It's not goodnight
This is goodbye
I cannot promise
I'll see the light
I will miss you
With all my heart
I give you now
To tear apart
После того как весь класс под присмотром учителей плотно пообедал в столовой, началось самое свободное и бестолковое время поездки, ибо официальные экскурсии начинались только со следующего дня. Несмотря на то что на первый взгляд в лесу делать было решительно нечего, каждый нашёл себе занятие по душе. Что насчёт Паши? Паша просто бродил по знакомым тропам, то и дело натыкаясь взглядом на фигуру Костенко, мелькавшую среди сосен.
К концу дня, когда сумерки окончательно поглотили базу, а ребят развели по местам, в домике номер три началось самое интересное. Лёха, выждав время, заговорщицки подмигнул и нырнул под матрас.
— Ну чё, ребят, не пропадать же добру! — провозгласил он, с победным видом выуживая две бутылки водки. Третью он, как истинный джентльмен, уже успел тайком переправить в девичий корпус через окно.
Процесс пошёл быстро. Щедро разбавляли прозрачную жидкость вишнёвым соком, отчего напиток становился обманчиво сладким и тягучим, и закусывали всем, что нашлось в рюкзаках — от сухариков до подозрительных закусок. Выжрали они прилично. Лёха травил байки, Гоша, раскрасневшись, перестал душнить и только хихикал, протирая очки, а Саня-качок философски созерцал дно стакана. Однако в домике быстро стало невыносимо. Запах табака, вишнёвого перегара и работающие на полную мощность обогреватели создали тяжёлую, липкую духоту. Голова у Паши начала гудеть, а стены будто стали медленно сжиматься. Поняв, что ещё пять минут в такой атмосфере — и его просто вывернет наизнанку, Вершинин поднялся, покачиваясь.
— Ты куда, Паш? — Лёха замер с куском колбасы во рту. — Самое же веселье начинается!
— Продышаться надо, — бросил Паша, на ходу накидывая куртку. — Я быстро.
Вывалившись на крыльцо, он жадно глотнул ледяной ночной воздух. Водка, смешанная с соком, ударила в голову с новой силой, и мир вокруг слегка поплыл, окрашиваясь в странные, контрастные тона. Паша сделал несколько неуверенных шагов по побелевшей от инея траве, надеясь, что ночной холод быстро выветрит вишнёвый дурман из головы. Но мир продолжал слегка покачиваться, а тени от сосен казались слишком длинными и живыми.
Внезапно впереди, у самого края освещённого пятачка перед администрацией, мелькнул знакомый силуэт. Блять. Как обычно. Везёт как утопленнику. Поняв, что возвращаться в домик сейчас — значит сдать всю компашку с потрохами, он резко свернул в сторону, в густую тьму между корпусами, надеясь проскочить незамеченным и раствориться в тенях. Вершинин шёл, глядя под ноги и молясь всем лесным богам, чтобы Костенко его не окликнул. Но удача сегодня явно была не на стороне Павла.
— Вершинин! — Громкий, отчётливый голос мужчины разрезал ночную тишину.
Пиздец.
Костенко стоял чуть поодаль, засунув руки в карманы, и с нескрываемой ухмылкой наблюдал за ним. С такого расстояния даже в темноте было заметно, что походка у Паши, мягко говоря, утратила свою обычную чёткость. Вершинин тяжело, обречённо вздохнул, мысленно проклиная и Лёху с его водкой, и вишнёвый сок, и собственную тягу к «свежему воздуху». Он замер на месте, чувствуя, как сердце колотится где-то в горле, и медленно обернулся, стараясь дышать через раз, чтобы не выпустить в сторону учителя облако алкогольного аромата. Костенко сократил расстояние между ними за пару широких шагов. Он остановился вплотную, так что Паша кожей почувствовал исходящий от него холод ночного леса, смешанный со знакомым запахом сигарет.
— Чего такая походка неуверенная? — Сергей насмешливо склонил голову набок.
Паша замер, стараясь стоять как можно ровнее, хотя внутри всё продолжало плавно вращаться по кругу. Он демонстративно отвернул лицо в сторону, рассматривая тёмные ветви сосен, лишь бы не направлять свой перегар прямо в лицо учителю.
— Да это... воздух тут слишком чистый, — пробурчал он, пытаясь придать голосу уверенности. — Голова кружится. С непривычки.
Костенко тихо, почти издевательски хмыкнул. Он явно не собирался покупаться на эту дешёвую отмазку.
— С непривычки, значит? — Мужчина сделал ещё полшага вперёд, вторгаясь в личное пространство Паши так бесцеремонно, что у того перехватило дыхание. — А ну, дыхни.
Паша на секунду зажмурился. Скрываться дальше было бессмысленно — Костенко видел его насквозь ещё трезвым, а сейчас и подавно. Вершинин, набрав полную грудь холодного воздуха, шумно выдохнул прямо в сторону Сергея. Костенко даже не шелохнулся, когда в лицо ему ударил этот приторно-вишнёвый «коктейль».
— О-о-о, — протянул Сергей, и его губы растянулись в той самой хитрой, издевательской ухмылке. — Ну да, Вершинин. Явно с непривычки кружится.
Паша стоял, пошатываясь, и во все глаза смотрел на Костенко. Издёвки учителя пролетали мимо ушей, превращаясь в неразборчивый гул, заглушаемый шумом крови в висках. В голове, затуманенной алкоголем, вдруг вспыхнула мысль — яркая, безумная и совершенно неуместная. Он поймал себя на том, что смотрит не на серые, блестящие в темноте глаза, а на губы мужчины, и внутри всё перевернулось от дикого, нелогичного желания придвинуться ещё ближе и просто... поцеловать его. Паша внутренне содрогнулся, испугавшись собственной головы: как будто эту мысль ему кто-то подкинул извне. Его начало мелко трясти, и он сам не мог понять — то ли от резкого ночного холода, пробравшего до костей, то ли от своих мыслей.
Костенко, заметив это состояние, не стал дожидаться объяснений. Его рука перехватила Пашу под локоть, не давая осесть на подмерзшую землю.
— Пошли со мной, — коротко бросил он.
Вершинин послушно поплёлся следом, едва переставляя ватные ноги. Мимо проплывали тёмные силуэты сосен и пустые дорожки базы, пока они не остановились у небольшого отдельного домика, где жил преподавательский состав. Костенко коротким движением открыл дверь, буквально втягивая Пашу внутрь, в тепло. Едва парень сбросил кроссовки, остатки самообладания окончательно выветрились, сменившись каким-то отчаянным порывом. Он резко подался вперёд, наваливаясь на Сергея всем телом и буквально впечатывая его в деревянную стену у входа. Из-за разницы в росте Паше пришлось неловко пригнуться, почти нависая над мужчиной. Прежде чем Сергей успел осознать дерзость этого выпада, Вершинин накрыл его губы своими. Поцелуй вышел внезапным, сбивающим с толку.
Костенко замер. Паша чувствовал это оцепенение каждой клеточкой. Вершинин словно проваливался в чужие эмоции: он чувствовал, как внутри Сергея вспыхнула резкая, почти
дикая ярость желания, которая мгновенно эхом отразилась в самом Паше. Губы парня были обжигающе горячими, липкими от вишнёвого сока и пугающе мягкими — этот контраст между его собственным жаром и прохладой ночи, исходящей от Костенко, кружил голову сильнее любого алкоголя. Но главное — он ощущал, как ответная реакция мужчины, проходя через их соприкосновение, отзывается в его собственной груди. Это было чертовски чувственно и до пугающего искренне. Паша физически чувствовал, как воля Костенко вдруг давала трещину, превращаясь в тягучее, тяжёлое желание, которому тот не хотел, да и не мог сопротивляться. Это не было похоже на его собственные мысли. Это были чужие, незнакомые импульсы, которые затопляли его сознание. И они ощущались до ужаса приятно. Вершинин на секунду отстранился, тяжело и рвано хватая ртом воздух, но тут же, словно боясь, что мужчина исчезнет, снова припал к чужим губам. В голове Паши, охваченной алкогольным жаром, промелькнула кощунственная мысль: целовать Костенко было почему-то в разы правильнее и приятнее, чем Аню. Это было другое — глубже, острее, почти до боли. Снова отстранившись от губ мужчины буквально на миллиметр, он не остановился — он начал лихорадочно, почти сбивчиво покрывать поцелуями лицо Костенко: скулы, подбородок, висок, словно пытаясь запомнить на ощупь каждую черту. Ему было мало. Чертовски мало. Каждое касание не приносило покоя, а лишь растягивало мгновение до пределов возможного, оставляя после себя сладкое, изматывающее чувство незавершённости. Паша потерял счёт времени. Ему казалось, что он тонет в этом вишнёвом тумане, в запахе сигаретного дыма и в сумасшедшем тепле, которое шло от Костенко. Сергей не произносил ни слова, но его действия стали жёстче, увереннее. Сильные пальцы перехватили Пашу, отстраняя от себя. Мужчина, не прерывая этого рваного, тяжёлого дыхания, коснулся замка Пашиной куртки. Движения Костенко были быстрыми, почти механическими от нахлынувшего адреналина: куртка полетела на пол, за ней следом отправился тёплый свитер, оставив Пашу в одной футболке.
