Trust in me
I will rise
Through the fire, in the sky
Set me free
Ancient lies
Is this peace divine?
The light will cast me aside
***
Просыпаться первого сентября само по себе было сомнительным удовольствием, а делать это с ощущением, будто в черепную коробку залили раскалённый свинец, — сущим адом. Павел разлепил веки, и комната тут же предательски качнулась. Чему тут радоваться? Наступлению одиннадцатого класса? Перспективе угробить год на зубрёжку тестов и размышления о светлом будущем? Паша никогда не числился в списках активистов и не страдал избытком прилежания. Ум у него был острый, цепкий, но демонстрировать его Вершинин не считал нужным: парня больше интересовали тусовки. Вот и вчерашний вечер с Лёхой стал тому подтверждением — результат «культурного отдыха» сейчас отзывался глухими ударами в висках и тошнотой, которая мучила его добрую половину ночи.
— Лёха, Лёха… — прохрипел Паша, нашаривая на тумбочке спасительную бутылку воды. Вода показалась божественным нектаром. Осушив бутылку залпом, он с облегчением выдохнул и потянулся за телефоном. На экране высветилось 08:05.
— Твою мать! — ругательство сорвалось с губ само собой. Линейка в девять. Паша пулей вылетел из кровати, едва не запутавшись в простынях. Ледяной душ немного привёл в чувство, но не избавил от общего состояния. Наспех вытащенная из шкафа рубашка выглядела так, словно её жевала корова, а потом по ней проехался каток. Паша чертыхнулся, включая утюг. Ткань поддавалась неохотно, оставаясь больше похожей на половую тряпку, чем на одежду будущего выпускника, но после пары минут судорожных движений стало хотя бы терпимо.
Единственным светлым пятном в этом утре было отсутствие родителей. Они уехали на несколько месяцев. Снова. Да и хрен с ними. Главное — чтобы батя не набрал по видеосвязи, ибо как раз внезапно решил заняться его воспитанием после «подвигов» в прошлом году. Но про это Вершинин подумает позже. Натянув рубашку и даже не взглянув в зеркало, чтобы не пугаться собственного бледного вида, Паша схватил рюкзак и вылетел за дверь.
Он летел по лестнице, перепрыгивая через две ступеньки. Павел выскочил из подъезда, и сентябрьское солнце тут же безжалостно ударило по глазам, заставляя виски отозваться новой порцией пульсирующей боли. Он рванул дворами, срезая путь через детские площадки и узкие проходы между гаражами. Кроссовки глухо вбивались в асфальт, и каждый шаг эхом отдавался в затылке.
Наконец Паша выскочил на проезжую часть, даже не глядя по сторонам. Мысль о том, что он может опоздать, вытеснила инстинкт самосохранения. Отца драконить было нельзя.
Резкий визг тормозов ударил по ушам так, что похмелье отозвалось новой вспышкой боли. Огромный чёрный джип замер буквально в десяти сантиметрах от коленей Вершинина. Паша зажмурился, вжав голову в плечи и ожидая удара, но вместо него услышал только тяжёлый хлопок автомобильной двери.
— Парень, ты куда так несёшься? — голос был низким, сухим и вибрировал от плохо скрываемого раздражения.
Вершинин открыл один глаз, затем другой. Перед ним стоял мужчина, который выглядел как само воплощение контроля и дисциплины: безупречно выглаженные брюки, идеально белая рубашка, натёртые до блеска туфли. Дорого, властно и пугающе. У него были серые глаза, смотрящие с каким-то колючим прищуром, и стрижка с высокими залысинами, открывающими волевой лоб. Костенко замер, когда увидел, кого чуть не сбил, и на мгновение забыл, как дышать. Вершинин. Забавно. Внутри всё скрутило от дикой, парадоксальной смеси узнавания и ненависти. Он помнил тот день у роддома, когда Вершинины-старшие выносили этот крохотный свёрток. Сергей оберегал его, следил, чтобы мальчишку не прибили в подворотнях, чтобы он вырос именно тем, кто приведёт его к прибору.
Тринадцать лет назад.
Пыльный столичный дворик, залитый таким же беспощадным солнцем. Пашке тогда было четыре. Неугомонный, вечно в ссадинах на коленках. Костенко, прислонившись к кирпичной стене дома, привычно выкуривал вторую за час сигарету, наблюдая за тем, как Вершинин-старший, увлечённый разговором по телефону, вальяжно прохаживался в десяти метрах от песочницы.
Мелкий Паша был катастрофически, до ужаса, доверчивым. Будто мир состоял из потенциальных друзей. Костенко поморщился, когда увидел, как мальчишка, бросив лопатку, направился к какому-то облезлому типу в серой куртке, ошивавшемуся у края площадки. Сначала Сергей лишь лениво затянулся. Мало ли? Вмешиваться без нужды он не любил. Но когда мужик что-то шепнул ребёнку и, взяв его за крохотную ладонь, уверенно повёл в сторону гаражей, внутри у Костенко что-то щёлкнуло.
Чёрт.
Сергей резко впечатал окурок в стену и в несколько широких шагов преодолел расстояние до них.
— Мужик, ты чё, совсем охренел? — грубо прозвучал голос Сергея.
Тот дёрнулся, выпуская руку Паши. Маленький Вершинин захлопал ресницами, переводя взгляд с незнакомца на Костенко, в то время как «подозрительный дядя» уже бледнел, принимая сурового мужчину в кожанке за разъярённого отца.
— Я... я просто... — пролепетал он.
— А ну пошёл вон отсюда. Быстро, — процедил Костенко так, что у мужика подогнулись колени. Тот не заставил себя ждать — рванул в сторону проспекта, только пятки засверкали.
Маленький Паша продолжал стоять на месте, совершенно не испугавшись стального голоса и хмурого взгляда незнакомца. Напротив, он смотрел на Костенко с любопытством. Странно. Обычно, если дети видели Сергея, то почему-то боялись на подсознательном уровне, а этот стоит, смотрит и даже улыбается.
Сергей присел на корточки, чтобы оказаться на одном уровне с мальчишкой.
— Тебя родители не учили, что нельзя разговаривать с незнакомцами? — жёстко спросил он, глядя прямо в эти невыносимо зелёные, чистые глаза. — А тем более уходить с ними?
Паша на мгновение задумался, смешно сморщив нос, а потом честно ответил:
— Дяденька сказал, что у него там котята в коробке мёрзнут, — звонко сообщил ребёнок, как будто это всё объясняло. — Я хотел покормить. У меня печенька есть.
Сергей с силой выдохнул через нос. Из всей пятёрки именно Вершинин стал самой большой головной болью: абсолютное отсутствие инстинкта самосохранения и эта невыносимая, граничащая с идиотизмом детская открытость. Костенко уже открыл рот, чтобы резко ответить, но Паша его опередил. Мальчишка, не обращая внимания на тяжёлую ауру собеседника, принялся сосредоточенно возиться со своим комбинезоном. Его маленькие пальчики неловко занырнули в глубокий накладной карман. Послышался сухой шорох, и после пары секунд активных поисков Паша с победным видом извлёк на свет божий слегка раскрошенное овсяное печенье. Он протянул его на раскрытой ладошке, на которой ещё виднелись следы песочной пыли, и искренне, во все глаза, посмотрел на мужчину.
