«Where the Lavender Grows»

      Прошло четыре месяца. Лондон оделся в золото и багрянец осени, но для обитателей особняка Чон время словно замедлило свой бег, сосредоточившись в одной единственной точке — в изгибе тела Тэхёна.       Поместье окончательно преобразилось. Теперь оно напоминало не суровую крепость, а цветущий оазис. Однако вместе с красотой в дом пришла и новая, почти фанатичная дисциплина, установленная Чонгуком. Чонгук изменился. Его былая холодность сменилась тихой, пульсирующей тревогой. Он стал тенью Тэхёна.       По всему дому были разложены мягкие ковры, чтобы омега, не дай бог, не поскользнулся. Острые углы мебели были прикрыты специальными накладками, а лестница на второй этаж теперь считалась зоной «повышенной опасности» — Чонгук настаивал на том, чтобы переносить Тэхёна на руках каждый раз, когда тому нужно было подняться.       Кухня работала в режиме круглосуточной готовности. После того случая с виноградом Чонгук приказал доставлять свежие фрукты из оранжерей каждые два дня.       Тэхён сидел в своем любимом кресле у окна, подложив под поясницу мягкую подушку. Его живот уже заметно округлился, и скрывать это под обычными камзолами стало невозможно. Он носил свободные рубашки из тончайшего шелка, которые Чонгук выбирал лично, проверяя мягкость ткани кончиками пальцев.       Дверь спальни мягко отворилась, и вошел Чонгук. Он только что вернулся из кабинета, где решал дела графства, но стоило ему увидеть Тэхёна, как суровые складки на его лице разгладились. — Ты снова сидишь у открытого окна, — негромко произнес Чонгук, подходя со спины и набрасывая на плечи мужа кашемировую шаль. — Ветер уже холодный. — Мне нужно дышать, Чонгук-а, — улыбнулся Тэхён, перехватывая руку альфы и прижимая её к своей щеке. — Иначе наш маленький альфа начнет возмущаться. Сегодня он особенно активен. Чонгук замер. Он опустился на колени перед креслом и осторожно положил ладонь на живот Тэхёна. Почти сразу он почувствовал легкий, едва уловимый толчок изнутри. Глаза герцога расширились, и он затаил дыхание. — Он толкается... — прошептал Чонгук с таким благоговением, будто совершилось величайшее чудо на земле. — Тэхён, он действительно там. — Конечно, он там, — Тэхён ласково взъерошил волосы мужа. — И он требует, чтобы его отец перестал вести себя так, будто я сделан из тончайшего фарфора. Я чувствую себя прекрасно. Их идиллию прервал Бэрроу, который вошел в комнату с серебряным подносом. На нем лежал короткий свиток, скрепленный печатью, которую Чонгук надеялся больше никогда не видеть. — Прибыло из порта, Ваша Светлость. Гонец передал, что старый герцог Генри требует аудиенции. Он узнал о... состоянии герцогини. Атмосфера в комнате мгновенно похолодела. Чонгук медленно поднялся, и его взгляд снова стал стальным. Он взял письмо, даже не вскрывая его, и сжал в кулаке. — Он хочет увидеть наследника, — процедил Чонгук. — Он хочет проверить, «чиста» ли кровь после всего, что произошло. Тэхён почувствовал, как внутри него всё сжалось от нехорошего предчувствия. Он знал, что его свекор не из тех, кто сдается просто так. — Что ты будешь делать? — тихо спросил Тэхён. Чонгук обернулся к нему, и в его глазах вспыхнул огонь истинного вожака, защищающего свою семью. — Он не переступит порог этого дома. Я не позволю его тени коснуться тебя или нашего ребенка. Тэхён, сегодня мы закроем границы поместья для всех, кроме твоих родителей. Чонгук долго смотрел на скомканный в руке свиток. Внутри него боролись два волка: один требовал остаться здесь, у ног Тэхёна, охраняя его покой, а другой — тот, что вырос в тени жестокого отца — понимал: если не отсечь голову этой змее сейчас, она будет вечно шипеть у порога их дома. — Я поеду сам, — твердо произнес Чонгук, не глядя на Тэхёна. — Он остановился в городском особняке. Если я позволю ему приехать сюда, он осквернит всё, что мы построили. Я закончу это сегодня.       Тэхён поднялся, придерживая живот. Несмотря на округлившиеся формы, в его движениях было достоинство королевы. Он подошел к Чонгуку и взял его за руки, заставляя альфу посмотреть себе в глаза. — Пообещай мне одну вещь, — тихо сказал Тэхён. — Не позволяй его ненависти разбудить в тебе того монстра, которым он тебя считал. Ты едешь туда не как его сын. Ты едешь как муж и отец. Сражайся за нас, а не против него. Чонгук притянул Тэхёна к себе, зарываясь носом в его шею, прямо над пульсирующими метками. Он жадно вдыхал успокаивающий аромат омеги, стараясь запомнить его, чтобы не захлебнуться в яде отцовских речей. — Я вернусь к ужину, — пообещал он. — И в этом доме больше не будет ни одного письма с этой печатью.       