Карамель и кровь

Две недели прошло с тех пор, как мать Сумирэ обрела покой. Две недели боли, тишины, медленного возвращения к жизни. Работа помогала отвлечься — встречи, контракты, бесконечные переговоры, где нужно было быть собранной и профессиональной. Миюки помогала вытаскивать её из дома, заставляла есть, смеялась, рассказывала глупости. Ран подкалывал, Коконой загружал делами, даже суровый Санзу однажды кивнул ей в коридоре — высшая степень одобрения. Но вечерами, когда они с Риндо оставались вдвоём в их маленькой квартире, на неё иногда накатывало. Пустота. Тоска. Вопросы, на которые нет ответов. Он никогда не спрашивал. Ни разу не сказал «не грусти» или «всё будет хорошо». Он просто был рядом. Обнимал, когда она замирала, глядя в стену. Гладил по голове, когда она плакала во сне. Молчал, когда ей нужно было молчать. Иногда этого было достаточно. Иногда — нет. В последние дни Сумирэ замечала что-то новое. Жар. Небольшой, но постоянный, пульсирующий где-то внизу живота. Метка на руке горела ярче обычного, и когда Риндо был близко, тепло разливалось по всему телу, заставляя дыхание сбиваться, а мысли путаться. Она ловила себя на том, что смотрит на его руки, на его губы, на то, как двигаются мышцы под рубашкой, когда он просто наливает чай. И каждый раз отводила взгляд, чувствуя, как краснеет. Она знала, что это значит. Они оба знали. Связь не была завершена. Метка соединила их, прикосновения успокоили ломку, но полное единение — то самое, древнее, записанное в генах — ещё не случилось. Их тела ждали. Звали. Требовали. Риндо ни разу не заговорил об этом. Он ждал. Всегда ждал, когда она будет готова. Даже когда сам горел, даже когда по ночам уходил в душ и стоял под холодной водой по полчаса, даже когда она чувствовала через метку его пульсирующее, почти неконтролируемое желание — он ждал. Ни разу не позволил себе лишнего прикосновения, ни разу не намекнул, не поторопил. В ту ночь она поняла — время пришло. --- Они сидели на балконе, глядя на ночной город. Лето вступило в свои права — воздух был тёплым, пахло цветами и пылью, где-то вдалеке гуляла компания, слышался смех и приглушённая музыка. Сумирэ пила чай, хотя на самом деле ей хотелось совсем другого. Риндо молчал, но его рука лежала на её колене, и тепло от этой руки разливалось по всему телу, концентрируясь внизу живота горячим, тянущим, почти болезненным узлом. Она чувствовала, как под его ладонью пульсирует каждая клеточка. Как соски затвердели под тонкой тканью платья. Как между ног становится влажно от одного только его присутствия. Ей было почти стыдно от того, как сильно она его хочет. Почти. — Риндо. — М? — Я готова. Он повернул голову. В темноте его глаза блестели — не отражённым светом, а своим, внутренним, горячим, почти звериным. Метка на его руке пульсировала так часто, что, казалось, вот-вот взорвётся. — Ты уверена? — Да. Он молчал долго. Потом взял её руку, поднёс к губам и поцеловал в то самое место, где билась жилка, где метка горела золотом. Губы были горячими, сухими, и от этого простого прикосновения у неё перехватило дыхание, а низ живота свело сладкой судорогой. — Я не хочу, чтобы ты делала это из чувства долга, — сказал он тихо. — Или потому, что метка торопит. Я хочу, чтобы ты хотела. По-настоящему. — Это не долг, Риндо. — Она сжала его пальцы, переплетая их со своими. — И не метка. Это я. Я хочу тебя. Так долго, что уже больно. Каждую ночь, когда ты уходишь в душ, я знаю, почему. Каждое утро, когда ты просыпаешься рядом, я чувствую, как сильно ты хочешь меня. И я хочу тебя так же. Больше. Его глаза потемнели ещё больше, став почти чёрными. Дыхание сбилось, стало рваным, тяжёлым. — Сумирэ... — Я знаю, что после этого пути назад не будет. — Она смотрела прямо, не отводя взгляда, чувствуя, как от смелости собственных слов всё внутри плавится. — Я и не хочу назад. Я хочу вперёд. С тобой. Весь путь. Каждую ночь. Каждое утро. Всегда. Он смотрел на неё так, будто видел впервые. Будто она была самым прекрасным, самым ценным, что случалось в его жизни. Потом встал, протянул руку. Ладонь была горячей, чуть влажной, и когда она вложила в неё свою, электрический разряд пробежал по всему телу, заставив соски затвердеть ещё сильнее, а между ног стать совсем мокро. — Пойдём, — сказал он хрипло. Она встала, и они пошли в спальню, не разнимая