— А ты хочешь печеньку? — невинно спросил он. — Она вкусная.
— Нет. Не хочу, — отрезал Сергей.
Голос прозвучал неоправданно резко, почти грубо. Паша лишь беззаботно пожал плечами, ни капли не обидевшись на холодный тон. Он привык, что взрослые бывают странными и серьёзными. С тем же сосредоточенным видом он засунул печеньку обратно в недра кармана.
— А что ты хочешь? — искренне поинтересовался он, глядя на Сергея снизу вверх.
Костенко на мгновение замер. Что он хочет? Это очевидно: чтобы Припять не стала зоной отчуждения. Предотвратить аварию. Чтобы СССР тогда не распался. Не встретить Пашу в 1986-м. Не сидеть в тюрьме как предатель Родины.
— Чтобы ты вырос живым и здоровым. Этого будет достаточно.
Паша удивлённо моргнул, явно не ожидая такого странного ответа. Он хотел было спросить что-то ещё, но Костенко резко развернулся и быстрым шагом направился к своему автомобилю.
— Стой! А ты ещё придёшь? — крикнул ему вслед Паша, сделав пару шагов по направлению к нему.
Сергей не обернулся. Костенко дождался в зеркале заднего вида, пока к мальчишке подбежит отец, и только тогда нажал на газ.
Но судьба решила не просто посмеяться — она плюнула Сергею в лицо. Когда стало известно, что прибора больше не существует, что точка невозврата пройдена и прошлое замуровано под слоями времени навсегда, Костенко едва не сошёл с ума. Весь его многолетний план, вся его выжженная жизнь превратились в прах. Снова. Судьба будто издевательски намекала: Смирись, Костенко, ты проиграл. Но Сергей не умел проигрывать. Если он не мог спасти свою жизнь в прошлом, он решил уничтожить жизнь того, из-за кого всё началось. План созрел быстро и был достаточно прост: внедриться в ближайшее окружение, привязать его к себе мёртвой хваткой, а потом… потом растоптать его, как никчёмную букашку. Стереть личность, довести до психологического дна, чтобы Вершинин сам умолял о конце.
Костенко вспомнил, как недавно к нему заходила Виктория. Вика была его младшей сестрой, и их сходство порой пугало окружающих: те же стальные серые глаза, смотрящие прямо и с вызовом, тот же волевой подбородок и чёткая линия скул. Длинные тёмно-русые волосы рассыпались по плечам, а чуть вздёрнутый нос и иронично изогнутые тонкие губы делали её похожей на лису — умную, хитрую и опасную. Она была чуть ниже брата, но благодаря безупречной осанке и высоким каблукам казалась почти вровень с ним.
Пожалуй, сестра была единственным человеком, который никогда бы не подумал, что Костенко выжил из ума. Ибо Сергей уже и сам начал сомневаться в наличии у себя признаков адекватности. Хотя о какой нормальности может идти речь, если свет клином сошёлся на этом пацане?
Виктории это чертовски не нравилось. Она желала Серёже только добра и не хотела, чтобы тяжёлое прошлое мешало его настоящему и будущему. Каждый раз, заходя к нему, Вика видела одну и ту же картину.
Виктория вошла в его кабинет без стука, как делала всегда.
— Чем занимаешься? Опять работа? — звонко спросила она, подходя к столу.
Сергей среагировал мгновенно. Он захлопнул ноутбук так резко, что звук удара эхом разнёсся по комнате. Вика тут же остановилась, и её ироничная улыбка медленно сползла с лица. Она была единственным человеком, кому он доверил тайну прибора, единственной, кто поверил в его рассказы. Но то, во что превратилась его жизнь сейчас, пугало её.
— Серёж… — она вздохнула, присаживаясь на край стола. — Опять этот пацан? Ты сколько раз мне обещал оставить его в покое и начать жить своей жизнью? Прошлого не вернуть, ты сам это знаешь. Прибора больше нет.
— Я не могу просто забыть, Вика, — глухо отозвался Сергей, не глядя на сестру. — Он должен заплатить.
— Он — всего лишь ребёнок, который ничего не совершил в этой временной линии! — Вика подалась вперёд, пытаясь заглянуть ему в глаза. — Ты помешан на нём. Твой план мести выжирает тебя изнутри. Посмотри на себя: во что ты превратился?
— Ты меня не понимаешь, Вика, — Сергей наконец поднял на неё взгляд, и в глубине его зрачков полыхнуло что-то пугающе холодное, почти неживое. — У него всё впереди, а у меня…
Виктория не дала ему продолжить.
— Ты ему всё равно ничего не сделаешь, — вдруг тихо, но твёрдо произнесла она.
Сергей замер, и в комнате воцарилась такая тишина, что было слышно, как тикают часы на стене.
— Что ты сказала? — его голос опустился до опасного шёпота.
Внутри у Сергея всё полыхнуло. Эта спокойная, непоколебимая уверенность сестры вывела его из себя мгновенно. Побывала бы она в его ситуации. Посмотрела бы она на «безобидного ребёнка», если бы из-за него её жизнь превратилась в пепел. Легко рассуждать о жалости, когда твоё будущее не было украдено прямо у тебя из-под носа.
— Ты. Ему. Ничего. Не сделаешь, — повторила Вика, и это прозвучало как сухая констатация факта. — Ты можешь сколько угодно рисовать схемы его уничтожения, можешь устроиться в его школу, можешь даже довести его до слёз. Но сломать его так, как ты хочешь… у тебя не поднимется рука. Потому что ты за эти семнадцать лет привык его беречь больше, чем себя. Ты сам не заметил, Серёжа, как твоя ненависть превратилась в одержимость.
Костенко тогда лишь скрипнул зубами, будучи уверенным, что сестра ошибается.
Но как же скоро он поймёт, что она была чертовски права.
— А ты куда несёшься? — с такой же вызывающей интонацией выплюнул Паша.
Он быстро окинул незнакомца ответным взглядом, задержавшись на его лице чуть дольше, чем следовало бы из вежливости. Кажется, где-то он его видел, или что-то в этом человеке явно заинтересовало, но Паша не собирался себе в этом признаваться. Не дожидаясь ответа, Павел поправил рюкзак на плече и, хромая на одну ногу после резкого прыжка, пошёл в сторону школы. Костенко ещё несколько секунд неподвижно смотрел вслед этой удаляющейся светлой макушке, пока не увидел на сером асфальте, прямо там, где стоял парень, блеснувшую связку ключей. Сергей поднял ключи. Металл ещё хранил тепло чужих рук. Костенко обернулся в ту сторону, куда потопал парень, но тот уже давно скрылся за поворотом. Не догонит. Ну и чёрт с ним. Резкий, надрывный звук клаксона сзади заставил Сергея вернуться в реальность. Водители в пробке начали нервничать, требуя освободить проезд.
— Ну и хамло, — негромко пробормотал Сергей, возвращаясь в салон.
Костенко бросил ключи на соседнее сиденье и до упора выкрутил руль, вклиниваясь в поток машин. В голове набатом стучала брошенная пацаном фраза. Хам. Наглец. Неуправляемый малый. А чего он ещё ожидал? Сергей знал этого нахала вдоль и поперёк. Он знал, что каждая выходка Паши в школе, каждый сорванный урок или дерзкая реплика — это просто отчаянный способ привлечь внимание тех, кому до него не было никакого дела.