Городской особняк встретил Чонгука холодом. Здесь всё осталось по-старому: тяжелая мебель, пыльные гобелены и давящая атмосфера власти. Старый герцог Генри сидел в своем кабинете у камина, несмотря на теплую осень. Он выглядел старше, суше, но его глаза всё еще сверкали фанатичным блеском. — Ты приехал без него, — вместо приветствия бросил Генри, не оборачиваясь. — Боишься, что мой взгляд заставит его выкинуть твоего ублюдка? Чонгук не шелохнулся. Он остался стоять у двери, даже не снимая перчаток. В этот момент он осознал, что старик больше не имеет над ним власти. Страх исчез, осталась только брезгливость. — Следите за языком, сэр, — голос Чонгука был тихим, как предгрозовое небо. — В Тэхёне течет кровь Кимов и Чонов, и этот ребенок — законный наследник титула, который вы так боитесь потерять. Я приехал не для того, чтобы слушать ваши оскорбления. Генри резко повернулся, его трость с глухим стуком ударила о паркет. — Ты нарушил все законы природы! Ты пометил его в безумии, ты едва не убил его, а теперь ты строишь из себя праведника? Этот ребенок зачат в грехе и лихорадке. Он будет таким же дефектным, как твоя любовь к этому омеге! Чонгук сделал шаг вперед, и в комнате стало трудно дышать от его подавляющей ауры. — Моя любовь исцелила его. А ваша «чистота» чуть не уничтожила наш род. Чонгук достал из-за пазухи юридические бумаги, которые подготовил заранее. — Здесь ваш полный отказ от прав опеки и любых претензий на титул в обмен на пожизненное содержание в вашем поместье в Шотландии. Вы уедете завтра на рассвете. Если вы хотя бы приблизитесь к Тэхёну или попытаетесь связаться с ним через слуг — я забуду, что в моих жилах течет ваша кровь. Я уничтожу вас официально, разорю и лишу имени.       Старый герцог посмотрел на бумаги, затем на сына. Он увидел в Чонгуке силу, которую сам же в нем взрастил, но направленную теперь против него самого. — Ты предаешь своего отца ради омеги? — прошипел Генри. — Я выбираю свою семью, — отрезал Чонгук. — Подписывайте. Иначе следующая наша встреча будет в суде палаты лордов, где я расскажу всему Лондону, как вы пытались довести свою невестку до смерти.       Рука старого герцога Генри заметно дрожала, когда он брал перо. В комнате повисла тяжелая, душная тишина, нарушаемая лишь треском дров в камине. Генри долго смотрел на пунктирную линию внизу документа, осознавая, что этот росчерк — его политическая и семейная смерть. — Ты пожалеешь об этом, Чонгук, — прохрипел старик, нажимая на перо так сильно, что бумага едва не порвалась. — Омеги переменчивы. Как только родится наследник, он заберет твою власть и твое сердце, а потом оставит тебя ни с чем, как оставил меня твой папа. — Тэхён не такой, как вы, — холодно ответил Чонгук, глядя сверху вниз на то, как отец ставит свою подпись. — И я не такой, как вы. Вы были одиноки, потому что внушали страх. Я же буду силен тем, что меня любят.       Как только чернила высохли, Чонгук резким движением выхватил бумаги. Он сложил их и спрятал во внутренний карман мундира. Всё было кончено. Тирания, длившаяся десятилетиями, рассыпалась в прах за одно мгновение.       Выйдя из мрачного городского особняка, Чонгук глубоко вдохнул прохладный вечерний воздух. Ему казалось, что с его плеч свалилась невидимая гора. Он вскочил на коня и погнал его в сторону своего поместья — туда, где был его настоящий дом.       Когда он въехал в ворота, уже совсем стемнело. Окна особняка светились теплым, уютным светом. Бэрроу принял коня, а Чонгук, не снимая дорожного плаща, бросился в малую гостиную.       Тэхён не спал. Он полулежал на кушетке у камина, укрытый пледом. Увидев мужа, он попытался подняться, но Чонгук в два шага пересек комнату и мягко удержал его на месте. — Всё кончено, — выдохнул Чонгук, опускаясь на колени перед Тэхёном и утыкаясь лицом в его колени. Его плечи, до этого напряженные как струны, наконец расслабились. — Он уезжает в Шотландию завтра. Он больше никогда не коснется нашей жизни. Тэхён ласково гладил его по волосам, чувствуя, как от альфы всё еще пахнет дорожной пылью и холодом, но внутри него больше не было той темной ярости. — Ты справился, мой герцог, — прошептал Тэхён. — Ты защитил нас. Чонгук поднял голову и посмотрел на округлившийся живот Тэхёна, а затем — в его сияющие глаза. — Больше никаких тайн. Никаких теней. Только ты, я и наш ребенок. Он осторожно приложил ухо к животу Тэхёна. В этот момент маленький наследник рода Чон снова слабо толкнулся, словно приветствуя отца, который только что отвоевал для него право на мирное и счастливое будущее.