рук. Метки пульсировали в унисон, отбивая ритм, от которого кружилась голова. --- Спальня встретила их полумраком. Ночник на тумбочке горел мягким, тёплым светом, рисуя золотые блики на стенах. За окном гудел город, но здесь, в этой комнате, был только их мир — тихий, интимный, принадлежащий только им двоим. Риндо остановился посреди комнаты, повернулся к ней. Взял её лицо в ладони — осторожно, бережно, будто она была сделана из тончайшего стекла. Но в глазах горел такой огонь, что стекло, наверное, расплавилось бы. — Ты красивая, — сказал он. — Самая красивая. — Ты каждый день это говоришь. — Потому что это правда каждый день. И каждую ночь. Особенно ночью. Она улыбнулась, и в этой улыбке был весь мир. Он поцеловал её. Сначала нежно — едва касаясь губ, дразня, заставляя тянуться за собой, привставать на цыпочки, прижиматься сильнее. Она чувствовала его дыхание, его жар, его пульс, отбивающий тот же ритм, что и у неё. Когда её губы раскрылись в ответ, поцелуй изменился. Стал глубже, настойчивее, жаднее. Его язык скользнул в её рот, сплетаясь с её языком в медленном, тягучем, бесконечном танце, от которого у неё подкосились ноги. Она застонала — тихо, почти неслышно, но он услышал. И этот звук, кажется, сломал в нём последний предохранитель. Его руки заскользили по её спине, нашёл молнию лёгкого летнего платья, потянул вниз. Ткань послушно разошлась, и он стянул платье с плеч, позволяя ему упасть к ногам. Она осталась в одном белье — нежно-голубом, кружевном, почти прозрачном, купленном специально для этого вечера. Она хотела, чтобы он запомнил её такой. Он отстранился, чтобы посмотреть. Его взгляд скользил по ней — медленно, жадно, с таким откровенным, почти животным голодом, что у неё перехватило дыхание. Он смотрел на её грудь, полускрытую кружевом, на соски, уже затвердевшие и явно проступающие сквозь тонкую ткань. Смотрел на тонкую талию, на изгиб бёдер, на кружево трусиков, под которым уже было влажно — она знала это, чувствовала. — Красивая, — выдохнул он хрипло, и в этом одном слове было столько всего — обожание, голод, обещание. — Боже, какая же ты красивая. Я даже не представлял... — Ты тоже ничего. — Она улыбнулась дрожащими губами и потянулась к пуговицам его рубашки. Пальцы не слушались — дрожали от возбуждения, соскальзывали. Он перехватил её руки, усмехнулся — довольно: — Давай я. Рубашка полетела на пол. За ней следом — майка, брюки, боксеры. Он стоял перед ней абсолютно голый, и она могла рассмотреть его так, как никогда раньше. При свете, без тени, без спешки. Шрамы на груди — память о прошлом. Татуировки, покрывающие плечи и часть спины — его история, выбитая на коже. Твёрдые мышцы, перекатывающиеся под кожей при каждом движении. Узкие бёдра, сильные ноги. И там, внизу — явное, несомненное доказательство того, как сильно он её хочет. Большой, твёрдый, пульсирующий, с влажной капелькой на головке. Она смотрела и не могла отвести взгляд. Член у него был красивый — она не знала, что так можно думать о мужском достоинстве, но это было правдой. Длинный, толстый, с идеальной головкой. Она представила, как он войдёт в неё, и внутри всё сжалось от предвкушения. — Нравится? — спросил он хрипло, заметив её взгляд. — Очень. Он шагнул к ней, прижался всем телом. Горячая кожа к горячей коже, почти без преград — только тонкое кружево между ними. Она чувствовала его член у себя на животе — тяжёлый, горячий, пульсирующий. Из неё вырвался тихий стон. Его руки скользнули по её спине, расстегнули лифчик одним ловким движением. — Когда ты научился? — выдохнула она. — Мечтал об этом с первой ночи, когда увидел тебя в той дурацкой ночнушке. И каждую ночь после этого. Тренировался мысленно. Лифчик упал на пол. Его ладони накрыли её грудь — горячие, чуть шершавые, обжигающие. Она выдохнула, выгибаясь навстречу, когда его большие пальцы нашли соски, уже затвердевшие до боли, и начали их поглаживать — медленно, дразняще, сводя с ума. — Такие чувствительные, — прошептал он, и в его голосе было столько восхищения, что у неё перехватило дыхание. — Они твердеют от одного моего взгляда, да? — Да... — выдохнула она. — Когда ты смотришь на меня... я вся горю. — А здесь? — его рука скользнула вниз, легла на кружево трусиков, прямо туда, где было горячее всего. — Здесь тоже горишь? — Да... — она почти застонала. — Там очень