Костенко помнил записи с прослушки, которые заставляли даже его почему-то кривиться от неприятного чувства. Он слышал, как Паша, срываясь на крик, бросал родителям в лицо:
— Да вам же наплевать! Вам похер, есть я или нет, лишь бы под ногами не путался!
А в ответ слышал только сухой, размеренный голос матери или раздражение отца. Они лишь качали головами и твердили одну и ту же заученную мантру:
— Мы зарабатываем деньги, Павел. Мы пашем, чтобы у тебя была хорошая жизнь, элитная школа и будущее. Что тебе ещё нужно?
Они покупали его лояльность шмотками и гаджетами, не замечая, как за фасадом «хорошей жизни» медленно догорает живой человек. И Костенко, запертый в своей роли невидимого наблюдателя, невольно становился единственным, кто действительно видел Пашу. Глубоко внутри, в самых тёмных и заброшенных уголках его чёрствой души, на мгновение шевельнулось что-то, отдалённо похожее на жалость. Было ли ему жаль этого брошенного при живых родителях пацана? Бред. Никакой жалости. Ему нужно было, чтобы Паша был именно таким — сломленным, злым на весь мир и жадным к любому проявлению внимания. Ведь именно таких людей легче всего привязывать к себе. А то, что эта привязанность станет для Вершинина петлёй, — лишь вопрос времени.
Паша, едва переводя дух, привалился к плечу Лёхи. Рубашка окончательно помялась, а взлохмаченные волосы делали его похожим на воробья, выжившего в грозу.
— О-о-о, Пашка! Девять ноль одна! — Лёха нарочито громко заржал, не выпуская из объятий Настю. — Опоздал, родной. Сейчас лично донесу директрисе, что Вершинин сорвал торжественное вхождение в учебный год, — и привет, интернат!
— Лёха, заткнись, а? — Паша вытер тыльной стороной ладони капли пота со лба. — Я из-за твоей водки палёной рыгал полвечера. Думал, до утра не дотяну, не то что до школы.
Настя звонко рассмеялась.
— Ну вы и алкаши, мальчики, — Настя насмешливо окинула Пашу взглядом. — Паш, ты выглядишь так, будто тебя переехал грузовик.
— Почти, — буркнул Паша, вспоминая визг тормозов и холодные глаза загадочного мужчины. — Только не грузовик, а танк с лысой башней.
Но этого бурчания его друзья уже не услышали, ибо в этот момент мимо них, сутулясь и поправляя очки на переносице, попытался незаметно прошмыгнуть Гоша. Вид у него был ещё более виноватый и затравленный, чем обычно.
— О-о-о! — Лёха тут же переключил внимание на новую жертву. — Вот и герой нашего вчерашнего вечера! Надрищев собственной персоной!
— Петрищев я, Лёш… — тихо и обречённо пробормотал Гоша, пытаясь слиться с толпой.
— Для нас ты сегодня — Надрищев! — Лёха хлопнул его по плечу так, что у того едва не слетели очки.
Ребята снова дружно заржали, и даже Паша не сдержал кривой усмешки. Но веселье длилось недолго. Голос директора из колонок внезапно оборвался, сменившись коротким и резким свистом микрофона. Директриса начала что-то вещать про «последний рывок» и «ответственность перед будущим», но её слова пролетали мимо ушей Паши, как назойливые мухи. Он лениво рассматривал трещину на асфальте, пока знакомое сочетание букв не заставило его вскинуть голову.
— …и отдельно хочу поздравить наш выпускной 11-й «А», — голос директрисы стал торжественнее. — Ребята, в этом году у вас новый классный руководитель и по совместительству учитель информатики, так как ваша учительница биологии, к сожалению или к счастью, ушла в декретный отпуск. Прошу любить и жаловать — Сергей Александрович Костенко.
По толпе пролетел гул аплодисментов. Паша почувствовал, как внутри всё обрывается, а по спине пробегает тот самый обещанный холодок. Он медленно перевёл взгляд на мужчину, который стоял на крыльце, скрестив руки на груди. Костенко больше не улыбался. Он смотрел прямо на Вершинина. Паша стоял неподвижно, кожей ощущая, как веселье одноклассников превращается в фоновый шум. Взгляд Костенко был тяжёлым, давящим, но Вершинин не был бы собой, если бы отвёл глаза. Он выпрямился, упрямо вскинул подбородок и выдержал этот взгляд, не позволив себе даже моргнуть. Костенко едва заметно приподнял уголок губ в скупой, почти неуловимой ухмылке. Эта детская попытка поиграть в «кто кого переглядит» его только позабавила. Год точно обещает быть весёлым. Нагрубить новому классному руководителю и учителю информатики ещё до того, как он официально зашёл в класс, — такое только Вершинин может, умеет, практикует.
Коридор четвёртого этажа встретил их тишиной, которая казалась Паше зловещей. Лёха, Настя и Аня шли впереди, бурно обсуждая «нового информатика», который выглядел скорее как агент спецслужб. Он пока не был готов признаться друзьям, что уже успел познакомиться с Сергеем Александровичем при крайне… интересных обстоятельствах.
Когда 11-й «А» ввалился в кабинет, Костенко уже сидел за своим столом. Он выглядел так, будто всегда здесь находился: безупречная осанка, уверенность в каждом движении.
— Заходите и занимайте места, — произнёс Костенко, не повышая голоса.
Но в кабинете была такая тишина, что было слышно, как тикают настенные часы над доской. Костенко не спеша перелистывал какой-то список, даже не глядя на класс.
— Молодой человек, — негромко, но отчётливо произнёс Костенко, когда увидел знакомую фигуру.
Паша остановился на полпути к заветной задней парте. Он медленно обернулся, состроив максимально недоумённое выражение лица. Посмотрев сначала на Лёху, потом на Настю и Аню, он с шутливым непониманием обвёл взглядом остальных одноклассников, беззвучно артикулируя: «Это он мне?» Наконец Вершинин перевёл взгляд на учителя, приподняв одну бровь.
— Да, это я к тебе обращаюсь, — Костенко поднял голову, и его стальные глаза впились в Пашу. — Вижу, ты всё-таки нашёл дорогу до школы. С твоей скоростью передвижения я уже начал волноваться за целостность асфальта.
Одноклассники с полным недоумением переводили взгляды то на Вершинина, который стоял посреди кабинета со своими вечно взлохмаченными светлыми волосами, то на нового «классного». Лёха на задней парте вообще перестал жевать жвачку, во все глаза уставившись на Пашу.
Костенко медленно взял ручку, зависнув над журналом, и, не меняя ледяного выражения лица, спросил:
— Ваша фамилия и имя?
Паша, почувствовав, что на него смотрят все, решил не сдавать позиций «главного шутника». Он вызывающе усмехнулся и, глядя Костенко прямо в глаза, выдал:
— Вася. Вася Пупкин.
Класс тут же взорвался хохотом. Лёха заржал громче всех, хлопая ладонью по парте, а кто-то с задних рядов даже присвистнул. Паша на секунду почувствовал себя триумфатором, но торжество быстро сменилось странным липким чувством под взглядом учителя. Костенко даже не улыбнулся. Он продолжал смотреть на Пашу так, словно тот был не учеником, а досадной помехой. В этом молчании смех в классе начал быстро затухать, переходя в неловкое ёрзанье.