***

      Прошло еще три месяца. Зима окутала поместье пушистым белым одеялом, превратив сад в сказочный замок из хрусталя и снега. Внутри особняка Чон было тепло и пахло хвоей, воском и чем-то неуловимо сладким — ароматом ожидания.       Тэхёну стало тяжело передвигаться. Его живот, теперь большой и гордый, мешал ему найти удобное положение для сна, и Чонгук каждую ночь сооружал вокруг него целые замки из мягких подушек. Омега стал более молчаливым, погруженным в себя, словно прислушиваясь к тайному диалогу, который вел с ним ребенок.       Чонгук же пребывал в состоянии «боевой готовности». Он перенес свой рабочий кабинет в комнату, соседнюю со спальней, и малейший вздох Тэхёна заставлял его бросать перо и вбегать к мужу.       За две недели до срока в поместье прибыл Сокджин. Его появление внесло в дом порядок и ту особую уверенность, которой так не хватало встревоженному Чонгуку. Джин привез с собой сундуки с лучшим детским бельем и собственные запасы успокаивающих масел.       Комната рядом с покоями супругов была готова. Стены были расписаны нежными облаками, а колыбель из белого дуба ждала своего часа.       Вечером, когда метель за окном особенно разошлась, Тэхён сидел в кресле у камина. Чонгук читал ему вслух древние легенды, но заметил, что Тэхён не слушает. Его рука судорожно сжала подлокотник, а лицо на мгновение исказилось от новой, доселе незнакомой боли. — Снова толчки? — спросил Чонгук, откладывая книгу и мгновенно оказываясь рядом. — Нет, — Тэхён выдохнул, стараясь расслабить плечи. — Это не толчки. Это... как будто обруч стягивает поясницу. Очень туго, Чонгук-а. Чонгук побледнел. Он уже знал теорию из медицинских книг вдоль и поперек. Он приложил ладонь к животу Тэхёна и почувствовал, как мышцы под его рукой стали твердыми, словно камень.       Через час боль повторилась, а затем еще раз, становясь четче и ритмичнее. В доме мгновенно всё пришло в движение. Бэрроу отправил гонца за доктором Арнольдом, служанки начали носить горячую воду и чистые простыни. Сокджин вошел в спальню, на ходу закатывая рукава своей шелковой рубашки. Его взгляд был спокойным и властным. — Началось, — констатировал он, глядя на Чонгука. — Альфа, соберись. Твоему омеге сейчас нужна твоя сила, а не твоя паника.       Тэхён стоял, опираясь на плечи Чонгука. Каждая новая схватка заставляла его глубже впиваться пальцами в камзол мужа. Чонгук чувствовал его боль через их связь так остро, что у него самого перехватывало дыхание. — Я здесь, — шептал Чонгук, целуя Тэхёна в висок, мокрый от первого пота. — Я никуда не уйду. Слышишь? Мы пройдем это вместе. Тэхён поднял на него глаза, в которых страх боролся с решимостью. — Он хочет выйти... Чонгук, он уже близко. В этот момент за окном сверкнула зимняя молния, и первый громкий стон Тэхёна утонул в завывании ветра, ознаменовав начало самой важной ночи в их жизни.