горячо. Он надавил ладонью, и она почувствовала, как ткань намокает ещё сильнее. Он тоже это почувствовал — его глаза потемнели, зрачки расширились, дыхание стало рваным. — Ты такая мокрая, — выдохнул он. — Это всё из-за меня? — Только из-за тебя. Никто никогда... только ты. Он застонал — коротко, сдавленно — и наклонился, беря сосок в рот. Она вскрикнула — громче, чем хотела. Его язык обводил чувствительную вершинку, губы посасывали, зубы слегка прикусывали — и от каждого движения по телу разбегались электрические разряды, концентрируясь внизу живота горячим, пульсирующим узлом. Он делал это так, будто всю жизнь только и делал, что изучал её тело. Будто знал каждую чувствительную точку, каждый нерв, каждую клеточку. — Риндо... — простонала она, вцепившись в его плечи, царапая ногтями кожу. — Пожалуйста... — Что «пожалуйста»? — Он оторвался от груди, посмотрел на неё затуманенным взглядом. — Скажи, чего ты хочешь. — Ты знаешь. — Хочу услышать. Она закусила губу, борясь со стыдом. Потом прошептала: — Хочу, чтобы ты меня трахнул. Сильно. Глубоко. Всю ночь. Он усмехнулся — довольно — и его рука наконец скользнула под кружево трусиков. Пальцы нашли её там, где она была горячее всего, где влажно и ждала, и когда они вошли — сначала один, потом второй — она закричала, выгибаясь, вцепляясь в его плечи. — Боже, какая ты узкая, — выдохнул он, двигая пальцами внутри неё, растягивая, готовя. — И как ты вообще собираешься меня принять? — Я справлюсь, — выдохнула она. — Я хочу. — Вся моя, — прошептал он, ускоряя движения. — Только моя. Она уже не могла стоять. Ноги подкашивались, в голове мутилось, перед глазами плыло. Он чувствовал это — подхватил её свободной рукой за талию, придерживая, не прекращая движений пальцами. — Кончи для меня, — приказал он. — Сейчас. Я хочу видеть. И она кончила. Прямо на его руке, прямо там, стоя посреди комнаты, вцепившись в него, крича его имя. Оргазм накрыл её волной — мощной, ослепительной, выбивающей воздух из лёгких. Она сжималась вокруг его пальцев, и это было так хорошо, так правильно, что хотелось умереть и не умирать одновременно. Он не дал ей прийти в себя. Подхватил на руки — она даже не заметила, когда он успел — отнёс на кровать, опустил на прохладные простыни. Навис сверху, и она увидела его лицо — затуманенное желанием, прекрасное в своей животной страсти. — Это был только первый, — сказал он хрипло, раздвигая её бёдра коленом. — Я хочу видеть, как ты кончаешь снова. И снова. Всю ночь. Я хочу, чтобы утром ты не могла ходить. Чтобы каждый мускул в тебе помнил меня. — Тогда начинай, — выдохнула она. Он одним движением стянул с неё трусики — последний кусочек ткани, разделявший их. Отбросил в сторону, даже не глядя. Она лежала перед ним абсолютно голая, и это было не страшно. Это было правильно. Он устроился между её бёдер, раздвинул их шире, почти до боли. Она чувствовала его член у самого входа — горячий, твёрдый, пульсирующий в том же ритме, что и её метка. Головка коснулась входа, раздвигая складки, дразня, мучая. — Смотри на меня, — попросил он. Она послушалась. Он вошёл. Медленно. Дюйм за дюймом. Растягивая, заполняя, доводя до исступления. Она чувствовала каждое движение, каждый миллиметр, каждую пульсацию. Он был такой большой, что казалось — ещё немного, и она разорвётся. Но вместо боли было только сладкое, тянущее, невероятное удовольствие. Когда он вошёл полностью, оба замерли, тяжело дыша. Он смотрел на неё сверху вниз, и в его глазах было столько нежности, что у неё защипало в глазах. — Боже... — выдохнула она. — Ты такой... ты меня всю заполнил... — Все хорошо? — Лучше, чем хорошо. Двигайся. Пожалуйста. Он начал двигаться. Сначала медленно — глубокие, тягучие толчки, от которых мир вокруг переставал существовать. Каждое движение отдавалось в ней волной удовольствия, заставляя стонать, выгибаться, впиваться ногтями в его спину. Он входил в неё снова и снова, и каждый раз попадал куда-то глубоко внутрь, в самую чувствительную точку, от которой темнело в глазах. — Риндо... Риндо... — повторяла она, как молитву, как заклинание, как единственное слово, которое имело значение. — Я здесь, — отвечал он. — Всегда здесь. Темп ускорился. Толчки стали резче, глубже, отчаяннее. Он трахал её так, будто от этого зависела его жизнь — сильно, яростно, безжалостно. Комната наполнилась