По телу Вершинина мгновенно пробежали мурашки, когда прохладный воздух комнаты коснулся влажной от поцелуев кожи. Костенко коротко, беззлобно ругнулся сквозь зубы и, потянув Пашу за собой, толкнул его на кровать. Деревянный каркас глухо скрипнул. Вершинин повалился на покрывало, глядя на мужчину снизу вверх совершенно чёрными, затуманенными глазами. Сергей навис сверху лишь на секунду. Избавившись от собственной тяжёлой куртки, он резким движением стянул с парня джинсы. В домике было натоплено, но Пашу била крупная дрожь — его буквально плавило от осознания реальности происходящего. Сердце стучало в ушах как сумасшедшее. Костенко действительно был здесь. Пытаясь выровнять дыхание и ведомый эйфорией, Паша приподнялся на локтях. Ему хотелось большего, хотелось почувствовать кожу к коже. Он потянулся дрожащими руками к краю тёмной футболки Костенко, намереваясь потянуть её вверх, чтобы наконец открылся вид на крепкий торс мужчины, но Сергей среагировал мгновенно. Его перехватившая запястья ладонь была твёрдой. Костенко мягко, но непреклонно прижал руки Паши обратно к матрасу.
— Нет, — глухо, с заметной хрипотой в голосе осадил он, опаляя парня взглядом из-под нависших бровей. — Не сейчас.
Паша лишь прерывисто выдохнул, подчиняясь этому тону.
В следующий миг Сергей избавил его от последней преграды, стягивая бельё вместе с носками. Вершинин не успел даже сообразить, что происходит, как Костенко подался вперёд. Когда парень почувствовал горячее, влажное прикосновение к своему уже предельно возбуждённому члену, он буквально подпрыгнул на кровати от неожиданности. Пальцы судорожно впились в простыню, а из горла вырвался рваный, тихий стон. Сергей действовал невероятно умело. Он полностью контролировал процесс, двигаясь уверенно и глубоко, обхватывая губами горячую плоть. Паша закинул голову назад, зажмурившись до цветных пятен перед глазами. Ощущения были настолько острыми, что граничили с безумием: язык мужчины дразняще проходился по чувствительной головке, очерчивал уздечку, заставляя парня то тоскливо скулить, то судорожно выгибаться навстречу этим ласкам. Каждое движение Костенко отзывалось внизу живота Паши тугой, невыносимо сладкой волной.
Мир сузился до размеров этой кровати, до звуков тяжёлого дыхания и сводящих с ума, запредельных ощущений, от которых у Вершинина окончательно отключалось сознание.
Паша резко сел на кровати, едва не впечатавшись лбом в дно верхней полки — он и забыл в первые секунды, что спит на нижнем ярусе. Сердце бешено колотилось. В комнате стояла гулкая тишина. Паша замер, пытаясь сфокусировать взгляд на темноте домика. Память возвращалась кусками: база, обед, ребята ушли гулять, а он, сославшись на плохое самочувствие, завалился спать. Он ведь так хотел досмотреть тот утренний сон, который Аня не вовремя прервала в автобусе. Досмотрел, блять. Ещё недавно мысленно благодарил сознание за то, что снятся не эротические сны. Допизделся. Его трясло. Самым страшным было даже не само содержание сна, а то вязкое, липкое разочарование, которое накрыло его сразу после пробуждения. К ужасу для себя, он действительно чувствовал опустошение, понимая, что это всё оказалось просто игрой подсознания. Это бред. Он не педик. Ему это не могло понравиться. Паша пытался вызвать в себе тошноту, внушить, что это мерзко. Но до боли вставший член говорил об обратном. Парень откинулся на подушку, чувствуя, как горит лицо. Он рывком скинул с себя одеяло, чувствуя, как липкий жар сна всё ещё цепляется за кожу. Кое-как на неслушающихся ногах дошёл до душевой кабины и резко крутанул кран до упора в синюю зону. Когда первые ледяные струи обрушились на его плечи и затылок, Паша невольно вскрикнул, хватая ртом воздух. Вода была обжигающе холодной, почти колючей. Он прижался лбом к кафельной плитке, позволяя потокам воды стекать по лицу, шее и груди. Холод действовал отрезвляюще, постепенно выбивая из мышц остатки сонного расслабления. Паша изо всех сил зажмурился, пытаясь «смыть» из памяти образ Костенко, но ледяная вода, вопреки ожиданиям, не принесла облегчения. Паша тяжело вздохнул, упёрся одной рукой в скользкую плитку, а вторая рука почти против его воли опустилась вниз. Пальцы коснулись напряжённой, горячей плоти. Стоило только сомкнуть ладонь, как перед глазами с новой силой вспыхнули образы из сна. Подсознание услужливо подкидывало детали: вот Костенко смотрит на него снизу вверх своими потемневшими, почти чёрными от возбуждения глазами, вот его губы обжигают кожу. Паша прерывисто, шумно выдохнул, закинув голову назад, подставляя лицо под хлещущие ледяные струи. Движения руки стали быстрыми, рваными. Когда он мысленно дошёл до самого острого момента (до того, как мужчина во сне уверенно ведёт языком по головке), Паша замер на секунду и, повторяя это движение, медленно, с нажимом провёл большим пальцем по самой чувствительной зоне.
— М-м... — глухой, задушенный стон сорвался с его губ и тут же потонул в шуме бьющейся о пластиковый поддон воды.
Паша зажмурился до боли, до разноцветных пятен. Его дико трясло от смеси ледяного душа, стыда и запредельного, ни с чем не сравнимого удовольствия. Он двигал рукой уже в каком-то безумном, лихорадочном темпе, судорожно втягивая сквозь зубы холодный воздух. В голове набатом стучала только одна мысль: лишь бы никто из парней не вернулся раньше времени, лишь бы он не стонал слишком громко на весь домик. Разрядка накрыла его внезапно и мощно. Такой сокрушительной, ослепляющей волной, какой он не испытывал ещё никогда в жизни. Это было настолько остро, до безумия сладко и глубоко, что из груди вырвался надрывный, задушенный хрип, а на глаза сами собой навернулись горячие слёзы, мгновенно смешавшиеся с холодными каплями душа. Паша едва удержался на ногах, судорожно, до побелевших пальцев вцепившись в скользкий пластиковый бортик кабины, пока тело сотрясали финальные, долгие спазмы. Колени подкашивались, и ему потребовалось несколько секунд, чтобы просто не осесть на дно поддона. Когда всё закончилось, он так и остался стоять, уткнувшись лбом в мокрый холодный кафель. Вода быстро уносила следы его позора в сливное отверстие. Постепенно бешеное сердцебиение начало выравниваться, а туман в голове — рассеиваться, оставляя после себя звенящую, опустошающую тишину и тяжёлый, давящий груз мыслей, с которыми ему теперь придётся как-то жить. Ну всё. Выплеснул. Забыл. Проехали.