— Паша Вершинин это, — звонко и испуганно произнесла Женька, отличница в таких же очках, как у Гоши, сидевшая с ним на второй парте. Она бросила на Пашу взгляд, полный немой мольбы: «Заткнись, пока не поздно».
Костенко медленно кивнул, что-то черкнув в журнале.
— Вершинин, значит, — повторил он, и фамилия Паши из его уст прозвучала как приговор. — Что ж, Вася… вернее, Павел. Садись на первую парту. Прямо передо мной.
Паша картинно замер, сделав вид, что всерьёз обдумывает заманчивое предложение занять «VIP-ложу» прямо перед учительским столом. Он переступил с ноги на ногу, поправил лямку рюкзака и, глядя на Костенко с самой невинной и одновременно наглой миной, на которую только был способен, выдал:
— Сергей Анатольевич… — Паша специально выделил отчество, смакуя каждый ошибочный слог. Он отчётливо понимал, что делает. За такое осознанное хамство любой другой препод уже в ту же секунду выставил бы его за дверь. И Паша именно этого и добивался. — Знаете, после утренней пробежки мне сидеть вредно для кровообращения. Я лучше тогда постою, можно?
Паша нагло улыбнулся, ожидая немедленного взрыва. В классе кто-то судорожно вздохнул. Лёха, как обычно, с нескрываемым интересом наблюдал за перепалкой, Аня с Настей в полном ступоре переглядывались, а Женя за второй партой и вовсе зажмурилась, словно ожидая чего-то непоправимого. Костенко медленно, пугающе медленно отложил ручку. Паша замер в предвкушении. Он уже подготовил в голове пару ответных колкостей, чтобы окончательно добить ситуацию и выставить мужчину на посмешище перед всем классом.
Но Костенко не сорвался. Вместо этого он поднялся из-за стола. Плавно, без лишних движений. Он сократил расстояние между ними в два шага, остановившись почти вплотную. Паша, пользуясь своим преимуществом в росте, выпрямился во весь рост, расправил плечи и с торжествующей ухмылкой посмотрел на Костенко сверху вниз. Ему казалось, что эта разница в росте делает его хозяином положения.
Однако Костенко даже не шелохнулся. Он не кричал. Напротив, Сергей заговорил ещё тише. Давления в его взгляде было столько, что Вершинину на секунду стало не по себе.
— Во-первых, Вершинин, я Александрович. Запомни это, если хочешь доучиться до конца года. — Сергей Александрович произнёс это так спокойно, что у Паши поползли мурашки. — А во-вторых — сел. Живо.
Павел замер, глядя в эти стальные глаза, и в голове на секунду воцарилась непривычная пустота. Он почувствовал, что сейчас, именно в эту секунду, лимит прочности Сергея исчерпан, и если он сделает ещё один шаг, последствия будут необратимыми.
«Ладно, 1:0 в твою пользу, Александрович», — подумал Паша.
Он решил, что на сегодня представлений достаточно. Впереди целый год, и у него ещё будет вагон возможностей поиздеваться над мужчиной. Не то чтобы Паша сдался — он просто тактически отступил, хотя обычно стоял на своём до последнего, даже если пахло жареным.
Вершинин нехотя, со скрипом, отодвинул стул и наконец сел на первую парту, бросив рюкзак под ноги.
— Вот и молодец, — спокойно констатировал Костенко.
Сергей вернулся к своему столу, но не сел, а опёрся о него, окидывая класс внимательным, сканирующим взглядом. Напряжение в кабинете немного спало, но все всё равно сидели как на иголках.
— Итак, раз уж с именами некоторых «выдающихся» личностей мы уже разобрались, — Костенко на секунду задержал взгляд на макушке Паши, — я бы хотел познакомиться со всеми вами поближе.
Он открыл журнал, но смотреть в него не стал.
— Информатика — предмет специфический, и мне нужно понимать, с кем я буду иметь дело. По очереди: фамилия, имя, какие предметы собираетесь сдавать на ЕГЭ и чем занимаетесь в свободное время.
Костенко прошёлся вдоль первого ряда парт.
— Начнём с первой парты. Раз уж Павел у нас так стремился привлечь внимание, пусть пока отдохнёт и соберётся с мыслями. Женя, кажется? Давай с тебя.
Женя вздрогнула, поправила очки и начала что-то тихо говорить про литературу и курсы дизайна, а Паша в это время сидел, развалившись на стуле, и сверлил взглядом спину Костенко. Он уже прикидывал, что скажет, когда очередь дойдёт до него.
Очередь медленно, но верно приближалась к первой парте. Женя закончила свой тихий рассказ про дизайн, а Саня, качок с задних рядов, что-то бодро промямлил про «физкультуру и жизнь в моменте», вызвав у Костенко едва заметную скептическую складку на лбу.
Паша сидел, закинув ногу на ногу и качая кроссовком.
Ну уж нет. Он ни за что не признается, что уже два года спит и видит себя в топовом техническом вузе. «Пусть будет сюрпризом, когда он увидит мои баллы в конце года», — злорадно подумал Паша.
Костенко наконец остановился прямо напротив него.
— Ну, Павел? Твой выход, — произнёс Сергей Александрович, сложив руки на груди. Весь класс замер в ожидании. — Чем порадуешь?
Паша выдержал театральную паузу, поправил воротник своей несчастной рубашки и, глядя на Сергея с видом крайне востребованного эксперта, выдал:
— Ну… я Паша, это мы уже выяснили методом тыка. Сдавать я планирую бутылки. Говорят, бизнес прибыльный, а главное — никакой бюрократии, — начал он, картинно разводя руками.
По классу поползли смешки. Лёха одобрительно хмыкнул, а Паша, поймав кураж, продолжил:
— А в будущем… — парень нагло прищурился, — вижу себя профессиональным каскадёром.
Костенко уловил намёк и выслушал этот поток красноречия с абсолютно непроницаемым лицом. Он даже не шелохнулся, только пальцы, лежащие на краю парты, чуть сильнее сжали дерево.
— Знаешь, в чём проблема каскадёров, Павел? Они часто забывают, что в реальной жизни нет второго дубля. И если ты решишь, что можешь превратить мои уроки в своё личное стендап-шоу, то финальные титры для тебя наступят гораздо раньше выпускного.
Костенко выпрямился и холодным взглядом обвёл класс.
— Все свободны. Готовьтесь к следующему уроку. А наш каскадёр останется здесь. Поможешь мне, Вершинин.
Паша уже открыл рот, чтобы выдать что-то в духе: «Вообще-то, обязанности выполняет староста, а Женя очень любит помогать учителям», — но фраза так и застряла в горле. В следующую секунду он услышал только топот десятка ног и хлопок двери. Одноклассники испарились с такой скоростью, будто в кабинете только что объявили об угрозе химической атаки. Даже верный Лёха, бросив на друга взгляд, полный сочувствия и немого «прощай, брат», исчез в коридоре одним из первых.
— Вот же крысы… — тихо пробормотал Паша, раздражённо вздыхая. — Герои, блин.
Он остался сидеть, намеренно развалившись на стуле и засунув руки в карманы брюк. Тишина в кабинете после гвалта линейки казалась неестественно густой. Слышно было только, как Костенко неспешно перекладывает какие-то бумаги на столе.