звуками — влажными, страстными, животными. Стоны, всхлипы, хриплое дыхание, шёпот имён, скрип кровати. Метки на их руках горели — не жгли, а сияли, пульсируя в унисон с их движениями, с их сердцами, с их общим дыханием. — Ещё, — просила она. — Сильнее. Глубже. Он подчинялся. Он перевернул её, усадил на себя сверху. — Теперь ты, — выдохнул он. Она растерялась на секунду — новое положение, новый угол, новая глубина. Но он поддержал её за бёдра, помогая найти ритм. И когда она начала двигаться, это было безумие. Сверху он входил в неё ещё глубже. Она чувствовала его член где-то в самой глубине, касающимся того места, о существовании которого даже не подозревала. Каждое движение отдавалось в клиторе, в животе, в груди, в кончиках пальцев. Она видела его лицо снизу — затуманенное, прекрасное, смотрящее на неё с таким обожанием, что сердце замирало. Видела, как его грудь вздымается, как мышцы перекатываются под кожей, как он кусает губы, пытаясь сдержать стоны. Видела, как его руки сжимают её бёдра, оставляя синяки — завтра будут, она знала. — Не сдерживайся, — прошептала она. — Я хочу слышать тебя. Хочу чувствовать тебя всего. Он застонал — громко, отчаянно, и этот звук пронзил её насквозь, ударил прямо в клитор, заставив сжаться вокруг него. Она задвигалась быстрее, яростнее, впуская его в себя как можно глубже, насаживаясь так, чтобы он касался самой сердцевины. — Сумирэ... — выдохнул он. — Я сейчас... — Вместе, — выдохнула она. — Со мной. Она наклонилась, поцеловала его, и в этом поцелуе было всё — любовь, страсть, обещание навечно. Его язык сплёлся с её, дыхание смешалось, тела двигались в одном ритме. Оргазм накрыл их одновременно. Он ударил мощно, ослепительно, выбивая воздух из лёгких, вышибая мысли, оставляя только чистое, белое, бесконечное блаженство. Она закричала в его губы, чувствуя, как он изливается в неё горячими, мощными толчками, и в этот момент метки на их руках вспыхнули ярче солнца, закрепляя связь навечно. Он обнял её, прижал к себе, и они лежали, тяжело дыша, переплетённые, мокрые от пота, счастливые до безумия. Метки пульсировали ровно, спокойно, в унисон. Они сделали это. Закрепили связь. Теперь они были одним целым навсегда. --- Он не отпускал её. Лежал, прижимая к себе, целуя в висок, в щёку, в уголок губ, в плечо, в ключицу — куда доставали губы. Она чувствовала, как её тело расслабляется, как уходит напряжение, как тепло разливается по каждой клеточке. — Я люблю тебя, — прошептал он. — Я люблю тебя так сильно, что иногда мне страшно. — Чего страшно? — Что однажды я проснусь, а тебя не будет. Что это всё сон. — Это не сон. — Она провела пальцем по его груди, по шраму над сердцем. — Я здесь. И никуда не уйду. — Обещаешь? — Обещаю. Он улыбнулся — той редкой, тёплой улыбкой, которая была только для неё. — Теперь ты моя навсегда. — Я всегда была твоей. Просто ты не знал. Он поцеловал её в метку на запястье, провёл языком по линии фиалки, отчего по телу снова пробежала дрожь. — Не начинай, — прошептала она, смеясь. — У меня сил нет. — У меня есть. — Он посмотрел на неё с хитринкой. — Я только начал. — Риндо! Он рассмеялся — коротко, довольно — и снова прижал её к себе. — Спи, — сказал он. — Я постерегу. — Вместе. — Вместе. Она закрыла глаза. За окном гудел город, где-то лаяла собака, где-то смеялись люди, где-то играла музыка. Но здесь, в этой комнате, в этих руках, был только покой. Только счастье. Только дом. Метка грела — ровно, спокойно, уютно. Впервые в жизни она чувствовала себя по-настоящему дома. --- Утром она проснулась от того, что он целовал её плечо. Солнце заливало комнату, птицы пели за окном, а Риндо лежал рядом и смотрел на неё с такой нежностью и любовью. — Доброе утро, — прошептал он. — Доброе. — Как ты? — Хорошо. — Она потянулась, чувствуя лёгкую ломоту во всём теле — приятную, напоминающую. — Очень хорошо. — Я люблю тебя. — Я знаю. — Она улыбнулась. — Я тоже тебя люблю. — Это навсегда. — Навсегда. Он поцеловал её, и в этом поцелуе было утро, и солнце, и обещание долгой, долгой жизни вдвоём. А потом его рука скользнула ниже, и она поняла, что утро только начинается. — Риндо! — засмеялась она. — Что? Я же говорил — я только начал. — Ты невозможен. И она сдалась. Потому что это было правильно. Потому что это было счастье. Потому что это была их жизнь. Вместе. Навсегда.