***

      Ночь превратилась в бесконечный цикл боли, тяжелого дыхания и шепота, который сливался в единый ритм. Особняк, когда-то холодный и мертвый, теперь содрогался от напряжения, словно само здание сопереживало своему хозяину.       В спальне горело лишь несколько свечей, создавая мягкий, интимный полумрак. Чонгук отказался выходить, несмотря на протесты доктора Арнольда. Он сбросил камзол, оставшись в одной сорочке с расстегнутым воротом, и стал для Тэхёна единственной точкой опоры в этом шторме.       Тэхён не лежал — он метался по кровати, пока боли не стали настолько сильными, что он мог только висеть на руках Чонгука, стоя на коленях. Каждая схватка была подобна сокрушительной волне. — Дыши, Тэхён-и, дыши со мной, — шептал Чонгук прямо ему в ухо. Он обнимал его сзади, принимая на себя основной вес тела омеги. — Я здесь. Твой альфа здесь. Отдай мне часть своей боли, слышишь? Просто отдай её мне.       Тэхён глухо стонал, вжимаясь затылком в плечо мужа. Его пальцы до крови впивались в предплечья Чонгука, но тот даже не морщился. Через их ментальную связь Чонгук чувствовал, как внутри Тэхёна всё буквально разрывается от мощи новой жизни, стремящейся наружу.       Сокджин действовал как слаженный механизм: он менял прохладные компрессы на лбу сына, давал ему пить воду с каплей лимонного сока и негромко отдавал приказы доктору. Но даже в его глазах читалось волнение — роды у омег, перенесших тяжелую лихорадку, всегда были непредсказуемыми. — Еще немного, милый, — подбадривал Сокджин, поглаживая Тэхёна по влажным волосам. —       Малыш уже совсем близко. Ты должен помочь ему.       К середине ночи силы начали покидать Тэхёна. Его кожа стала почти прозрачной, а губы искусанными в кровь. В какой-то момент, во время особенно долгого затишья между схватками, он бессильно уронил голову на грудь Чонгука. — Я больше... не могу... — прохрипел он, его голос был едва слышен. — У меня нет сил, Чонгук...       Чонгук почувствовал, как внутри него вскипает первобытная, яростная энергия. Он развернул Тэхёна к себе, взял его лицо в свои ладони и заставил посмотреть в свои глаза, которые в этот момент вспыхнули алым — цветом истинного доминантного альфы. — Посмотри на меня! — властно приказал Чонгук, делясь своей аурой, вливая в Тэхёна свою волю и стойкость. — Ты самый сильный омега, которого я знаю. Ты выжил там, где другие бы сломались. Ты подарил мне смысл жизни. Сделай это для нас. Сделай последний шаг. Я держу тебя!       В этот момент пришла новая схватка — самая мощная, финальная. Тэхён вскрикнул, но на этот раз в его крике не было отчаяния — только решимость. Он вцепился в простыни, его тело выгнулось дугой. Чонгук прижал его к себе, буквально вливая в него свою физическую силу. — Вижу головку! — голос доктора Арнольда прорезал тишину. — Еще раз, Тэхён! Соберитесь! Тэхён сделал последний, нечеловеческий рывок. Весь мир для него сжался до биения сердца Чонгука за его спиной. Один резкий, обжигающий толчок — и внезапно наступила оглушительная тишина. А через секунду эту тишину разорвал самый прекрасный звук на свете.       Тонкий, требовательный и невероятно громкий крик нового существа. Чонгук замер, его дыхание остановилось. Он почувствовал, как Тэхён в его руках мгновенно обмяк, становясь тяжелым и расслабленным. Сокджин всхлипнул, закрыв лицо руками, а доктор Арнольд, сияя, поднял на руки крошечное, багровое создание. — Поздравляю, Ваша Светлость, — проговорил доктор, обтирая малыша теплой пеленкой. — У вас сын. Истинный альфа, судя по его голосу. Чонгук перевел взгляд на Тэхёна. Тот тяжело дышал, его глаза были полуприкрыты, но на губах играла слабая, измученная и бесконечно счастливая улыбка. — Чонгук... — выдохнул он. — Покажи мне его.       Доктор Арнольд быстро и ловко перерезал пуповину, обернул кричащий комочек в мягкую фланель и, помедлив секунду, протянул его отцу.       Руки Чонгука, которые могли укротить самого строптивого жеребца и не дрожали в пылу светских баталий, сейчас ходили ходуном. Он принял сверток так осторожно, словно тот был сделан из тончайшего дыхания и лунного света. Его огромные ладони почти полностью скрывали младенца.       Чонгук посмотрел вниз. Из складок ткани на него глядело крошечное, сморщенное личико с копной темных волос и плотно зажмуренными веками. Малыш перестал кричать, стоило ему почувствовать тепло отцовских рук и знакомый, густой запах лесного кедра и силы. — Привет... — голос Чонгука сорвался, превратившись в едва слышный шепот. — Привет, маленький охотник.       Он медленно опустился на край кровати рядом с Тэхёном. Тот выглядел совершенно обессиленным: бледная кожа, влажные пряди волос прилипли ко лбу, под глазами залегли тени. Но когда он увидел Чонгука с сыном, его лицо озарилось таким светом, что свечи в комнате показались тусклыми.       Чонгук осторожно переложил младенца на грудь Тэхёна. Омега мгновенно обвил его руками, прижимая к себе, вдыхая тот самый неповторимый запах новорожденного — запах молока, чистоты и самой жизни. — Он такой крошечный, — прошептал Тэхён, касаясь мизинцем крохотной ладошки, которая тут же инстинктивно ухватилась за его палец. — Посмотри, Чонгук... у него твои губы. Чонгук склонился над ними обеими, обнимая их обоих — своего омегу и своего наследника. Он прижался губами к виску Тэхёна, чувствуя вкус соли от его слез и пота. — Спасибо тебе, — выдохнул он в его кожу. — Спасибо за то, что выжил. За то, что подарил мне его. Я клянусь... клянусь всем, что у меня есть: ни одна тень не коснется этого ребенка. Он будет знать только любовь.       Сокджин, стоявший у изножья кровати, тихо вытирал слезы шелковым платком, улыбаясь сквозь них. Он видел, как замкнулся круг: боль и тьма прошлого окончательно сгорели в этом моменте абсолютной близости.       Младенец вдруг открыл глаза — глубокие, темные, в которых, казалось, отражалась вся мудрость мира. Он посмотрел на родителей и издал тихий, гортанный звук. — Как мы назовем его? — спросил Тэхён, не сводя глаз с сына. Чонгук посмотрел на окно, где за стеклом бушевала зимняя вьюга, но внутри их спальни царила весна. — Чонхён, — произнес он. — В честь света, который он принес в этот дом. Тэхён улыбнулся и прикрыл глаза, погружаясь в целительный сон под охраной своего альфы, в то время как за окном занимался первый рассвет новой эры рода Чон.

