза всё равно посмотрела на его макушку.        — Ну... Ты могла бы... ну, быть с кем-то другим. С кем-то получше. Пок… покрасивее.              Игла застыла в руке Веры, после чего она воткнула иглу и свободную руку положила на его голову.        — Мишель, ты о чём? И с чего вдруг такие мысли?        — О том, — голос его был глухой, спрятанный в складках юбки. — Меня в школе дразнят. Говорят, что я маленький, что ноги кривые, что голова большая . Что я... некрасивый.              Вера молчит, а он продолжает:        — Я сам в зеркало смотрю — и вижу. Лицо смуглое, скуластое, нос вздёрнутый... Товарищи говорят — «взгляд злой, как щели, полные злости» . А ты... ты сидишь здесь, рядом. Почему?              Она выдохнула и отложила вышивание, взяла его лицо в ладони, заставляет тем самым поднять голову.        — Мишель, посмотри на меня.              Он поднял глаза и в них была боль и неуверенность, которых Вера никогда не видела.        — Ты знаешь, что я вижу? — она начала гладить его по щеке. — Я вижу человека, который пишет стихи, от которых плачут. Который умеет любить так, как никто другой. Который для меня — самый красивый на свете.        — Ты врёшь, — прошептал он, — чтобы меня утешить.        — Нет. Я говорю правду. Знаешь, что говорили женщины, которые тебя знали? Что, когда узнавали тебя ближе, переставали замечать эту твою «некрасивость» . Потому что видели другое.        — Что?        — Твои глаза. Твой голос. Твою душу. — она провела большим пальцем по его брови. — Один художник сказал, что только Брюллов мог бы написать твой портрет, потому что он писал не лица, а взгляды . Твой взгляд... он стоит всех правильных носов на свете.              Он смотрит на неё. В глазах — слёзы, которые он не позволяет себе пролить.        — Ты правда так думаешь?        — Правда, — она улыбнулась. — И знаешь, что ещё? Ты сам писал: «Лишь в человеке встретиться могло священное с порочным» . В тебе есть и то, и другое. И это делает тебя — тобой.        — А ты... ты принимаешь меня таким?        — Я принимаю тебя любым, — она притянула его к себе. — Потому что ты — мой Мишель. Самый красивый для меня. И точка.              Он прижался к ней, пряча лицо у неё на груди.        — Спасибо, — прошептал он. — Ты даже не представляешь, как мне это было нужно.        — Представляю, — она с нежностью гладит его по голове. — Поэтому я здесь.              «И наверное поэтому Селя меня сюда позвал.» - закончила она в голове, но ему об этом, пожалуй, знать не стоит.       

      ***

             Елизавета Алексеевна искала внука по всему дому. Уже вечер наступил и пора бы идти ужинать, а Мишеля всё нет и нет. И потому она пошла искать: его не было ни в библиотеке, ни в его комнате, ни во дворе, что стало для неё почти пугающим волнением - а вдруг сбежал? Вновь, как делал это обычно. Но тут она вспомнила про Веру, а потому - пошла к ней.              Она подошла к каморке Веры. Свет горел. Дверь была приоткрыта. Чуть приоткрыв, она замерла от увиденного.       Вера сидела на стуле, откинув голову на спинку, — было похоже, что она уже спала. Руки её, уставшие от дневной работы, безвольно лежали на подлокотниках. А на коленях, свернувшись калачиком, как когда-то в в детстве, спал Мишель. Его голова покоилась у неё на ногах, волосы растрепались, а лицо было непривычно спокойным, ведь обычно он хмурился или кривил всякие рожицы.              Они спали вдвоём. Уставшие, но было видно, что самые счастливые люди на свете.              Елизавета Алексеевна смотрела на них долго. В груди что-то невольно сжалось.        — Господи, — прошептала она. — Да он же... он её любит! И она его, похоже, тоже... Как же это... как же это возможно?              Она знала только единственный ответ: «это невозможно». Дворянин и крестьянка. Барин и служанка. Да ни ей, ни им свет этого не простит. Честь не позволит, а род - опозорится.              Но...как же это было красиво. Как же это было правильно, будто мазки на рисунке картины, что показывали красоту природы.              Елизавета Алексеевна тихонько прикрыла дверь, чтобы не разбудить их, и пошла обратно к столу.              На кухне она села, обхватила голову руками и стала думу думать.        — Если бы не... если бы не это проклятое сословие... — прошептала она, вздохнув. — Я бы сама их благословила. Такую любовь редко встретишь.              Утром следующего дня она ничего не сказала. Никому. Просто решила чуть мягче с Верой обращаться. Стала теплее и внимательнее, чтобы однажды заметить изменения в её почти взрослом Мишеле по отношению к ней.              Она не могла изменить закон, но она могла хотя бы не мешать их тихому и тайному счастью.       