Едва Паша вышел из душевой, его накрыл настоящий, пронизывающий до костей озноб. Всё-таки стоять под ледяной водой было не самой лучшей его идеей. Кожа покрылась мурашками, а зубы начали непроизвольно выбивать дробь. Только бы не свалиться с температурой. Кое-как, не попадая в рукава, он натянул одежду и юркнул обратно под одеяло, пытаясь согреться. Чтобы хоть как-то отвлечься от мыслей, которые всё ещё крутились вокруг
Костенко и недавней дрочки в душе, Паша достал телефон. Он начал невдумчиво, механически листать ленту Тиктока: яркие картинки, дурацкая музыка и несмешные пранки пролетали мимо сознания. Внезапно тишину разрезал резкий скрип двери. В домик ввалились Горелов, Петрищев и Васильев.
— О-о-о, Пашенций! — Лёха первым делом скинул куртку на стул и уставился на друга. — Уже не дрыхнем? Живой, что ли?
Паша даже не поднял взгляда от экрана, лишь заторможенно смахнул очередное видео.
— Как видишь, — сухо отозвался он.
Лёха, учуяв неладное, подошёл ближе и прищурился, рассматривая бледное лицо Вершинина и его лихорадочно блестящие глаза.
— А чего ты не в настроении какой-то? — Горелов бесцеремонно уселся на край его кровати.
Паша наконец отложил телефон и поморщился, стараясь придать лицу максимально естественное выражение «сонного».
— Так поспал, что голова трещит, — соврал он, и эта ложь была полуправдой: в висках действительно пульсировало от напряжения.
Лёха понимающе хохотнул и потянулся к своему рюкзаку, из которого послышался многозначительный звон стекла.
— Так это лечится, Паш! Сейчас выпьем — и сразу легче станет.
При упоминании выпивки перед глазами Паши на мгновение вспыхнул сон. К лицу снова подкатил жар. Парень поглубже зарылся в тяжёлое одеяло, натягивая его почти до самого носа, словно пытаясь отгородиться от всего мира и, в особенности, от друга с его энтузиазмом.
— Нет, — глухо пробубнил он из-под пододеяльника, — это без меня.
Горелов замер с бутылкой в руках. Его брови взлетели вверх, выражая крайнюю степень изумления. Лёха привык к тому, что Паша — это душа компании, человек, который всегда «за» любой кипиш, кроме голодовки. Увидеть Вершинина в роли добровольного отшельника было сродни встрече с единорогом.
— Пашенций, ну не душни, а? — Лёха разочарованно качнул головой, переводя взгляд с друга на бутылку и обратно. — Ты чего, в деда превратился за два часа сна? Глянь на него, — он кивнул в сторону Петрищева, который шуршал стаканчиками. — Даже Надрищев пить согласен!
Петрищев, услышав своё «фирменное» прозвище, недовольно зыркнул на Горелова, но возражать не стал — перспектива выпить явно перевешивала обиду. Паша резко откинул одеяло и рывком поднялся с кровати. Лёха на мгновение просиял, уже приготовившись протянуть другу стакан, но радость его была недолгой. Вершинин, не глядя ни на кого, схватил куртку со спинки стула и решительно направился к выходу, на ходу попадая в рукава.
— Ты куда, Паш? — Лёха замер с откупоренной бутылкой в руке, недоуменно провожая его взглядом.
— Воздухом подышу, — бросил Паша через плечо, не оборачиваясь.
Дверь за ним хлопнула так, что в комнате жалобно звякнули стаканы на тумбочке. Пацаны в полной тишине уставились друг на друга. С Анькой поссорился, что ли? Уж слишком частые у него заскоки. Желание выпить в итоге перевесило любопытство, и они вернулись к своему занятию. Паша, подгоняемый какой-то внутренней яростью, уже потащился вглубь леса. Ноги сами несли его к излюбленному месту. Гравий под кедами сменился мягкой хвойной подстилкой. Он уселся на тот же поваленный ствол берёзы, достал сигарету и с третьей попытки щелкнул зажигалкой. Огонёк на мгновение осветил его бледное, осунувшееся лицо. Глубокая затяжка. Сизый дым приятно обжёг лёгкие, принося долгожданное оцепенение. Наконец-то отпустило. Паша выпустил облако пара и дыма в холодный воздух, чувствуя, как дрожь в руках становится слабее. Он ещё пару минут «повтыкал» в одну точку, заворожённо наблюдая за тем, как дым растворяется в лесной сырости. Сделав последний, самый глубокий вдох, он наполнил лёгкие колючим прохладным воздухом, который окончательно вытеснил из головы дурные мысли. Надо было возвращаться.
Он уже почти дошёл до жилых корпусов, когда из-за поворота тропинки, едва не сбив его с ног, вылетела запыхавшаяся Юлия... как её там? Алексеевна? Сергеевна? Паша в эту секунду не то что отчество — собственную фамилию вспоминал с трудом.
— О, Вершинин! — Юлия Олеговна вцепилась в его рукав, как утопающий в соломинку. — Ты-то мне и нужен!
Паша замер в полном недоумении, глядя на её встревоженное лицо.
— Присмотри за Сергеем Александровичем, — выпалила она, не давая ему вставить и слова. — Он заболел, температура под сорок, бредит почти. А у меня там ЧП — из ваших кто-то подрался в третьем корпусе, мне срочно туда надо.
Отлично, блять. После всего, что он натворил в своих мыслях и в душевой, идти к объекту своих фантазий было последним, чего ему хотелось.
— А чё я-то сразу? — буркнул он, пытаясь высвободить локоть. — Там Горелов есть, Петрищев...
— Вершинин, не паясничай! — перебила она. — Я через час приду, сменю тебя. Ну пожалуйста, Паш, он же там один совсем.
Паша обречённо вздохнул.
— Ладно, — выдавил он.
— Вот, маску хоть надень, чтоб сам не слёг, — она сунула ему в руку белый прямоугольник аптечной маски и, не дожидаясь ответа, умчалась в сторону криков и шума.
Паша посмотрел на маску, скомкал её и решительно запихнул в карман куртки. Парень помедлил у порога, чувствуя, как внутри всё сжимается. Стучаться он не стал — дверь оказалась не заперта, лишь жалобно скрипнула, пропуская его внутрь. Вершинин скинул кроссовки, даже не заботясь о том, чтобы аккуратно их поставить, и забросил куртку на спинку ближайшего стула. В комнате было душно, воздух казался густым от жара и запаха каких-то аптечных капель. Он на цыпочках прошёл к кровати, стараясь не скрипеть половицами. Сергей тяжело, с присвистом дышал, разметавшись по подушке, а его губы то и дело шевелились, выдавая обрывки невнятного, лихорадочного бреда. Парень помедлил секунду, а затем всё-таки протянул руку и осторожно коснулся лба мужчины. Кожа была сухой и пугающе горячей, буквально обжигающей пальцы. И что ему, блять, теперь делать?
Паша почувствовал, как в груди начинает нарастать глухое раздражение вперемешку с растерянностью. Он в таких ситуациях был абсолютно бесполезен: на свою собственную температуру ему всегда было плевать — закидывался первой попавшейся таблеткой и спал, пока не отпустит. Он даже свой градусник умудрился потерять где-то у себя в квартире и новый никак не мог купить. Паша стоял над кроватью, чувствуя себя полным кретином. В голове было пусто, поэтому рука сама собой потянулась к телефону — единственному спасению. Пальцы быстро вбивали в поиск:
«что делать, если у человека температура 40 и он бредит». Паша косил глаза на экран, и со стороны это выглядело максимально нелепо.
Сбейте температуру: Дайте жаропонижающее на основе парацетамола или ибупрофена в возрастной дозировке. Если руки/ноги холодные, разотрите их.
Охлаждайте тело: Разденьте больного, уберите лишние одеяла. Можно обтереть водой комнатной температуры.
— Ха-ха-ха, пиздец, отлично, — шепнул парень, нервно облизав губы. — И как я ему, интересно, таблетку впихну? — прошипел Паша под нос, смерив телефон яростным взглядом. — Кто эти тупые рекомендации писал?