***

      Прошло полгода с того момента, как первый крик Чонхёна огласил поместье. Жизнь в особняке Чон вошла в новую колею, но за внешним благополучием и обновленными интерьерами начало копиться невидимое напряжение.       После отъезда отца и рождения наследника на плечи Чонгука лег колоссальный объем работы. Нужно было восстанавливать репутацию рода, управлять обширными землями в трех графствах и вести бесконечные тяжбы, которые оставил после себя Генри. Чонгук пропадал в кабинете до глубокой ночи. Стопки бумаг, государственные печати и бесконечные визиты управляющих выжимали из него все силы.       Он возвращался в спальню, когда свечи уже догорали, бледный от усталости, с темными кругами под глазами. Тэхён видел это и его сердце сжималось от жалости, но у него самого не оставалось сил на утешения.       Чонхён, который первые месяцы был удивительно спокойным ребенком, внезапно изменился. Словно по какому-то злому волшебству, малыш перестал спать. Стоило зайти солнцу, как его колыбель превращалась в эпицентр бесконечного плача. Доктор Арнольд, вызванный среди ночи уже в третий раз, лишь разводил руками. — С молодым господином всё в порядке, Ваша Светлость. Это просто такой период. У него режутся зубы, и его внутренний альфа слишком активен — он требует внимания. Наберитесь терпения, это пройдет к лету. Но до лета было еще далеко.

***

      Однажды ночью, когда часы пробили три, Тэхён понял, что больше так продолжаться не может. Чонхён плакал уже второй час — надрывно, капризно, не принимая ни грудь, ни теплую воду. Рядом на кровати Чонгук беспокойно метался во сне. Даже сквозь тяжелое забытье альфа хмурился, его пальцы судорожно сжимали простыню. Завтра ему предстояла поездка в Парламент, от которой зависело будущее их южных земель.       Тэхён посмотрел на изможденное лицо мужа и принял решение. Он осторожно, стараясь не издавать ни звука, поднял сына на руки. Малыш тут же притих, уткнувшись мокрым носом в его шею, но Тэхён знал — это лишь короткая передышка. — Тсс, маленький охотник, пойдем... — прошептал он, набрасывая на плечи теплый халат. Ступая босыми ногами по мягким коврам, Тэхён вышел из их общей спальни. Он перебрался в дальнюю гостевую комнату в восточном крыле — ту самую, которую они еще не успели до конца переделать. Здесь было прохладно и пусто.       Тэхён сел в жесткое кресло у окна, прижимая Чонхёна к себе. Сын снова начал всхлипывать, переходя на крик. Тэхён качал его, тихо напевая старую колыбельную, которую когда-то пел ему Сокджин. Его глаза закрывались сами собой, голова раскалывалась от хронического недосыпа, а спина ныла. — Спи, мой сладкий... папа рядом, — шептал он, чувствуя, как по щекам текут слезы усталости. — Пусть отец поспит. Ему нужно быть сильным. Мы справимся сами.       Он провел в этой комнате всю ночь. Когда первые лучи холодного солнца коснулись подоконника, Чонхён наконец забылся беспокойным сном. Тэхён так и уснул в кресле, скорчившись, обнимая ребенка, чувствуя себя бесконечно одиноким в этом огромном, тихом доме, несмотря на всю любовь, которая их окружала.       Он не слышал, как утром Чонгук, обнаружив пустую постель, в панике метался по коридорам, пока не нашел их в восточном крыле.

***

      Когда первые лучи бледного зимнего солнца прорезали серые тени восточного крыла, дверь в гостевую спальню бесшумно отворилась.       Чонгук стоял на пороге, задыхаясь. Его сорочка была расстегнута, волосы в беспорядке, а в глазах застыл первобытный ужас. Проснувшись в холодной, пустой постели, он на мгновение решил, что всё это время — и рождение сына, и их счастье — было лишь сном, и Тэхён снова исчез, как в те страшные дни после свадьбы.       Его взгляд упал на кресло у окна. Картина, представшая перед ним, заставила его сердце сжаться в тиски вины и нежности.       Тэхён спал в неестественной, неудобной позе, склонив голову набок. Его лицо было мертвенно-бледным, а под закрытыми глазами залегли глубокие синие тени. Он всё еще крепко прижимал к себе спящего Чонхёна, обернутого в несколько слоев одеял. Рука Тэхёна даже во сне инстинктивно подергивалась, продолжая укачивать ребенка.       Чонгук подошел ближе, ступая бесшумно, как тень. Он увидел на щеках Тэхёна высохшие дорожки от слез. В этот момент до него, наконец, дошло: пока он сражался с политическими противниками и зарывался в бумаги, его омега вел свою собственную, изматывающую войну в тишине ночных коридоров.       Чонгук осторожно опустился на корточки перед креслом. Он протянул руку, желая коснуться щеки мужа, но Тэхён вздрогнул и резко открыл глаза. Его взгляд был затуманенным, дезориентированным. — Чонхён? — в панике прошептал Тэхён, судорожно прижимая младенца сильнее. — Он... он плачет? — Тсс, — Чонгук перехватил его руки, согревая их своими ладонями. — Он спит, любовь моя. Всё хорошо. Он спит. Тэхён сфокусировал взгляд на муже, и его плечи бессильно опустились. Он попытался улыбнуться, но губы дрожали. — Ты проснулся... Прости, я не хотел тебя будить. Он так сильно кричал, я испугался, что ты не выспишься перед поездкой в Парламент. — К черту Парламент, — глухо отозвался Чонгук. Он забрал спящего сына из рук Тэхёна и осторожно переложил его на кровать, обложив подушками. Затем он вернулся к мужу, подхватил его на руки — Тэхён казался ему сейчас пугающе легким — и сел в кресло, усаживая омегу к себе на колени.       Тэхён спрятал лицо на груди Чонгука, и его тело сотряслось от беззвучного рыдания — это был предел усталости, который наконец прорвался наружу. — Почему ты не разбудил меня? — Чонгук гладил его по спине, чувствуя каждую лопатку под тонким халатом. — Почему ты ушел один в этот холод? — Ты так много работаешь... — всхлипнул Тэхён. — Тебе нужно восстанавливать репутацию семьи, ты приходишь такой изможденный. Я думал, что я справлюсь. Я же омега, я должен... Но ночью, Чонгук... ночью мне кажется, что этот дом снова становится огромным и пустым. Мне страшно, когда он плачет и я не могу его успокоить. Чонгук крепче прижал его к себе, целуя в макушку. Вина жгла его изнутри. — Я дурак, Тэхён. Я так увлекся тем, чтобы обеспечить ваше будущее, что забыл о вашем настоящем. Я строю крепость, пока мой муж замерзает внутри её стен. Он поднял подбородок Тэхёна, заставляя его посмотреть на себя. — Слушай меня. Больше никаких уходов в другие спальни. Если он не спит — мы не спим вместе. Если тебе страшно — ты будишь меня. Завтра я найму еще двух управляющих. Я не позволю работе забрать у меня возможность быть твоим альфой. Тэхён шмыгнул носом, глядя на спящего сына. — Доктор говорит, это скоро пройдет. — Пройдет, — подтвердил Чонгук. — Но до тех пор мы будем делить эту усталость пополам. В эту минуту, в лучах холодного утреннего солнца, они оба поняли: любовь — это не только красивые ремонты и балы, но и умение вовремя заметить чужую усталость в тишине ночи.