      ***

             В тот декабрьский вечер Михаил пришёл к ней сам. Не позвал, не попросил, а просто вошёл, как делал это почти всегда, и сел на пол у её ног, положив голову на колени.              Вера, оторвавшись от вышивания, опустила руку, чтобы погладить его по голове, как делала тысячи раз до этого. Но от чего-то сейчас - она вдруг замерла.              Его волосы. Они были уже не те — не детские, мягкие, пушистые. Другие. Стали гуще, жёстче, да и сам он...тоже.              Когда она посмотрела на него, то увидела перед собой уже не того робкого, но колкого мальчика. Перед ней был юноша с широкими плечами, разворотом спины, линией шеи — всё это было уже далеко не детским.        — Вера, — сказал он, не поднимая головы. — Мне сегодня опять снилась мама. Ты знаешь, что я почти не помню её лица?              Она не ответила. Смотрела на его затылок, на тёмные волосы, на руки, которые лежали на её коленях, и вдруг поняла: эти руки — уже не те, что когда-то тянулись к ней за защитой. Они могли сжать кулаки. Могли держать пистолет. Могли обнимать по-другому. По-особенному.        — Вера? — он поднял голову и посмотрел на неё снизу вверх.              Их глаза встретились.              И в этот момент она увидела. Увидела не мальчика, которого выхаживала, не ребёнка, которому рассказывала сказки. Увидела мужчину. С тёмными глазами, в которых горело что-то новое, что-то, чего раньше не было. Или же она просто этого не замечала? А может и вовсе - просто не видела?        — Что? — спросил он, заметив её взгляд.        — Ничего, — быстро ответила Вера, отводя глаза. — Просто... ты изменился.        — Я всегда меняюсь, — усмехнулся. — Это называется «расту».        — Да... Растёшь...              Он положил голову обратно на колени и закрыл глаза. А она сидела, не смея пошевелиться или даже лишний раз вздохнуть, и чувствовала, как внутри что-то переворачивается, а может даже и рушится на корню.              «Когда это случилось? — подумала Вера, смотря в окно, за которым вальсировал снег. — Когда он перестал быть просто ребёнком? И почему я только сейчас это заметила?»              Она снова посмотрела на него. Спящий или просто притворяющийся спящим - не важно — он казался таким же, как всегда. Но что-то изменилось. И это что-то - было внутри неё.        — Вера, — прошептал он.        — М?        — Не уходи.        — Не уйду, — ответила она, но в голосе её вдруг появилась хрипотца, которой раньше не было.              И впервые за все эти годы она не просто гладила его по голове — она касалась его. И чувствовала, как от этого касания у самой перехватывает дыхание. Она прижала руку к груди и положила на сердце - оно билось быстро-быстро. Обычно такое было, когда она читала романы и наступал момент - персонажи поняли чувства друг к другу. Вера едва мотнула головой - нет, она не может и в мыслях о таком думать! Так нельзя! Он - господин, а она его...              А кто она теперь? Няня - уже не подходит, да и гувернанткой вряд ли себя назовёт. Тогда - кто она?