Оставался второй пункт. Самый идиотский. И по какой-то злой иронии судьбы эта «почётная» миссия обтирания голого тела выпала именно ему. Паша замер над кроватью, чувствуя, как щёки обдаёт таким жаром, что он сам скоро сравняется по температуре с мужчиной. Пиздец. Дожили. Стараясь не смотреть в лицо мужчине, он нерешительно протянул руки и взялся за край его домашней кофты. Пальцы предательски дрожали. Пришлось буквально пересилить себя, чтобы начать стягивать плотную ткань. Костенко был тяжёлым, горячим и совершенно беспомощным, что только добавляло ситуации какой-то сюрреалистичной жути. Каждое движение давалось Паше с трудом. Когда ткань задралась, обнажая полоску разгорячённой кожи на животе, Вершинин на секунду зажмурился. Превозмогая смущение, он кое-как стянул кофту через голову мужчины, стараясь не задевать его больше необходимого. Костенко в ответ лишь невнятно замычал, его тело под руками Паши казалось раскалённым углём. Парень резко замер, так и не выпустив из рук скомканную ткань кофты. Его взгляд застыл на торсе мужчины, и на мгновение в комнате стало так тихо, что слышно было лишь тяжёлое, прерывистое дыхание Костенко. Кожа, которая под пальцами казалась обжигающей, была буквально испещрена следами прошлого. Старые рубцы, белесые отметины и неровные следы, за каждым из которых явно стояла история. Паша опешил. Глядя на эти шрамы, Вершинин почувствовал, как к горлу подкатывает комок. Это не было брезгливостью или страхом. Напротив, в груди разлилось странное, щемящее чувство — ему было жаль, искренне жаль. Теперь, когда он увидел это, стало окончательно ясно: Костенко далеко не обычный учитель. Но Вершинина это вовсе не напугало. Скорее наоборот — внутри вспыхнуло острое, почти болезненное любопытство. Ему захотелось пробиться сквозь эту стену, узнать своего учителя по-настоящему, послушать историю каждого шрама, знать про всю его жизнь. Сам не осознавая, что делает, Паша медленно протянул руку. Он осторожно, едва касаясь, провёл подушечкой большого пальца по каждому шраму, словно пытаясь считать их историю. Кожа под пальцами была неровной и горячей. Хотелось прикоснуться губами, бережно выцеловывая эти отметины одну за другой. Костенко, почувствовав эти прикосновения даже сквозь пелену бреда, тяжело втянул воздух сквозь зубы. Наваждение исчезло. Блять. Просто блять. Паша вздрогнул и отдёрнул руку, осознав, насколько интимным и странным был этот жест. Щёки мгновенно вспыхнули. Нужно было срочно возвращаться к делу, пока Костенко не пришёл в себя и не застукал его за этим занятием. Точно. Таз с водой и полотенце. С трудом заставив себя отвести взгляд от истерзанного торса мужчины, Вершинин поднялся на ноги и почти бегом направился за водой. Набрав в таз прохладной воды — именно комнатной температуры, как советовал всезнающий гугл, — он вернулся к кровати. Руки всё ещё подрагивали. Парень нашёл чистое кухонное полотенце, разорвал его на несколько частей, опустил одну из них в воду и тщательно выжал. Ткань должна была быть влажной, но не мокрой, чтобы испарение шло быстрее. Сжав зубы от неловкости, Паша аккуратно коснулся полотенцем пылающего лба Костенко, спускаясь ниже к шее. Мужчина при этом движении судорожно вздохнул, но не проснулся. Пересиливая внутренний ступор, Вершинин начал медленно обтирать влажной тканью его грудь и плечи. Вода на раскалённой коже высыхала почти мгновенно. Помня советы из интернета, Паша особенно тщательно прошёлся по местам, где крупные сосуды подходили ближе к поверхности — подмышкам и сгибам локтей, стараясь лишний раз не задерживать взгляд на рельефных мышцах.
Он достал телефон и выставил таймер. Чтобы не сойти с ума от тишины, тяжёлого дыхания мужчины и осознания того, что он буквально наглаживает своего учителя мокрой тряпкой, Вершинин открыл Тикток, даже не вникая в смысл роликов. Экран телефона служил лишь единственным источником света и способом отвлечься. Каждые три-четыре минуты, как только ткань высыхала и нагревалась, Паша отрывался от экрана, снова смачивал её в тазу и повторял процедуру заново. Он то и дело проверял температуру, прикладывая тыльную сторону ладони к щеке или шее Костенко. Градусника не было, но по ощущениям жар никуда не уходил. Вершинин реально начал паниковать. Врач из него был, мягко говоря, никудышный — он даже пластырь ровно приклеить не всегда мог, а тут такая ответственность. А вдруг он слишком холодную воду налил? Или надо было всё-таки таблетку силой запихать? Мысли роились в голове одна страшнее другой. Паша нервно облизывал губы, всматриваясь в осунувшееся лицо Сергея, и ловил себя на мысли, что его собственное сердце заходится в каком-то болезненном ритме каждый раз, когда мужчина издавал очередной хриплый звук. В очередной раз беззвучно завибрировал телефон, заставив Пашу вздрогнуть. Прошёл час, а математички всё не было. И где её только черти носят? Паша максимально осторожно приблизился к кровати. Костенко всё так же тяжело дышал, его грудь мерно вздымалась, а на бледной коже снова проступали капельки пота. Вершинин прикусил губу и потянулся к шее мужчины, чтобы в очередной раз обтереть её прохладной тканью. Он чуть приподнял голову Сергея Александровича, аккуратно поддерживая его за затылок. В этот момент он почувствовал, как пальцы мужчины, до этого неподвижно лежавшие на одеяле, слабо дёрнулись. Паша замер. Он всё ещё удерживал ладонью затылок Костенко, а их лица разделяло всего тридцать сантиметров. Внезапно веки мужчины дрогнули, и он медленно, с явным усилием открыл глаза. Взгляд у него был мутным, подёрнутым лихорадочной дымкой, но в ту же секунду промелькнуло удивление.
— Вершинин? — Голос Костенко был неузнаваемым. Хриплый, надтреснутый. Он попытался сфокусироваться на парне, который замер над ним в самой двусмысленной позе. — Ты чё делаешь?
Паша почувствовал, как сердце ухнуло куда-то в район желудка. Руки моментально стали ватными. Он так и остался стоять, полусогнувшись, с мокрым полотенцем в руках, чувствуя, как лицо заливает предательская краска.
— Я... это... — Паша запнулся, лихорадочно соображая, как это выглядит со стороны. — У вас температура под сорок, Сергей Александрович. Юлия Александровна, то есть Сергеевна... точнее Олеговна, — тараторил парень, — просила присмотреть... я просто вас водой обтираю, ну, чтобы сбить... эту... температуру... вот.
Костенко, несмотря на пугающую бледность, едва заметно дёрнул уголком губ. Улыбка вышла слабой. Он сделал попытку опереться на локти, чтобы сесть, но тело подвело: мышцы дрожали, а голова, видимо, пошла кругом, потому что он тут же тяжело выдохнул и прикрыл глаза.
— Э! Вы куда? — Паша почти подскочил к нему, едва не выронив мокрое полотенце.
— За водой... — прохрипел Костенко, облизнув пересохшие, потрескавшиеся губы. Каждое слово давалось ему с трудом, голос то и дело срывался.
— Я сейчас принесу, секунду! — Вершинин метнулся к столу. Он не просто налил воды, но и быстро выудил из аптечки на тумбочке блистер с жаропонижающим. Вернувшись к кровати, Паша осторожно протянул стакан и белую таблетку.
— Вот, выпейте. Это от температуры.
Костенко приоткрыл один глаз и с глубоким подозрением покосился на ладонь ученика. Он вспомнил их разговор, когда сам пытался впихнуть в Вершинина обезболивающее. Сергей глухо припомнил интонацию парня:
— Травануть хочешь, Вершинин?
Паша не удержался и коротко ухмыльнулся.