***

      После той тяжелой ночи в восточном крыле Чонгук сдержал свое слово. На несколько дней поместье погрузилось в непривычную тишину: герцог отменил все встречи, передал бумаги помощникам и запретил дворецкому впускать кого-либо за ворота.       Утро выдалось на редкость теплым для конца зимы. Снег подтаял, и воздух пах грядущей весной и мокрой корой деревьев. Чонгук настоял на том, чтобы они провели день в оранжерее — самом светлом и теплом месте особняка.       Слуги принесли туда мягкие кушетки и низкий столик с легким завтраком. Чонхён, словно почувствовав перемену в настроении родителей, вел себя на удивление тихо. Малыш лежал на мягком пледе прямо на траве между кадками с апельсиновыми деревьями, пытаясь поймать солнечных зайчиков, танцующих на стеклянном потолке. — Посмотри, он улыбается, — тихо сказал Тэхён, прислонившись спиной к груди Чонгука. Они сидели на полу, прямо на ковре, и альфа бережно перебирал пальцами волосы мужа. — Он чувствует, что ты наконец спокоен, — ответил Чонгук, целуя его в макушку. — И что я здесь. Прости, что заставил тебя чувствовать себя одиноким в этом огромном доме.       Они долго сидели в тишине, нарушаемой лишь гулением сына и шелестом листьев. Тэхён смотрел на экзотические цветы, но его мысли явно были далеко от Лондона. Он вспомнил запах сосен после дождя в Провансе, вкус домашнего хлеба, который пекли в их поместье, и смех братьев. — Чонгук-а... — начал Тэхён, и в его голосе прозвучала робкая нотка, которую Чонгук сразу уловил. — Я очень благодарен за всё, что ты сделал здесь. Этот дом стал прекрасным. Но... Он замолчал, подбирая слова. Чонгук мягко повернул его лицо к себе. — Но чего-то не хватает? Скажи мне. — Я очень соскучился по папе, — Тэхён опустил глаза. — И по дому. Здесь всё великолепно, но иногда мне кажется, что мои корни остались там, во Франции. Я хочу, чтобы Чонхён увидел те места, где я рос. Хочу, чтобы он узнал запах наших виноградников. Как ты думаешь... мы могли бы поехать? Хотя бы на пару месяцев?       Чонгук на мгновение замер. Для него, как для герцога, покинуть страну в разгар политического сезона было почти безумием. Но, глядя в тоскующие глаза Тэхёна, он понял, что никакая политика не стоит этого взгляда. Он вспомнил, как Тэхён увядал в этом доме в первые месяцы, и как расцветал, когда Сокджин был рядом. — Ты хочешь домой, — утвердительно сказал Чонгук. — Только вместе с тобой, — поправил его Тэхён, сжимая его руку. — Я не хочу расставаться. Но мне нужно... вдохнуть тот воздух. Чтобы окончательно исцелиться. Чонгук улыбнулся — открыто и тепло, как умел только для него. — Значит, мы едем. Как только Чонхён окрепнет для долгого путешествия в карете и на корабле — это займет пару недель подготовки — мы отправимся в Прованс. Я напишу Сокджину, чтобы они готовили комнаты. Тэхён всхлипнул, но на этот раз от радости, и бросился мужу на шею, едва не задев спящего младенца. — Спасибо! Чонгук, ты не представляешь, как это важно для меня... — Представляю, — Чонгук прижал его к себе, глядя на сына. — Твое счастье — это фундамент этого дома, Тэхён. Если он остался во Франции, мы поедем и привезем его сюда.