— Не густо у тебя с группой поддержки, Вершинин, — Костенко, не глядя на него, закрыл крышку ноутбука. — Стоило мне только голос понизить, и твоя свита сделала ноги.
Паша никак не отреагировал на подкол. Костенко сделал ещё шаг. Он медленно опустил руку в карман брюк и выудил оттуда связку ключей.
— Это, кажется, твоё? — небрежно бросил он, и ключи с глухим звоном упали на парту прямо перед Пашей.
Вершинин застыл. Внутри всё похолодело. Видимо, когда он прыгал в сторону от джипа, ключи вылетели из кармана, а он даже не заметил. Паша на несколько секунд потерял дар речи. Его лицо вытянулось, а наглая ухмылка сползла, обнажая чистый, незамутнённый ахуй. Он смотрел на ключи так, будто это была ручная граната с выдернутой чекой. Для Костенко эти несколько секунд стоили всего утра. Он внимательно наблюдал за сменой эмоций на лице парня, и в его глазах промелькнуло хищное удовлетворение. Мужчина поймал Вершинина на крючок, и оба это понимали.
— Ну что, «Вася»? — Костенко наклонился к самому лицу Паши, опираясь руками на парту по обе стороны от него, запирая в «клетку». — Я смотрю, красноречие — ресурс исчерпаемый.
Паша быстро взял себя в руки. Всего пара секунд слабости. Вершинин снова вскинул голову, хотя сердце колотилось где-то в районе горла.
— Подобрали? Спасибо. Не знал, что в обязанности информатики входит бюро находок, — Паша попытался сгрести ключи в карман, но Костенко накрыл его ладонь своей, припечатывая пальцы к столешнице. Рука у учителя была тяжёлая и горячая.
— Не так быстро, Вершинин, — голос Костенко стал совсем тихим. — Я их поднял не для того, чтобы просто вернуть.
Паша почувствовал, как по венам ударил адреналин, смешанный со злостью. Его забавляла эта игра, пока она была на расстоянии.
— А зачем тогда подняли? — Паша вздёрнул подбородок, глядя на Костенко в упор. — В гости я вас, кажется, не приглашал. Да и чай у меня закончился, только кофе. И тот растворимый.
Вершинин попытался резко дёрнуть руку на себя, надеясь на эффект неожиданности, но не тут-то было. Костенко даже не шелохнулся. Его хватка была железной.
— Сиди смирно, Вершинин, — спокойно осадил его Сергей Александрович, даже не меняя интонации. — А то ещё плечо вывихнешь. Придётся объяснять врачу, как это ты так неудачно ключи забирал.
Паша снова дёрнулся, уже злее, но рука учителя только сильнее прижала его ладонь к столешнице. В кабинете стало подозрительно жарко.
— Пустите, — процедил Паша сквозь зубы. — Вы мне сейчас пальцы в парту вдавите. Костенко чуть наклонился вперёд, сокращая дистанцию до опасного минимума.
— Ты сегодня едва не стал пятном на моём бампере. И вместо того чтобы хотя бы сделать вид, что ты осознал, какой ты идиот, ты решил устроить мне здесь цирк.
Он наконец ослабил хватку и убрал руку, но не отошёл, продолжая возвышаться над Пашей.
— Ключи забери. И запомни: это был твой первый и последний шанс на клоунаду. На моих уроках ты будешь сидеть тише воды, ниже травы. Свободен.
Паша быстро сгреб связку в кулак, чувствуя, как ладонь до сих пор горит от чужого прикосновения. Он встал, поправил рюкзак и, уже дойдя до двери, не удержался. Обернулся. Взгляд Костенко по-прежнему буравил его насквозь, но Паша нашёл в себе силы растянуть губы в своей самой невыносимой, «фирменной» ухмылке.
— Ничего не обещаю, Сергей Анатольевич, — специально, с нажимом повторил он, вкладывая в это имя всю свою дерзость.
Не дожидаясь, пока в глазах учителя снова вспыхнет тот самый ледяной гнев, Паша пулей выскочил в коридор. Дверь захлопнулась за его спиной с глухим стуком, отрезая его от тяжёлого взгляда классного руководителя.
Паша пролетел по коридору, едва не сбив по пути парочку пятиклашек, и затормозил у двери кабинета математики. Приведя дыхание в порядок и нацепив на лицо маску «образцового помощника», он трижды коротко стукнул в дверь и, не дожидаясь ответа, заглянул внутрь.
— Здрасьте, Юлия Алексеевна! — бодро выдал он, проскальзывая в класс.
Юлия Алексеевна (хотя по паспорту она была Олеговна, но на такие мелочи Вершинину было плевать, а она уже давно перестала его поправлять) даже не вздрогнула. Эта эффектная женщина лет сорока с безупречно уложенным каре и строгим взглядом поверх тонких очков была из тех учителей, которых наглостью Паши удивить было невозможно.
За три года она выработала к нему стойкий иммунитет: когда Вершинин в очередной раз «крестил» её новым отчеством, она уже даже не закатывала глаза, принимая это как неизбежность. Её мел даже не дрогнул, продолжая выводить сложную формулу.
— Вершинин, — она медленно повернулась, сложив руки на груди. — Где бродил? Даже на первое сентября, когда уроков-то толком нет, ты умудряешься опоздать. Рекорд?
— Да какой рекорд, Юлия Александровна, — Паша картинно вздохнул, стараясь выглядеть максимально замученным. — Я учителю помогал. Дела, сами понимаете.
Она скептически приподняла бровь, окинув взглядом его мятую рубашку и взлохмаченные волосы. В её лице не читалось ни гнева, ни возмущения — лишь смирение, что Вершинин снова что-то сочиняет.
— А-а-а, учителю помогал… — протянула она. — Какому же, интересно? И что в твоём понимании значит «помогать»? Стены подпирал, чтобы не рухнули, или морально поддерживал?
Паша на секунду замялся, невольно коснувшись затылка. Перед глазами тут же всплыла стальная фигура Костенко.
— Ну… Сергею Анатольевичу… Александровичу, — выдавил он, стараясь, чтобы голос не дрогнул. — Там это… В общем, сами у него спросите, он подтвердит.
Юлия Алексеевна на мгновение задумалась. Видимо, новость о том, что новый учитель информатики выбрал в помощники именно главного раздолбая школы, её озадачила.
— Ладно, — наконец махнула она рукой. — Садись уже, «помощник».
Паша, не дожидаясь второго приглашения, двинулся к задним рядам и с облегчением плюхнулся на свободный стул рядом с Лёхой. Тот тут же придвинулся ближе, округлив глаза.
— Пиздец, бро, — зашептал Лёха, косясь на учителя. — Мы думали, он тебя там реально с говном сожрал.
Паша раздражённо глянул на друга и фыркнул, доставая из рюкзака пустую тетрадь.
— Ой, да ладно тебе. Я видел, как ты «думал»: бежал из кабинета так, что аж пятки сверкали.
Но Лёху так и подмывало выведать все подробности. Он придвинулся почти вплотную, обдавая Пашу запахом мятной жвачки.
— Ну ладно, ладно. Рассказывай, чё он от тебя хотел?
Паша не выдержал. Его и так подбрасывало от смеси адреналина и злости, а тут ещё и Лёха со своим любопытством.
