Карамель и кровь

Жжение вырвало её из сна. Не то жжение, которое стало привычным за последние три дня — тупое, ноющее, фоновое. Нет, это было острое, пронзительное, будто к предплечью приложили раскалённый металл. Сумирэ распахнула глаза, не успев даже осознать, где находится. В комнате было темно. Только слабый свет уличных фонарей пробивался сквозь неплотно задёрнутые шторы, рисуя бледные полосы на полу и стенах. Этого света хватило, чтобы увидеть. Над ней кто-то стоял. Тёмный силуэт — высокий, широкоплечий, неподвижный — возвышался у кровати, заслоняя собой окно. Сумирэ не видела лица, только очертания, но этого было достаточно, чтобы сердце рухнуло куда-то в пятки, а горло сжал ледяной спазм. Крик застрял в горле. Она не могла издать ни звука — только смотрела в темноту расширенными глазами, чувствуя, как тело наливается свинцовым ужасом. Силуэт шевельнулся. Сделал шаг к кровати. И тогда Сумирэ закричала. — НЕ ПОДХОДИ! Она рванула с кровати, скатилась на пол с другой стороны, больно ударившись коленом о тумбочку. Боль привела в чувство — ужас никуда не делся, но к нему добавилась способность двигаться. Она отползла к стене, вжалась спиной в холодные обои, не сводя глаз с тёмной фигуры. — Кто ты?! — голос срывался на визг, она ненавидела себя за этот визг, но не могла его контролировать. — Как ты сюда попал?! Человек не отвечал. Он медленно обходил кровать — не быстро, не агрессивно, но неумолимо. Шаг за шагом приближаясь к ней. — Уходи! — Сумирэ шарила рукой по стене в поисках выключателя, но не находила. — Я вызову полицию! У меня сигнализация! Уходи! Он остановился в шаге от неё. Теперь она видела его чуть лучше — свет из окна падал на бок, выхватывая из темноты широкие плечи, мощную шею, острые скулы. Лицо оставалось в тени, но глаза... глаза горели. Не метафорически — буквально. В них отражался свет фонарей, и это делало взгляд почти потусторонним. — Не подходи, — прошептала она уже без крика, потому что поняла — кричать бесполезно. Он сделал последний шаг. Они стояли друг напротив друга — она, вжатая в стену, дрожащая, в тонкой шёлковой ночнушке цвета слоновой кости, и он — тёмный, огромный, нависающий, как скала. Сумирэ зажмурилась. Она ждала удара, грубости, насилия — всего того, что знала с детства. В голове проносились картинки: пьяный отец, его руки, его взгляд, темнота в комнате, запертая дверь. Она сжалась, ожидая неизбежного. И почувствовала прикосновение. Тёплое. Осторожное. Почти невесомое. Чьи-то пальцы коснулись её щеки. Сумирэ распахнула глаза. Он стоял совсем близко — так близко, что она наконец увидела его лицо. Острые черты, тяжёлая линия челюсти, темные от мрака комнаты волосы , падающие на лоб, и глаза — тёмные, глубокие, смотрящие на неё так, будто она была единственным человеком на земле. В этих глазах не было похоти, которую она боялась увидеть. Не было агрессии, не было безумия. В них было что-то другое — древнее, первобытное, но не пугающее. Пальцы гладили её скулу. Медленно, бережно, будто она была сделана из тончайшего стекла. Большой палец провёл по линии подбородка, остановился на уголке губ. — Не бойся, — сказал он. Голос был низким, хриплым, будто он не говорил несколько дней. Но в этом голосе не было угрозы. Только усталость и что-то похожее на... нежность? Сумирэ не понимала, что происходит. Сердце всё ещё колотилось где-то в горле, тело дрожало, но жжение... Жжение исчезло. Она только сейчас заметила — то самое адское жжение, которое вырвало её из сна, пропало. Вместо него по венам разливалось тепло — густое, тягучее, успокаивающее. И метка. Метка на её левом предплечье вспыхнула — ярко, золотом, заливая комнату мягким светом. Сумирэ ахнула и посмотрела на свою руку. Рисунок проявился полностью — карамельная фиалка с голубой лозой, спускающейся к запястью, переливался в темноте, будто живой. Мужчина перед ней чуть отстранился, взял её за руку — ту самую, с меткой — и другой рукой медленно закатал рукав своей чёрной водолазки. Сумирэ увидела его предплечье и замерла. Чёрно-красная лоза с острыми шипами оплетала его кожу, поднимаясь от запястья к локтю. И в центре, там, где лоза расступалась, будто специально освобождая место, сияла карамельная фиалка — точно такая же, как у неё. — Соулмейты, — хрипло произнёс он. — Ты чувствуешь? Она смотрела на его руку, на свою руку, на их метки, пульсирующие в унисон. Потом подняла глаза и встретилась с его взглядом. — Кто... — голос сорвался. Она сглотнула, облизала пересохшие губы и прошептала: — Кто ты? Он всё ещё держал её за руку — осторожно, будто боялся раздавить. — Риндо, — сказал он. — Риндо Хайтани. Она смотрела на него, не в силах отвести взгляд. В голове шумело, мысли путались, но одна пробивалась сквозь туман: Это он. Тот, кто смотрел на меня через стекло. Мой соулмейт. Монстр, который ворвался в мой дом ночью. Но почему тогда ей не