***

      Последняя ночь перед отъездом в Прованс была пропитана особым, щемящим чувством завершения одной главы и начала другой. Особняк Чон, который долгое время был для Тэхёна сначала тюрьмой, а затем — местом борьбы за жизнь, теперь казался тихой гаванью, которую они покидали лишь на время.       Весь день в доме царил контролируемый хаос. Бэрроу руководил погрузкой тяжелых сундуков, служанки упаковывали бесконечные пеленки, теплые одеяльца из горностая для малыша и дорожные несессеры. Чонгук лично проверял рессоры кареты и отбирал лучших лошадей для долгого пути до порта. Но к вечеру шум утих. Слуги были распущены отдыхать перед ранним выездом, и в большой спальне воцарился покой.       Тэхён сидел в кресле, наблюдая, как Чонгук заканчивает последние дела. Альфа сидел за секретером, запечатывая инструкции для управляющих, которые оставались следить за поместьем в их отсутствие. Свет свечей золотил его широкий разворот плеч.       Закончив, Чонгук подошел к колыбели, где, на удивление спокойно, посапывал Чонхён. В эту ночь малыш словно понимал важность момента и решил подарить родителям отдых. — Он спит так крепко, — прошептал Чонгук, подходя к Тэхёну и опускаясь на ковер у его ног. Он положил голову на колени мужа, закрывая глаза. — Ты готов? Завтра в это время мы уже будем на корабле. — Я немного волнуюсь, — признался Тэхён, перебирая темные пряди волос альфы. — Как он перенесет качку? Как нас встретит папа? Мне кажется, он перевернет весь дом к нашему приезду. Чонгук тихо рассмеялся, и этот звук вибрацией отозвался в теле Тэхёна. — Сокджин наверняка уже нанял полк поваров и скупил весь виноград в округе. Но я волнуюсь о другом... Он поднял голову и посмотрел на Тэхёна с глубокой, почти болезненной нежностью. — Я хочу, чтобы там, в твоем родном доме, ты окончательно забыл те холодные дни, которые я тебе здесь устроил. Я хочу увидеть ту улыбку, которая была у тебя на портрете, когда я впервые увидел тебя. Без тени грусти. Тэхён склонился к нему, касаясь своим носом его носа. Их дыхание смешалось. — Тот Тэхён с портрета еще не знал, что такое настоящая любовь, Чонгук. Он был просто ребенком. Теперь я другой. И я улыбаюсь, потому что ты рядом.       В эту последнюю ночь в Лондоне они не занимались страстью. Это была ночь нежности. Они лежали в своей огромной кровати, тесно прижавшись друг к другу. Чонгук обнимал Тэхёна со спины, его рука привычно покоилась на его животе — теперь уже плоском, но всё еще хранящем память о чуде.       Слышно было, как за окном утихает лондонский ветер. В камине догорали угли, бросая багровые отблески на стены. — Завтра начнется наше лето, Тэхён-и, — прошептал Чонгук в самую шею омеги перед тем, как они оба погрузились в глубокий, безмятежный сон.