— Да мне невыгодно, — парировал он, копируя интонацию самого Костенко. Мужчина издал звук, отдалённо напоминающий смешок, и, превозмогая слабость, принял таблетку. Он жадно выпил воду, опустошив стакан почти до дна, и бессильно откинулся на подушки. Паша поставил стакан и теперь вовсе не знал, о чём разговаривать. Сергей изучал парня. Этот взгляд всё равно оставался слишком цепким, слишком проницательным. Мужчина медленно скользил глазами по раскрасневшемуся лицу парня, по его взъерошенным волосам и рукам, которые Вершинин теперь не знал, куда пристроить. Нервное напряжение снова начало зашкаливать. Он видит. Он всё видит. Или Паше кажется? Сергей продолжал смотреть. Молчаливо, тяжело, пронзительно. Внутри него сейчас ворочалось непривычное, едкое чувство. Ему было стыдно. Костенко мучил один вопрос: стало ли Паше мерзко? Увидев эти шрамы, не возникло ли у парня желания поскорее уйти, чтобы не смотреть на это уродство? И в то же время Сергей ощущал странную благодарность за то, что здесь именно Пашка.
— Что? — не выдержал Вершинин, голос предательски дрогнул. Он попытался придать тону привычную дерзость, но вышло как-то жалко и неуверенно. Сергей едва заметно шевельнул губами, выталкивая из себя слово, которое жгло горло:
— Мерзко?.. — почти прошептал он, но в звенящей тишине комнаты Паша услышал это отчётливо.
— Что... мерзко? — Вершинин на секунду завис, искренне не понимая, о чём речь. Он нахмурился, переводя взгляд с лица учителя на его грудь, и тут до него дошло. Костенко говорил о своих шрамах. Паша почувствовал, как сердце ухнуло куда-то вниз. — Нет, нет, нет! — затараторил он, активно мотая головой. — Вовсе нет! О чём вы вообще... Мне жаль. Искренне жаль, что вам пришлось всё это пережить. И я бы хотел...
Он запнулся на полуслове, вовремя прикусив язык. В голове фраза достроилась сама собой: «...послушать историю каждого вашего шрама».
— Что? — спросил Костенко, пытаясь уловить окончание фразы по лицу парня.
— Ничего! Забудьте, — выпалил Паша, снова заливаясь пунцовой краской. Идиот. Какой же идиот. Он резко отвернулся, делая вид, что его ужасно заинтересовал пустой стакан на тумбочке, лишь бы не встречаться с этим невыносимо проницательным взглядом. Комната снова погрузилась в тишину, прерываемую лишь тиканьем часов и свистящим дыханием больного. Паша вернулся к своему стулу, стараясь как можно меньше шуметь. Он снова взял в руки телефон, но экран светился вхолостую — смотреть в него не хотелось. Взгляд парня то и дело возвращался к Костенко: теперь, когда тот закрыл глаза, Паша мог рассматривать его почти безнаказанно. Его взгляд медленно, почти ощутимо заскользил по фигуре мужчины. Паша невольно сглотнул. Широкие, развёрнутые плечи Костенко едва умещались на узкой казённой кровати, а ключицы резко очерчивались под кожей, блестящей от испарины.
Взгляд Вершинина спустился ниже, к грудной клетке, которая тяжело и мерно вздымалась. Рельеф мышц был чётким, сухим. Свет настольной лампы выхватывал тени в ложбинке между грудными мышцами и подчёркивал кубики пресса, которые проступали даже в расслабленном состоянии. Паша чувствовал, как во рту снова становится сухо. Широкую грудь Костенко покрывала густая, тёмная поросль волос, спускающаяся дорожкой вниз, к самому животу. Паша заворожённо рассматривал эту деталь, путаясь взглядом в жёстких завитках, на которых поблескивали капельки пота. И шрамы... Они прятались прямо там, пробивая ровные полосы среди волосков на груди. Вершинин всматривался в эти отметины с каким-то странным, почти благоговейным трепетом. Они не уродовали мужчину. Наоборот. Каждый рубец подчёркивал силу этих мышц, делая образ Костенко завершённым, настоящим. И Паше было до колючей боли в груди обидно, что Сергей вообще мог допустить мысль о «мерзости». Как он мог подумать, что Паша, видевший в нём едва ли не божество, отшатнётся от следов его, кажется, прошлой, тяжёлой жизни? Это было почти оскорбительно. Пиздец, Вершинин, ты реально ебанулся. Но отвести глаза было выше его сил. Он буквально впитывал каждую деталь, запоминая, как перекатываются мышцы при каждом вдохе... Ему не дали додумать. Тишину комнаты разрезал хриплый, простуженный голос, от которого Паша едва не свалился со стула.
— Что? — Костенко, не открывая глаз, в точности скопировал недавнюю интонацию парня. Паша подпрыгнул, сердце испуганной птицей забилось о рёбра. Он моментально отвернулся к своему телефону, лихорадочно тыкая в тёмный экран.
— Ничего, — буркнул он, чувствуя, как уши пылают огнём.
В груди клокотало недовольство на самого себя. Попался, блять.
— Ты бы хоть маску надел, Вершинин, — прохрипел он, кивнув на торчащий из кармана куртки белый край аптечной маски.
— Так вы ещё чего доброго подумаете, что я подумал, будто вы заразный... — Паша протараторил это на одном дыхании, почти заикаясь. А вдруг Костенко реально неприятно? Вдруг он думает, что Паша брезгует или боится к нему подходить?
Сергей издал короткий звук, похожий на смешок, который тут же перешёл в тяжёлый, надсадный кашель. Откашлявшись, он слабо, одними уголками губ, улыбнулся:
— Так я и есть заразный, Вершинин, — прохрипел он, глядя на парня затуманенным взглядом. — Маску надень. — Костенко кое-как нащупал кофту на кровати и натянул её.
Паша недовольно цыкнул, изображая на лице крайнюю степень одолжения, но спорить не решился. Он выудил из кармана измятый белый прямоугольник, кое-как расправил его и нацепил на лицо, чувствуя, как за ушами неприятно тянут резинки.
— А смысл уже? — глухо пробормотал он из-под ткани. Он уже добрый час дышит с ним одним воздухом и перетрогал его с ног до головы, пока менял тряпки, так что маска сейчас выглядела как иллюзия безопасности. Спустя бесконечные десять минут дверь снова скрипнула, и в комнату влетела Юлия Олеговна. Волосы растрепаны. Щёки горят.
— Паш, извини, ради бога, что так долго! — зашептала она, подходя к кровати. — Там такое побоище устроили, пока разнимали... Ты как? Он как?
— Всё в порядке, — почему-то прохрипел Вершинин. Затем, прокашлявшись, он быстро подхватил куртку и, кое-как обувшись, не оборачиваясь на Костенко, почти выбежал на улицу. Осенний воздух ударил в лицо, заставляя лёгкие гореть, но Вершинин только с облегчением выдохнул. Перед глазами всё ещё маячил полуголый Костенко. Блять. Когда он вернулся в свой домик, там уже все нажрались. Паша, не говоря ни слова, подошёл к столу и одним глотком влил в себя остатки водки, щедро разбавленной вишнёвым соком.
— О-о-о! Пашенций вернулся в строй! — радостно заголосил Лёха, хлопая его по плечу.
Вершинин только криво усмехнулся. Алкоголь быстро ударил в голову, смешиваясь с усталостью. Изрядно напившись, чтобы окончательно заглушить мысли, пацаны разбрелись по койкам. Паша провалился в сон мгновенно — ему снилось продолжение сна.
Паша принял из рук продавщицы тяжелую, запотевшую кружку. Квас был ледяным, щипал язык и казался самым вкусным напитком в мире. Мужчина стоял рядом, неспешно прихлебывая из своей порции и с каким-то добрым любопытством поглядывая на Пашу.
— Хороший у нас город, да? Особенно в такую погоду. — Вершинин кивает с легкой улыбкой на лице. — А ты из Москвы? — спросил он, чуть прищуриваясь от яркого солнца.
— А как вы узнали? — Паша
искренне, немного удивленно улыбнулся, чувствуя необъяснимую легкость в груди.
— Ну, выговор особый, некоторые согласные ну и буква "а" — Сергей мягко, одними углами губ улыбнулся, неспешно отпивая квас и продолжая внимательно изучать Пашу взглядом.
— Так у вас такой же, — заметил Вершинин, отпивая еще глоток прохладного напитка.
— Так я тоже долго в Москве пробыл, пока в академии учился, — Костенко кивнул куда-то вдаль, словно вспоминая те годы.
— А чё за академия? — Паша с интересом подался вперед, рассматривая лицо нового знакомого.