страшно? Почему, когда он держит её за руку, хочется плакать от облегчения? — Ты... ты всё это время чувствовал? — спросила она, сама не зная, что имеет в виду. Он кивнул: — Три дня ада. Не мог есть, не мог спать. Только думал о тебе. — Я тоже... — прошептала она. — Мне было так плохо, я думала, что умираю. — Теперь не будет. — Его голос стал мягче. — Теперь я рядом. Сумирэ смотрела на него и чувствовала, как защипало в глазах. Слёзы — глупые, неожиданные — потекли по щекам. Она не плакала много лет. Разревелась сейчас, стоя в ночнушке перед незнакомым мужчиной, ворвавшимся в её дом. — Почему ты пришёл ночью? — спросила она сквозь слёзы. — Почему не днём, как все люди? Он посмотрел на неё долгим взглядом, потом поднял руку и осторожно вытер слезу с её щеки большим пальцем. Жест был таким интимным, таким бережным, что у неё перехватило дыхание. — Потому что я не все люди, — сказал он. — И ты теперь тоже не будешь жить как все. Сумирэ замерла. — Ты готова? — К чему? — К тому, что твоя жизнь изменится. Навсегда. Она посмотрела на их переплетённые руки, на сияющие метки, на его лицо — уставшее, но такое... родное. И вдруг поняла, что ответ уже есть. Что она знала его всегда. — Я ждала тебя всю жизнь, — тихо сказала она. — Я просто не знала, что ты такой. Уголок его губ дёрнулся — почти улыбка. — Какой? — Страшный. — Она выдохнула. — И... красивый. Одновременно. Он молчал секунду, глядя на неё. Потом сделал то, чего она совсем не ожидала. Он наклонился и осторожно, едва касаясь, поцеловал её в лоб. Долгий, тёплый поцелуй, от которого по спине побежали мурашки, а сердце пропустило удар. — Спи, — шепнул он, отстраняясь. — Я посижу рядом. Сумирэ смотрела на него, не веря. Он собирается сидеть с ней всю ночь? Как сторож? Как... — Если захочешь — утром поговорим, — продолжил он. — Если захочешь, чтобы я ушёл — я уйду. Но знай: я вернусь. Она смотрела на него, на его руки, на метку. И вдруг поняла, что не хочет, чтобы он уходил. Совсем. Ни сейчас, ни утром, ни когда-либо. — Останься, — прошептала она. — Пожалуйста. Он кивнул. Она ждала, что он ляжет рядом, или сядет на кровать, или сделает что-то ещё. Но он просто отпустил её руку, отошёл к стене у кровати и медленно сполз по ней вниз, садясь на пол. Прислонился спиной к стене, вытянул длинные ноги и закрыл глаза. Сумирэ смотрела на него в изумлении. — Ты... ты будешь сидеть на полу? — Да. — Почему? — Чтобы ты не боялась. Она замерла. Потом, сама не понимая, что делает, соскользнула с кровати и села рядом с ним. Прислонилась к той же стене, чувствуя тепло его плеча через тонкую ткань ночнушки. Он открыл глаза, повернул голову, посмотрел на неё. — Что ты делаешь? — Не знаю. — Она улыбнулась — впервые за три дня. — Наверное, тоже хочу, чтобы ты не боялся. Он смотрел на неё долго. Потом, медленно, будто давая ей время отстраниться, обнял её одной рукой за плечи и притянул к себе. — Замёрзнешь, — сказал он просто. Сумирэ прильнула к его боку, чувствуя жар его тела сквозь одежду. Метки на их руках пульсировали в унисон — ровно, спокойно, умиротворённо. — Риндо, — прошептала она. — М? — Ты правда мой соулмейт? — Да. — И ты не уйдёшь? — Никогда. Она закрыла глаза. Впервые за трое суток — впервые за много лет — она чувствовала себя в безопасности. --- Сумирэ проснулась от запаха еды. Она открыла глаза и несколько секунд не могла понять, где находится. Потолок был её — белый, чистый. Стены её. Кровать её. Но запах... Запах был чужой. Вкусный. Кофе, тосты, что-то сладкое. И вдруг память вернулась. Она резко села, оглядывая комнату. На тумбочке стоял поднос с завтраком: тосты с джемом, фрукты, свежевыжатый сок, кофе. Рядом лежала записка, нацарапанная твёрдым, резким почерком: «Уехал по делам. Вернусь вечером. Не выходи без охраны — тот придурок может быть опасен. Если что-то понадобится — набери этот номер. Он мой. Риндо». И номер телефона. Сумирэ прижала записку к груди и улыбнулась. Она посмотрела на свою левую руку. Метка была на месте — фиалка с лозой, уже не светящаяся, но чёткая, яркая, настоящая. Сумирэ провела по ней пальцем, и по телу разлилось приятное тепло. — Это правда, — прошептала она. — Это всё правда. Она встала, подошла к окну. За стеклом сияло солнце — серые тучи рассеялись, город купался в золотом свете. Внизу, у подъезда, стояла чёрная машина с тонированными стёклами. Рядом с ней — двое мужчин в строгих костюмах. Охрана. Сумирэ смотрела на них и чувствовала, как внутри поднимается странное чувство. Не страх. Не тревога. Что-то похожее на... принятие. Её жизнь действительно изменилась. И, кажется, она была к этому готова. Она вернулась к кровати, села и взяла в руки телефон. Долго смотрела на экран, потом набрала сообщение: Миюки: «Всё хорошо. Он пришёл. Я всё расскажу позже. Спасибо, что ты есть». Отправила. Положила телефон. Взяла тост и откусила кусочек. Кофе был идеальным.