— Да мудак он, — выдал Паша, и его шёпот, вопреки намерениям, получился злым и чересчур звучным. — Лысый уёбан в первый же день права качает! Он меня ещё с утра чуть не сбил на своём чёрном джипе, — Вершинин активно зажестикулировал, забыв, что они вообще-то на уроке. — Прикинь, вылетает такой танк, тормозит в сантиметре, а потом выходит это уёбище и смотрит так, будто я ему под двери насрал. Я, долбоёб, умудрился ещё и ключи выронить, а он вернул!
Лёха только рот открыл, но Пашу уже несло. Мысль о несправедливости бытия и странном учителе информатики жгла изнутри.
— И вообще, откуда у простого учителя столько бабок на такую тачку?! — Паша почти перешёл на обычный голос, возмущённо всплеснув руками.
В этот момент он осознал, что в кабинете стало подозрительно тихо. Он медленно повернул голову. На него смотрел весь класс. Юлия Олеговна (и Александровна, и Алексеевна в версии Паши) стояла у доски, медленно вращая в пальцах кусочек мела. Она уже давно ничему не удивлялась в исполнении Вершинина. За годы работы с этим «стихийным бедствием» она выработала философское спокойствие буддийского монаха.
— Вершинин, — произнесла она с такой интонацией, будто объясняла ребенку, почему нельзя есть песок. — Я, конечно, понимаю, что чужой бюджет волнует тебя гораздо больше, чем логарифмы. Но… — она выразительно постучала мелом по доске. — Десятый номер. Прошу.
— Юлия… э-э… Сергеевна, помилуйте, — он картинно развалился на стуле, закинув руку за голову. — Сегодня первое сентября. Я ничего не помню.
Учительница коротко хмыкнула, поправляя очки на переносице. В её взгляде промелькнула искра привычного сарказма.
— Чтобы что-то помнить, нужно это хотя бы знать, Вершинин, — отрезала она.
По классу прокатился смешок. Юлия Олеговна вздохнула и перевела взгляд на первую парту.
— Ладно, сиди. Женя, выручай класс, выходи к доске.
Заучка Женя, подорвавшись с места так, будто ждала этого момента целую жизнь, схватила мелок и принялась споро выводить логарифмические дебри.
Паша, почувствовав, что гроза миновала, а внимание Юлии Сергеевны (или как там её) переключилось на отличницу, тут же снова придвинулся к Лёхе.
Горелов, не вынимая изо рта жвачки, покосился на друга и зашептал:
— Ой, ну ты и влип, Пашенций… Не отъебётся же он теперь. По пивку за гаражами после уроков? Надо это дело перетереть.
Вершинин ухмыльнулся, глядя на Лёху. Какой же Горелов всё-таки алкаш — утро только началось, голова ещё гудит от вчерашнего, а он уже планирует продолжение банкета. Но предложение было из разряда тех, от которых невозможно отказаться. Паша согласно кивнул, уже предвкушая холодную бутылку и возможность наконец-то расслабиться.
Перед физикой в коридоре стоял низкий гул. «Великолепная четвёрка» в лице Паши, Лёхи, Насти и Ани спешно вырабатывала стратегию. План был прост: свалить пораньше, но не толпой, а с разницей в несколько минут. Остальные одноклассники, включая правильную Женю и зашуганного Гошу, остались сидеть в кабинете, покорно готовясь слушать про законы Ома. Горелов на физику не пошёл вовсе — он сразу испарился в сторону ближайшего ларька за пивком, оставив друзей прикрывать тылы. Следом, стараясь не цокать каблуками громче обычного, потянулись Настя и Аня. Последним, как замыкающий, шёл Пашка. Предлог «выйти в туалет» в очередной раз сработал — физик даже не успел возмутиться тому, что Вершинин подхватил рюкзак. Куда удивительнее было бы, если бы Вершинин честно отсидел все уроки. Родителям звонить давно перестали — бесполезно. Те лишь поугукают, переведут на фонд школы кругленькую сумму, и дело с концом. Правда, учителя не знали, что по окончании десятого класса отец всыпал Паше по самое не балуй. Это было ему на руку — можно и дальше творить херню в своём репертуаре. Но благодаря, блять, этому новому «Анатольевичу», который свалился как хрен с горы, шансы загреметь в интернат росли в геометрической прогрессии. В общем, ходил Пашка по лезвию ножа. Он рассчитывал, что выйдет раньше всех и спокойно исчезнет в подворотнях. Но реальность, как обычно, решила вставить ему подножку. Как только Паша миновал школьные ворота, он замер. У обочины, сверкая чёрным лакированным боком, стоял тот самый джип. А рядом, прислонившись спиной к водительской двери, стоял Костенко. Сергей Александрович курил, задумчиво глядя куда-то вдаль, поверх школьного забора, и выпускал густые кольца серого дыма.
Паша выругался про себя. Шанс развернуться и уйти через другой выход был потерян.
Костенко, словно почувствовав на себе взгляд, медленно повернул голову. Его глаза, прищуренные от яркого солнца, мгновенно сфокусировались на Вершинине.
— А я думал, у одиннадцатого «А» сейчас физика, — произнёс мужчина негромко, но его голос отчётливо прорезал шум улицы. — Неужели гравитация потянула тебя к выходу раньше времени, Павел?
Паша заставил себя не останавливаться. Он покрепче перехватил лямку рюкзака и направился прямо мимо машины, не удостоив Костенко даже коротким взглядом. Отвечать он тоже не собирался.
— Ау, Вершинин, оглох, что ли? — голос Костенко догнал его, в нём послышались требовательные нотки.
Паша наконец остановился. Резко, на пятках, он развернулся к учителю, который уже успел потушить сигарету о край урны.
— Послушайте, Сергей Анатольевич… — Паша осёкся, на секунду вспомнив, как тот отреагировал на это отчество в классе, но решил не исправляться. — Вы ключи вернули? Вернули. Воспитательную беседу провели? Провели. Чего ещё вы от меня хотите?
Костенко выкинул окурок и оттолкнулся от машины, делая пару шагов в сторону Паши.
— От тебя? — Костенко остановился совсем рядом, обдав Пашу лёгким шлейфом табачного дыма. —
Пока ничего. Просто не прогуливай, Вершинин.
Сергей ухмыльнулся, сел в машину и рванул с места, обдав Пашу напоследок облаком пыли. Вершинин хмыкнул, проводив джип взглядом, и, раздражённо отпинывая какой-то камушек, побрёл в сторону гаражей.
За гаражами жизнь уже била ключом. Лёха и Настя уже расположились на бетонных плитах, Аня же стояла чуть поодаль, прислонившись к железному боку гаража. Увидев Пашу, Горелов, который уже успел сделать пару приличных глотков, радостно вскинул руку.
— О, Пашка! Чего такой хмурый? Как будто на расстрел шёл, а тебя по дороге передумали убивать, — Лёха заржал, протягивая другу запотевшую бутылку.
— Да, блять, на информатика этого снова напоролся прямо у ворот, — выплюнул Паша, принимая пиво. Он сорвал пробку и сделал длинный глоток, чувствуя, как холодный напиток немного гасит внутреннее раздражение.
Лёха сочувственно покачал головой, в его глазах читалось искреннее, хоть и слегка замутнённое алкоголем сочувствие.