— Сельского хозяйства, — просто ответил мужчина.
Вершинин окинул взглядом его уверенную осанку и автомобиль, который стоял чуть поодаль. Для обычного «агрария» он выглядел слишком внушительно.
— Это вы сельским хозяйством на такую машину заработали? — с легкой иронией спросил Паша, кивнув на авто.
Костенко снова издал короткий, приятный смешок и покачал головой.
— Внимательный парень, — констатировал он, и в его стальных глазах снова заплясали солнечные зайчики. — Так это же не моя. Служебная.
Паша прищурился, пытаясь сопоставить образ приятного парня из академии и этот серьезный статус.
— Вы из чиновников типа? — с любопытством протянул он. —
Из мэрии или как там? — Снова лёгкий смешок. Забавный всё-таки этот зеленоглазый паренёк, мелет чёрт знает что.
— Из какой мэрии? Ты что Марка Твена начитался?
— Ща... — Паша задумчиво поднял палец вверх.
— Горисполком.
— Вот молодёжь всё на запад смотрите — добродушно пожурил Сергей.
— А что в западе плохого? — легкомысленно пожал плечами Вершинин.
— А что хорошего чё? — спросил Костенко, выжидательно глядя на него.
— Нормально там всё. — Паша и сам не понял, как его понесло на опасные откровения. —
Живут люди своими ценностями, знают зачем работают, дом там купить...квартиру, машину, землю. А здесь чё? Даже частной собственности нет, зачем людям работать? Но я думаю всё изменится скоро.
— А ты не думай так, ты вообще в эту сторону не думай, парень. — процедил Сергей, его голос стал на несколько тонов ниже, растеряв всё прошлое дружелюбие.
— Ничего тут меняться не будет. — Мужчина на секунду замолчал. Его взгляд медленно, почти осязаемо скользнул по фигуре Вершинина сверху вниз, словно он оценивал, сколько этому пацану лет и сколько дурости в его голове помещается. На губах Костенко проступила слабая, горькая полуулыбка. — Ты же вроде хороший парень. Но если и думаешь, — он понизил голос до глухого, предупреждающего полушепота, — то ты не говори про это никому, особенно незнакомым людям. — Костенко резко развернулся и стукнул пустой кружкой по стойке бочки. Он мысленно материл себя последними словами за эту непростительную мягкотелость. Спустил с рук антисоветчину. Сам не понимал почему. — Бывай.
— Спасибо за квас.
— Угу. —
бросил Костенко сквозь зубы, даже не повернув головы, и размашистым шагом направился к своей машине, твердо решив выкинуть этого манящего странного, длинноязыкого паренька из головы.
Проснулся Паша от настойчивого, сверлящего мозг писка будильника. Звук был явно чужой, противный. Вершинин кое-как разлепил веки и потянулся к тумбочке, чтобы проверить время.
6:00. Кто там такой жаворонок, мать вашу?
— Задрот, ну ёб твою мать, дай поспать... — проныл откуда-то сверху Лёха, зарываясь лицом в подушку.
Гоша, подпрыгнув на кровати, начал испуганно шарить руками по матрасу, пытаясь нащупать телефон. Спросонья координация подводила, и мобильник, весело вибрируя, забился куда-то в щель у стены.
— Я тебе сейчас вмажу, если не выключишь! — донеслось из-под одеяла Горелова.
Вот кому в этой комнате повезло больше всех, так это Сане Васильеву. Тот спал как убитый, разметавшись по кровати. Его, казалось, и пушечным выстрелом было не поднять. Наконец Петрищев с победным, но виноватым видом выудил телефон и вырубил будильник. Тишина в комнату вернулась, но сон был безнадёжно испорчен. Гоша, стараясь не шуметь (что у него выходило плохо — половицы предательски скрипели), поплёлся в ванную.
Паша поглубже зарылся в пододеяльник, надеясь отвоевать у реальности ещё хотя бы полтора часа. Он закрыл глаза, изо всех сил стараясь поймать за хвост уходящее видение: бочку с квасом, блеск стальных глаз Костенко и весеннее тепло. Но сон никак не шёл. Чёртов Петрищев. Продолжения не было. Сон оборвался на самом интересном месте, оставив после себя лишь странное чувство тоски.
Весь остаток поездки превратился для Паши в игру в прятки. Первую половину недели он действительно не видел Костенко — Сергей Александрович окончательно слёг. По базе ходили слухи, что Юлия Олеговна буквально не отходит от его постели. Паше в эти дни было легче: не нужно было следить за своим лицом, когда случайно встречаешься взглядом, или судорожно искать тему для разговора. А вот вторую половину недели, когда Костенко пошёл на поправку и начал появляться на территории, Паша начал от него активно бегать. Он профессионально вычислял маршруты учителя и сворачивал в противоположную сторону, едва завидев знакомую фигуру. Он старался делать это не слишком явно, маскируя свои побеги внезапной забывчивостью чего-то в домике или срочным разговором с друзьями.
Параллельно с этими «кошками-мышками» наяву Паша безуспешно пытался вернуть себе тот солнечный сон. Он сам не понимал, как это работает, но отчаянно хотел снова оказаться у той жёлтой бочки. Он пробовал ложиться пораньше, пробовал заводить будильник на разное время, даже просто прикладывался подремать днём на пятнадцать минут в надежде провалиться в то тёплое марево — всё впустую. Ни кваса, ни стальных глаз, ни весеннего солнца. Сон просто не шёл, оставляя после себя лишь раздражение и тяжёлую голову. К счастью, друзья были только рады: Вершинин перестал «уходить в астрал», шутил, смеялся и снова стал душой компании. В последний вечер перед отъездом, когда сумки были почти собраны, компания обосновалась на ковре в домике парней. Аня, Лёша, Настя... и Паша даже не заметил, как к ним вполне гармонично прибился Гоша. Несмотря на то что Петрищев был задротом и периодически сцеплялся с Гореловым по мелочам — то Лёха бесился от его «душноты», то Гоша обижался на очередное «Надрищев», — сейчас всё было на удивление мирно.
— Так, народ, финишная прямая! — Лёха потёр ладони, плотоядно оглядывая присутствующих. — Пашенций, правда или действие?
Паша на секунду замялся. «Правда» казалась ему минным полем. Вдруг спросят о чём-то таком, от чего он вспыхнет и выдаст себя?
— Действие, — выдохнул он, хотя прекрасно знал: от Горелова пощады ждать не стоит.
— О-о-о, мужик! Уважаю! — Лёха заёрзал на месте. — Короче, задание простое. Поцелуй Аню. В засос. По-взрослому, понял?
Настя тут же пихнула Лёху локтем в бок так, что тот охнул.
— Лёш, ты чего такое загадываешь? — возмутилась она.
— Да ладно тебе, Насть! — отмахнулся Горелов, потирая бок. — Им-то что? Они ж встречаются! Я ж не Надрищева попросил засосать, вот тогда бы всем было плохо.
Паша только негромко похихикал. Он повернулся к девушке, мягко притянул её за талию и коснулся её губ. Паша прикрыл глаза, стараясь полностью раствориться в этом моменте. Он чувствовал тепло Ани, мягкость её губ и вкус гигиенической помады, но внутри, там, где обычно должно было сладко ёкать, была пугающая, стерильная пустота. Он целовал её всё жаднее, почти отчаянно, будто пытался насильно заставить своё сердце ожить и вытеснить из головы навязчивый образ стальных глаз. Вершинин так увлёкся этой внутренней борьбой и улюлюканьем Лёхи, что совершенно не услышал, как скрипнула входная дверь.
— Сколько раз вас просила Юлия Олеговна не таскать женский коллектив сюда? — раздался от порога знакомый голос.
Паша отпрянул от Ани так резко, будто его поймали на измене. Он замер, нелепо прижав ладонь к губам, и уставился на вошедшего. Костенко стоял в дверном проёме, засунув руки в карманы куртки. Холодный. Нечитаемый. Как всегда.
— Ну... так вы же не просили, — выдал Лёха, расплываясь в своей фирменной «дурацкой» улыбке и демонстративно приобнимая Настю за плечи.
— Очень смешно, Горелов, — холодно ответил Костенко, переводя взгляд на Пашу.