— Судьба у тебя такая тяжёлая, бро.
Аня единственная была без бутылки. Ей вообще не нравилось всё это: и пиво средь бела дня, и то, что Паша вечно нарывается на проблемы. В глубине души она понимала, что шутки закончились — интернат был вполне реальной угрозой. Не очень бы хотелось, чтобы они однажды просто не увидели Вершинина в классе, но что есть, то есть: Паша не был бы собой, если бы перестал играть с огнём.
Наступило тягучее молчание. Каждый думал о своём под аккомпанемент далёкого гула машин и звона бутылок в пакете Лёхи. Паша достал сигарету, щёлкнул зажигалкой и жадно затянулся, выпуская едкий дым в прохладный сентябрьский воздух.
Информатик явно стал для него занозой в жопе. Теперь было совершенно непонятно, как в этой школе дальше чудить, чтобы отцу не позвонили в первый же вечер. Костенко не выглядел как человек, которого можно чем-то задобрить.
Лёха, разглядывая этикетку на своей бутылке, будто почуял, в какую сторону поплыли мысли Вершинина. Он вытер рот рукавом и выдал своё очередное «гениальное» предложение:
— Пашенций, слушай… — Горелов заговорщицки понизил голос. — Так а ты это… к информатику подлижись. Ну, типа, стань примерным мальчиком на пару недель. Помоги там компы протереть, доску вытирай каждый раз после урока. Глядишь, он и отъебётся от тебя. Поймёт, что ты — золото, и найдёт себе другую жертву. Задрота вон пусть прессует.
Вершинин горько усмехнулся, стряхивая пепел прямо на пыльный асфальт.
— Ага, к такому подлижешься, блять, — процедил Паша, снова затягиваясь так, что кончик сигареты ярко вспыхнул. — С ним этот номер не прокатит, Лёх.
— А ну да, — Горелов хохотнул, едва не поперхнувшись пивом. — Ты ж ещё с утра у него на капоте разложился, я бы тоже такого запомнил. Такое эффектное появление не каждый день увидишь, Пашенций.
Настя, которая до этого увлечённо рассматривала свой маникюр, подняла голову и прищурилась, глядя на Пашу с нескрываемым любопытством.
— Кстати, а что ты там учудил? — спросила она и сделала глоток пива. — Что за бурное обсуждение с Лёшей на алгебре?
Паша только раздражённо махнул рукой, пуская очередную струю дыма. Желания пересказывать утренний позор в подробностях не было никакого.
— Тот, кто пизданул, пусть и рассказывает, — буркнул он, отпихивая ногой пустую жестянку, валявшуюся рядом.
Лёха, почувствовав себя главным летописцем этого дня, принял величественную позу, чуть не опрокинув бутылку.
— Летел наш Пашка в школу на линейку! — пафосно провозгласил Горелов, размахивая свободной рукой. — Так хотел получить знания, так рвался к граниту науки, что его чуть наш классный на джипе не сбил. А ещё Паша, дурачок, ключики выронил, а информатик прочитал нотацию после первого урока, но ключики вернул.
Паша, выслушав этот красочный рассказ, полный ядовитого сарказма, молча поднял руку и продемонстрировал другу средний палец. Лёха только ухмыльнулся, ничуть не обидевшись, и сделал очередной глоток.
Друзья ещё какое-то время обсуждали подготовку к ЕГЭ, лениво ныли про тонны материала, который предстояло вызубрить, и смеялись, вспоминая весёлые прошлогодние приключения. На том и решили расходиться.
Лёха, пошатываясь, подхватил Настю под локоть, и они направились в сторону центральных кварталов, а Паша с Аней пошли в противоположную сторону.
На часах было около пяти вечера. Солнце ещё стояло достаточно высоко, не собираясь заходить, но его лучи уже потеряли полуденную ярость, становясь мягкими и тягучими. В воздухе плыла та самая неповторимая атмосфера раннего сентября: когда в тени уже чувствуется лёгкая, колкая прохлада, а на открытых участках кожа всё ещё ощущает остатки летнего тепла.
Ветер лениво гонял по асфальту редкую сухую листву. Город в этот час наполнялся особым гулом.
Несколько минут они шли молча, наслаждаясь этим спокойным переходом от суматошного школьного дня к вечеру. Аня шла рядом, то и дело поправляя лямку сумки и украдкой поглядывая на Пашу.
— Паш… — тихо позвала она.
Вершинин уже знал, о чём будет разговор, и тяжело вздохнул. Он ценил заботу девушки. На самом деле Аня ему очень нравилась — такая солнечная, добрая, полная какого-то внутреннего света, которого самому Паше часто не хватало. В глубине души Вершинин и сам был парнем неплохим, способным на искренность, но предпочитал прятать это за пофигизмом и грубоватыми шутками. Только Лёха, Настя и Аня знали, какой он «в общем» на самом деле.
Но Паша пока не разобрался, хочет ли он встречаться с ней.
«Смотри, а то ведь уведут твоего ангелочка», — вечно хохотал Лёха, подначивая друга.
Однако Вершинин предпочитал действовать логично, а не идти на поводу у чувств. Сейчас, когда над головой висел дамоклов меч в виде интерната, было не до романтики.
— Ань, не буду я нарываться на информатика, — опередил её Паша, не дожидаясь начала лекции.
Он остановился и посмотрел ей прямо в глаза, стараясь выглядеть максимально убедительно.
— Честно. Сегодня просто день такой… косячный.
Аня слабо улыбнулась, и в её взгляде на секунду промелькнуло облегчение. Она знала Пашу слишком хорошо, чтобы верить ему на сто процентов, но его готовность хотя бы пообещать дорогого стоила.
Они дошли до её подъезда, когда свет стал ещё более золотистым, окрашивая окна домов в тёплые тона. Вершинин проводил её до двери и, дождавшись, пока она скроется внутри, медленно побрёл к своему дому.
День выдался настолько выматывающим, что, едва переступив порог, Паша рухнул на кровать прямо в одежде. Стоило голове коснуться подушки, как сознание провалилось в тяжёлый, безвкусный сон.
Разбудил его резкий, навязчивый звук уведомления.
Паша разлепил глаза. В комнате уже сгустились сумерки. Он пошарил рукой по кровати, нашёл телефон и прищурился от яркого света экрана.
«Женя (староста) добавила пользователя Сергей Костенко в группу „11-А ИНФОРМАЦИЯ“».
— Ооо, понеслась… — прохрипел Паша, потирая лицо. — Щас начнётся...
Сон как рукой сняло. Любопытство перевесило раздражение.
Паша кликнул на иконку Костенко. На аватарке тот стоял на фоне какого-то индустриального пейзажа — в кожанке, взгляд холодный, пронзительный даже через пиксели. Паша зашёл в профиль и начал листать фотографии. Их было немного: горы, какое-то стрельбище, пара фото из поездок. Всё строго, дорого и очень по-мужски. Паша так увлёкся изучением его физиономии, что палец предательски соскользнул. В тишине комнаты раздался характерный звук исходящего вызова в Telegram.
— Бля-я-я! — Паша подскочил на диване, едва не выронив телефон. Сердце пропустило удар, а потом пустилось вскачь.
Гудок пошёл. Долгий, отчётливый.
Паша судорожно начал тыкать в красную кнопку, чувствуя, как ладони мгновенно стали влажными.