Вершинин моментально отвёл глаза, уставившись в ворс ковра. Щёки обожгло знакомым жаром. Ему стало невыносимо стыдно, будто его поймали не на обычном поцелуе с девушкой, а на чём-то по-настоящему неприличном. Паша нервно облизнул губы. Костенко выдержал паузу, обводя притихшую компанию взглядом.
— Ладно, — выдохнул он, и в голосе промелькнула усталость. — Давайте только не до ночи. А то Юлия Олеговна возмутится, что я слишком много вам позволяю. Я и так за водку ничего не сказал, имейте совесть.
В комнате повисла гробовая тишина. Ребята замерли, переглядываясь. Лёха, у которого от удивления даже рот приоткрылся, первым обрёл дар речи.
— А вы чё... реально знали? — выпалил Горелов, вспоминая их вылазку в супермаркет в самом начале поездки.
— А я дурак, что ли, по-твоему? — Костенко чуть прищурился, и в уголке его губ промелькнула едва заметная усмешка. — Ближе к ночи приду проверю, чтобы все спали. И чтобы в домике были только те, кто здесь прописан.
— Ну, святой человек! — восторженно выдохнул Лёха.
Костенко только закатил глаза с лёгкой, почти доброй улыбкой. Перед тем как выйти, он бросил последний, короткий взгляд на Пашу — странный, изучающий. Затем он резко развернулся и скрылся в темноте коридора, прикрыв за собой дверь.
Костенко шёл по тёмной тропинке к своему корпусу, и холодный ночной воздух неприятно обжигал лёгкие. Он засунул руки глубже в карманы куртки, пытаясь избавиться от странного, липкого ощущения, которое осело внутри сразу после того, как он открыл дверь в домик парней. Обычно Сергею Александровичу было глубоко наплевать, кто из его подопечных с кем целуется, зажимается по углам или крутит интрижки — дело молодое, гормоны, обычная история для таких поездок. Но увиденная сцена — Вершинин, жадно и почти отчаянно целующий Аню, — вызвала в нём едва ли не физическое отвращение. Этот момент показался ему по-настоящему мерзким, каким-то фальшивым и неуместным. Костенко и сам не мог до конца объяснить себе эту реакцию. Может, дело было в том, как резко Паша изменился за последние дни? Как он профессионально «смывался», завидев мужчину на горизонте, как прятал глаза, как больше не пытался по-доброму подколоть или хотя бы просто улыбнуться той самой своей тёплой, открытой улыбкой, от которой в груди у Сергея так сладко всё сжималось. Он вошёл в комнату, щёлкнул выключателем и сел за стол, заваленный бумагами. Впереди была длинная ночь. Спать Костенко сегодня не собирался. Сергей сел за стол, но вместо того чтобы открыть ноутбук, замер, глядя в тёмное окно. А ведь пацан был красивым. Это слово само по себе казалось Сергею каким-то неуместным, но отрицать очевидное становилось всё труднее. Вершинин обладал той самой редкой, «неправильной» красотой, которая цепляла взгляд и не отпускала. Острые черты лица. Зелёные глаза — яркие, живые, они так странно и притягательно переливались на солнце. Костенко невольно вспомнил, как эти глаза испуганно расширились сегодня в домике. И эти его вечно взъерошенные волосы, которые Пашка, кажется, принципиально не расчёсывал, придавали ему вид какого-то дикого, непокорного зверька. Больше всего Сергею нравилась мимика парня. Любая. То, как он гневно раздувал крылья носа, когда злился. Как Паша облизывал губы, когда нервничал. То, как смешно и беспомощно он отводил взгляд, когда смущался. Или та самая открытая, безоружная улыбка... Красивый. Красивый и проблемный. До чёртиков проблемный. Он понимал, что это восхищение опасно, что оно переходит границы и... Никто же не мешает просто смотреть? Он ведь следил за ним. Всю жизнь. Знал каждый его маршрут, каждую привычку, видел сотни кадров и записей. Казалось бы — не насмотрелся, что ли? Но вживую всё было иначе. Костенко прекрасно понимал: сейчас тот самый момент, когда нужно нажать на тормоза. Написать заявление об увольнении, сжечь мосты, заблокировать номер Пашки и навсегда исчезнуть из Москвы. Это было бы правильно. Это было бы безопасно. Но он не мог.
Вершинин, сам того не осознавая, делал с ним что-то непостижимое. Он учил его привязываться. И это было не то состояние, где тебя бросают и вытирают об тебя ноги. Общаясь с Пашей, Сергей вдруг с пугающей ясностью осознал, как это, чёрт возьми, хорошо — когда тебя искренне рады видеть. Когда кто-то ищет повод просто заговорить, просто узнать тебя получше. Без выгоды. Просто так. Костенко этого не заслуживает. Он не заслуживал этой тёплой улыбки, не заслуживал ни единого доброго взгляда Пашки. Всё это могло закончиться только катастрофой. Костенко не хотел ни к кому привязываться — не потому, что боялся за себя. Сергей знал: он приносит боль. Почти неосознанно, просто самим своим присутствием, он разрушал всё, к чему прикасался. Даже Вика — единственная, кто действительно пыталась его понять и вытащить из этой тьмы, — постоянно натыкалась на его ледяную стену. Ей было больно видеть, как брат методично роет себе яму всё глубже и глубже, отвергая любую помощь.
И теперь, глядя в темноту за окном, Сергей задал себе самый страшный вопрос: как он вообще мог хотеть сделать Пашке больно? Причём делать это осознанно, с самого начала, по чётко прописанному плану? От этой мысли внутри всё неприятно сжалось. Какой же он всё-таки ужасный человек. Сергей криво усмехнулся собственному отражению в стекле. У парня и без него жизнь была далеко не сахар. А он, взрослый мужик, нашёл себе «врага» — семнадцатилетнего мальчишку. Сколько раз Вика была права за всю его жизнь? И считать устанешь. И дело было вовсе не в том, что сестра была умнее или проницательнее его, вовсе нет. Дело было в том, что Сергей просто не умел искренне и близко общаться с людьми, а Вика, при всей её колючести, хоть какое-то понятие об этом имела. Костенко привык к одному сценарию: любая его попытка сблизиться заканчивалась тем, что в нём разочаровывались. Он честно пытался научиться чувствовать, примерял на себя чужие эмоции, но в итоге всё равно слышал в спину одно и то же: «эгоист», «бесчувственный». Никто не мог терпеть его долго, да и все эти привязанности были мимолётными. Это даже хорошо, что Паша от него отстраняется. Самое правильное, что Вершинин мог сделать. Не нужны парню все эти страдания, которые неизбежно тянулись за Костенко. Сергей переживёт. Он привык перемалывать внутри себя и не такое. И Пашка переживёт: вернётся в свою привычную жизнь, доучится и пойдёт дальше, даже не вспоминая его. Так будет лучше для всех.
I hear a whisper in the dark
You're just a rose
In a cauldron of thorns
When the flames begin to dance
I see the glimmer in your eyes
Answers to my prayers
Prayers. Fallen. You
Друзья ещё немного поиграли в «Правду или действие», но после визита Костенко запал как-то иссяк. Помня его предупреждение, ребята разошлись ровно в то время, которое он обозначил. Вставать предстояло ни свет ни заря: выезд был рассчитан так, чтобы все успели вернуться в Москву и хорошенько отдохнуть перед школьным понедельником. Впрочем, Горелов уже вовсю строил планы, как «заболеть» на один день, и Настя его в этом активно поддерживала.
Паша оказался, пожалуй, единственным из всего домика, кто так и не смог сомкнуть глаз. Он лежал на своей койке, слушая мерное сопение парней, и вглядывался в неровные тени на потолке. В мыслях снова был Костенко. Опять этот грёбаный Костенко. Паша злился на себя, ворочался, сбивая одеяло в ком, и пытался понять: что же в этом человеке есть такого, чего нет в Ане? Это просто восхищение. Просто Сергей Александрович — фигура загадочная, закрытая — вот Паша и заинтересовался.