— Сброс! Сброс, сука! — шептал он.
Наконец вызов прекратился.
Паша, не теряя ни секунды, зажал строчку «Исходящий звонок» и нажал «Удалить у меня и у Сергея».
Экран снова стал чистым, но адреналин в крови зашкаливал.
— Твою мать… — Паша откинулся на подушку, тяжело дыша. — Хоть бы не заметил. Хоть бы не пришло уведомление.
Паша лежал неподвижно, боясь даже вздохнуть, и сверлил взглядом потолок. Сердце колотилось в самые уши: Хоть бы не увидел, хоть бы не высветилось.
В голове уже рисовались картинки, как Костенко перезванивает.
Телефон резко, оглушительно завибрировал и зашёлся мелодией звонка.
— Твою же мать! — Паша подлетел на диване, едва не выбив телефоном себе челюсть. Он обосрался не по-детски. Реально, на секунду показалось, что это «ответка» от Костенко. В глазах потемнело, а в животе всё скрутило от липкого страха. Он уже почти видел на экране «Сергей Костенко» и готовил оправдания в духе «это кошка по телефону пробежала» или «телефон заглючил, я вообще в душ ходил».
Паша дрожащими пальцами поднёс экран к лицу, готовясь к самому худшему, и… выдохнул так громко, что заложило уши.
На экране светилась довольная рожа Лёхи.
— Урод, блин… — прохрипел Паша, чувствуя, как адреналиновый приход сменяется дикой злостью.
Он нажал на «принять» и, не дожидаясь, пока друг откроет рот, рявкнул в трубку:
— Лёха, чтоб ты сдох! Ты время видел?! Я чуть инфаркт не словил из-за тебя!
— Воу-воу, полегче! — заржал Лёха на том конце. — Ты чё такой дёрганый? Спишь, что ли, в девять вечера? Стареешь, Пашенций! Слушай, ты видел, кого в группу добавили?
— Да видел я, — Паша сел на край дивана, пытаясь унять остаточную дрожь в руках. — И лучше бы не видел. Ты мне ради этого, что ли, в девять вечера набрал?
— Ну, поподъёбывать — это святое, как же без этого? — хмыкнул Лёха. На фоне у него послышался какой-то шорох, будто он грузил пакеты. — Но, в общем, у меня новости поинтереснее. Родаки завтра сваливают на дачу до воскресенья. Так что завтра после уроков все ко мне на тусэ. Отметим официальный старт мучений.
Паша поморщился, вспоминая состояние своей головы сегодня утром. Первое сентября и так выдалось слишком «ярким», чтобы повторять это в промышленных масштабах.
— Слушай, мне водки палёной вчера хватило выше крыши, — отрезал Паша, потирая висок.
— Ой, не ной! — заржал Лёха, явно не принимая отказов. — Не-е, завтра «люкс» будет, отвечаю. Чистый эксклюзив, всё по красоте. Приходи — сам узнаешь. Короче, жду, отмазки не принимаются.
Лёха, в своей манере не давать вставить ни слова, сбросил трубку. Паша хмыкнул, глядя на погасший экран, и откинул телефон подальше на одеяло. Бояться предположить, какой такой «люкс» там заготовил Горелов, было делом неблагодарным — у Лёхи понятие люкса обычно ограничивалось тем, что вместо пластиковых стаканчиков могли появиться стеклянные.
Страх потихоньку отступал. Паша открыл Telegram ещё раз, зашёл в общую группу и увидел, что Костенко уже написал первое сообщение. Парень смотрел на экран, и в глазах у него потихоньку начинало темнеть.
Расписание на завтра.
Сергей Костенко: «Жду всех завтра в 8:30. Расписание на день:
Алгебра
Алгебра
Информатика
Русский язык
Физика
История
Физкультура»
— Судный день, блять… — прошептал Паша.
Его взгляд зацепился за последнюю строчку. Физкультура. Последний урок.
В голове тут же начал выстраиваться план. Физра — это тема. Можно будет по-тихому через забор. Главное, чтобы на этот раз без чёрных джипов на горизонте. Не может же ему везти на неприятности дважды?
Паша криво ухмыльнулся, уже представляя, как он, закинув рюкзак на плечо, сваливает со школьного двора.
И вот в этот самый момент, когда на губах ещё играла наглая ухмылка, экран телефона внезапно перекрыла огромная надпись: «
СЕРГЕЙ КОСТЕНКО».
Паша чуть не выронил смартфон в лицо.
Сердце ухнуло куда-то в район желудка, а по спине пробежал ледяной пот.
Звонок в Telegram.
Значит, не пронесло.
Значит, «удалить для всех» не сработало или Костенко успел увидеть уведомление.
— Ну теперь точно пиздец… — выдохнул Паша.
Дрожащим пальцем он провёл по экрану, принимая вызов, и… замолчал.
Паша просто прижал телефон к уху, боясь даже дышать, и застыл, как суслик перед удавом.
В трубке стояла тяжёлая, давящая тишина. Слышно было только едва уловимое дыхание на том конце провода.
Паша ждал: ора, издёвки, вопроса «зачем звонил?». ЧЕГО УГОДНО, БЛЯТЬ.
— Вершинин, — голос Костенко прозвучал пугающе спокойно и низко, с лёгким оттенком иронии. — Ты почему молчишь? Решил проверить, не заблокировал ли я твой номер?
Паша зажмурился так сильно, что перед глазами поплыли цветные пятна.
— Павел, ты издеваешься? — голос Костенко стал чуть жёстче, в нём прорезались металлические нотки. — Я слышу, что ты на связи.
Паша сглотнул. Нужно было как-то выкручиваться.
— Я… — голос Вершинина подвёл его, сорвавшись на какой-то невнятный хрип. Он откашлялся и попробовал снова, стараясь придать тону хоть каплю привычной наглости, но вышло жалко. — Я не издеваюсь. Я это… телефон проверял. Думал, динамик сдох. Глючит он у меня сегодня весь день.
— Динамик, значит… — Костенко на том конце коротко и сухо усмехнулся. — А палец, который набрал мой номер ровно через минуту после того, как я вошёл в чат, тоже глючит?
Паша прикусил губу до боли. Силён, гад…Ничего не пропускает.
— Случайно вышло, — буркнул Паша, постепенно приходя в себя. — Листал список участников, задел кнопку. Я вообще-то уже спал.
— Спи дальше, Вершинин, — с наигранной мягкостью произнёс Костенко, в словах явно слышалась ирония. — Спи и набирайся сил.
Паша почувствовал, как к лицу возвращается жаркая волна уверенности. Почему бы, в самом деле, не подколоть красиво?
Он перехватил телефон поудобнее, растянул губы в своей самой наглой, самоуверенной ухмылке (хотя Костенко её и не видел, так считал Паша) и низким, почти вкрадчивым голосом произнёс:
— Сладких снов, Сергей Анатольевич.
И, не давая учителю вставить ни слова, резко нажал на отбой.
Тишина комнаты сразу стала какой-то триумфальной.
Паша откинул телефон на одеяло и уставился в потолок.
— Один — один, — прошептал он.
***
Me envenena
Te envenena
Me envenena
Te envenena
Trust in me as I am
Shattering inside
The vision upon us
The memory remains
Nothing to defy
The light will cast me aside