А как же тот случай в душе? Парень зажмурился, чувствуя, как к щекам подступает жар. Он отчаянно пытался найти себе оправдание: ну, бывает, переклинило на фоне стресса, гормоны, недосып — мало ли факторов? Никаких «таких» наклонностей за ним отродясь не водилось. Он всегда таскался с девчонками, пользовался у них спросом и вполне комфортно себя чувствовал в роли «первого парня на деревне». Представлять, что что-то изменилось и теперь его тянет к мужчинам (а тем более к собственному преподавателю), Паше не хотелось до тошноты. Это пугало, выбивало почву из-под ног и совершенно не вписывалось в его картину мира. Паша нормальный. Нормальный.
Пытаясь сбежать от пугающих мыслей о «наклонностях», Вершинин решил переключить внимание на что-то более приятное, но... всё равно связанное с тем же человеком. Его не отпускали сновидения. Почему Костенко снился ему дважды? Точнее, один и тот же сон, который просто продолжился. У него давненько не было таких ярких, кинематографичных снов, где можно чувствовать. Да и что это вообще за бред? Паша уставился в потолок, пытаясь анализировать детали. Интересно, что это был за город? Времена, судя по ценам в копейках и жёлтой бочке, явно были советские. Но где это происходило? Широкие улицы, старые трамваи, то самое весеннее солнце... Паша перебирал в памяти скудные знания по истории, но картинка из сна была слишком живой, чтобы казаться просто иллюстрацией из учебника. Приснится ли ему продолжение? Наверное, просто глупая фантазия, конечно. Паша понимал, что мозг просто играет с ним в игры, подсовывая образ какого-то другого Костенко. Но ему было безумно, до дрожи в пальцах интересно: что же будет дальше?
За всеми этими размышлениями Паша и не заметил, как стрелки часов доползли до пяти утра. Понимая, что поспать уже точно не удастся, он решил встать пораньше: помыться без очереди, спокойно одеться и, главное, успеть к автобусу первым, чтобы занять нормальные места для себя и Ани. В голове кольнула неприятная мысль: за несколько часов беспрерывных раздумий о Костенко он вспомнил про свою девушку всего второй раз. Блять. Просто блять. Стараясь не загоняться и не анализировать это «открытие», Паша быстро сходил в душ, окончательно смывая с себя остатки ночного оцепенения. К моменту, когда в комнате затрезвонили будильники, он уже был полностью собран, застегнул чемодан и в последний раз проверял тумбочку — не оставил ли чего.
Лёха, Гоша и Саня, с трудом разлепив глаза, замерли в своих кроватях, с искренним недоумением наблюдая за Вершининым. Тот выглядел подозрительно бодрым, в то время как остальные едва понимали, где они.
— Пашенций... ты чё? — прохрипел Лёха, пытаясь разлепить глаза. — А чё это ты такой бодрый?
Гоша, щурясь без очков, тоже уставился на него как на чудо природы. Для них Паша, который встал раньше всех по собственной воле, был чем-то из ряда вон выходящим.
— Места надо нормальные занять, — буркнул Паша, стараясь не смотреть друзьям в глаза.
Он подхватил свой рюкзак и чемодан, стараясь не греметь колёсиками по деревянному полу, и быстро вышел в коридор. Парни только удивлённо переглянулись за его спиной, но ничего не сказали. В конце концов, Вершинин был отчасти прав: перспектива ехать на лузерских местах никого не прельщала.
На улице было ещё совсем темно. Холодный воздух моментально пробрался под куртку, заставляя Пашу поёжиться. Он дотащил вещи до автобуса, который уже стоял с открытым багажным отделением, готовясь принять груз. Паша замахнулся, чтобы закинуть чемодан в тёмное нутро отсека, и тут же замер. О, блять. Кто же там такой был? У автобуса, привалившись плечом к борту, стоял Костенко. Судя по лицу мужчины, он тоже не спал всю ночь — Паша уже как-то научился определять это по едва заметным теням под глазами и особой, колючей усталости во взгляде. Сам не зная как, Вершинин считывал его состояние мгновенно.
— Доброе утро, — буркнул Паша, даже не глядя на учителя. Он с натугой запихнул чемодан поглубже, стараясь выглядеть максимально занятым и деловым.
— Привет. Не выспался? — негромко спросил Костенко.
Стоило Сергею задать этот обычный, казалось бы, вопрос, и Паша тут же внутренне подобрался. Весь его план «игнорирования» пошёл прахом, он мгновенно заинтересовался их коротким диалогом, ловя каждое слово. Сергей и сам не до конца понимал, зачем спросил. Слова вылетели раньше, чем он успел вообще подумать. Идиот.
Вершинин на секунду замер, привалившись плечом к холодному борту автобуса.
— Если бы я спал вообще... — замученно вздохнул парень, наконец отлипнув от багажного отделения и делая шаг ближе к мужчине.
Костенко чуть повернул голову, разглядывая его в тусклом свете фонаря.
— Чего не спал? — коротко спросил Сергей. В этом вопросе Паше было что-то большее, чем просто дежурный интерес преподавателя, или Вершинину хотелось в это верить.
О вас думал, блять. Он едва не прикусил язык, чтобы не ляпнуть это вслух. Соблазн был велик.
— Не знаю. Просто не спалось, — Паша шмыгнул носом и поправил лямку рюкзака. — А вы? Вы тоже не спали?
Костенко помедлил, глядя куда-то поверх головы парня, в сторону тёмного леса. Его лицо в этот момент казалось неестественно спокойным, почти как маска.
— Тоже не спал, — просто ответил он.
И тут навалилось оно — тяжёлое, густое и чертовски неловкое молчание. Слышно было только, как прогревается мотор автобуса и как где-то под ногами шуршит сухая листва. Вот и поговорили, блять. Паша чувствовал, как эта тишина буквально давит на плечи, заставляя его снова и снова нервно облизывать губы. Тяжёлое молчание, висевшее между ними, внезапно лопнуло.
Костенко улыбнулся.
Улыбка была мягкой, какой-то непривычно человеческой и даже немного грустной. Да, он улыбался раньше Паше, но сегодня это было как-то по-особенному. Глядя на взъерошенного, сонного Вершинина, Сергей на мгновение забыл про все свои размышления. В этот момент Пашка показался ему невыносимо, до боли милым. Паша, заметив эту перемену, замер. Он смотрел на учителя с полным недоумением, даже чуть приоткрыв рот от неожиданности. Это было так похоже на того Костенко из сна, что у него на мгновение закружилась голова. Парень стоял как вкопанный, не в силах оторвать взгляд от этой непривычной улыбки. Сопротивляться было бесполезно. Он невольно улыбнулся Сергею в ответ. Господи, он, наверное, выглядит как влюблённый дурачок. Щёки тут же обдало жаром. Но, странное дело, Паше было уже почти плевать. Хрен с ним. Пусть выглядит как хочет, лишь бы это мгновение продлилось ещё хоть немного.
Из этого ступора его вывел резкий звук — кто-то из девчонок громко хлопнул дверью в соседнем корпусе. В сознании Паши всплыла девушка. Блять, Аня! Ему снова стало неловко от того, что он вообще вспомнил про свою девушку только сейчас, спустя столько времени разглядывания Костенко в предрассветных сумерках. Удивительно, что он вообще про неё вспомнил, учитывая, какой хаос творился в мыслях. Наверняка ей нужна помощь с этим неподъёмным чемоданом, а он тут стоит и улыбается, как блаженный.
— Я... мне это... — Паша замялся, неловко махнув рукой в сторону корпусов. — Надо Ане помочь. С чемоданом. И места занять.
Он быстро отвёл взгляд, чувствуя, что если задержится ещё на секунду, то точно совершит какую-нибудь глупость. Подхватив рюкзак поудобнее, Паша почти бегом направился к дверям автобуса, чтобы кинуть вещи на нужные сиденья, а потом рвануть к женскому домику.
Костенко остался стоять у багажного отделения, провожая его взглядом. Улыбка медленно исчезла с его лица, сменившись привычной маской, но в глазах всё ещё стоял образ улыбающегося Вершинина.
I know a place inside of me
That I never want to be
I needed time, how can't you see
Something is taking over me?
This is the end, I don't believe
There is anything for me
Into the dark, final retreat
I'll take the bullet through my teeth