***

      Рассвет над Лондоном едва забрезжил, когда во дворе особняка Чон началось движение. Воздух был колючим и влажным, типичным для английского утра, но суета у парадного входа согревала атмосферу лучше любого камина.       Огромная дорожная карета, специально подготовленная для долгого путешествия, стояла в центре двора. Чонгук лично проверил каждое колесо и надежность упряжи четырех лучших вороных коней. Он не доверял безопасности своей семьи случаю.       Тэхён вышел на крыльцо, укутанный в тяжелый дорожный плащ на лисьем меху. На руках он бережно держал спящего Чонхёна, спрятанного в кокон из нежнейшей шерсти. Малыш, словно чувствуя важность момента, лишь недовольно сморщил носик во сне, когда прохладный воздух коснулся его лица. — Всё готово, — Чонгук подошел к ним, его взгляд был сосредоточенным, но смягчился, когда он коснулся плеча мужа. — Дорога до порта займет четыре часа. Мы успеем к приливу.       Внутри карета напоминала маленькую уютную комнату. Чонгук велел убрать одну из скамей, чтобы Тэхён мог полулежать, и обложил всё пространство подушками и меховыми покрывалами. В специальных нишах стояли термосы с горячим бульоном, свежий хлеб и, конечно, корзинка с фруктами.       Когда карета тронулась, издав характерный скрип рессор, Тэхён в последний раз посмотрел в окно на их особняк. Он вспомнил, как впервые въехал в эти ворота — напуганным, сломленным омегой. А теперь он покидал этот дом счастливым отцом, под защитой сильного и любящего альфы. — Ты грустишь? — тихо спросил Чонгук, присаживаясь рядом и обнимая Тэхёна за талию, стараясь не разбудить ребенка. — Нет, — улыбнулся Тэхён, прислоняясь головой к его плечу. — Просто осознаю, как много изменилось. Я чувствую, что возвращаюсь домой другим человеком. Теперь мне не нужно прятаться от мира.       Мерный стук копыт по мостовой, а затем и по загородному тракту действовал усыпляюще. Чонхён, укачанный ритмичным движением, проспал почти всю дорогу до побережья. Чонгук всю дорогу не выпускал руки Тэхёна из своей, словно боялся, что если он отпустит, это мгновение покоя исчезнет.       Когда впереди показалась синяя полоса моря и мачты кораблей, Тэхён почувствовал, как сердце забилось чаще. За этим горизонтом был его папа, его детство и солнце, которое не просто светит, а греет саму душу. — Посмотри, Чонхён-а, — прошептал Тэхён, приподнимая малыша к окну, когда они въехали в порт Дувра. — Там начинается путь к твоему дедушке.       Чонгук помог им выйти из кареты. Ветер с Ла-Манша был резким, пахнущим солью и водорослями. Альфа тут же закрыл Тэхёна своим телом от порыва ветра, подавая знак матросам их личной яхты «Северная звезда» начинать погрузку. Это было начало их самого главного путешествия — возвращения к истокам, чтобы окончательно оставить все тени прошлого за спиной.       Яхта «Северная звезда» встретила их мерным скрипом мачт и солеными брызгами. Несмотря на то, что судно было лучшим в своем классе, Ла-Манш не собирался быть ласковым к путешественникам. Как только они вышли в открытое море, судно начало ощутимо крениться на волнах.       Уже через час после отплытия лицо Тэхёна приобрело бледный, почти зеленоватый оттенок. Морская болезнь настигла его внезапно и беспощадно. — Чонгук... — прошептал он, бессильно опускаясь на диван в каюте, — мне кажется, мир решил перевернуться вверх дном.       Чонгук, у которого был «железный» вестибулярный аппарат, мгновенно оказался рядом. Он помог мужу лечь, подложив под голову прохладную подушку, и поднес стакан воды с лимоном. Но в этот самый момент, словно почувствовав слабость папы, в колыбели проснулся и залился требовательным плачем Чонхён. — Я... я сейчас... — Тэхён попытался приподняться, но качка заставила его снова упасть на подушки. — Лежи, — властно, но нежно приказал Чонгук. — Я сам. Твое дело сейчас — просто дышать. Тэхён с сомнением и слабой улыбкой наблюдал за тем, как его величественный муж, гроза лондонских салонов и жесткий политик, подходит к колыбели. Чонгук выглядел так, будто готовился к решающему сражению. — Ну, маленький альфа, давай договоримся, — пробасил Чонгук, осторожно поднимая сына на руки.       Выяснилось, что Чонхёна тоже не радовала качка. Малыш капризничал, извивался и наотрез отказывался успокаиваться. Чонгуку пришлось осваивать искусство ухода в экстремальных условиях: Переодевание: Поймать момент между ударами волн, чтобы сменить пеленку и не уронить наследника, оказалось сложнее, чем выиграть дуэль. Чонгук сосредоточенно сопел, стараясь попасть пуговицами в петли, пока яхту подбрасывало на волнах. Кормление: Так как Тэхёну было слишком плохо, чтобы кормить, Чонгук достал заранее приготовленную бутылочку с подогретым козьим молоком. Он сел в кресло, намертво упершись ногами в пол, и бережно прижал сына к своей широкой груди. Укачивание: Когда еда не помогла, Чонгук начал ходить по каюте, подстраивая свои шаги под ритм качки. Он низким голосом запел какую-то старую походную песню, которую слышал в казармах. Тэхён, немного придя в себя, наблюдал за этой сценой. Вид Чонгука — в расстегнутой сорочке, с растрепанными волосами, который неуклюже, но с бесконечной любовью баюкал сына, — тронул его до глубины души. — Ты отлично справляешься, — тихо сказал Тэхён. Чонгук обернулся, его лицо светилось усталостью и триумфом. Чонхён наконец затих, ухватившись крохотным кулачком за цепочку от часов отца. — Знаешь, — шепнул Чонгук, присаживаясь на край кровати к Тэхёну, — управлять государством гораздо проще. Но здесь награда намного ценнее. Мы теперь настоящая команда, Тэхён-и. Когда шторм утих и яхта вошла в спокойные воды, они так и уснули втроем на широкой кровати: Тэхён, прижавшийся к плечу мужа, и маленький Чонхён, мирно спящий на груди у отца.

***

      Когда яхта миновала неспокойные воды пролива и вышла в открытое море, качка сменилась мерным, почти убаюкивающим покачиванием. Морская болезнь, так мучившая Тэхёна, начала отступать, оставляя после себя лишь приятную слабость. В каюте воцарился уютный полумрак, разбавляемый лишь мягким светом масляной лампы, которая покачивалась в такт волнам.       Они лежали на широкой кровати, застеленной накрахмаленным бельем, пахнущим лавандой. Посередине, между ними, лежал маленький Чонхён. Малыш, измотанный дневными капризами, наконец уснул глубоким, безмятежным сном. Его крошечные губки были чуть приоткрыты, а на пухлых щечках играл нежный румянец.       Чонгук лежал на боку, подперев голову рукой, и не сводил взгляда со своих сокровищ. Тэхён выглядел таким хрупким и в то же время невероятно прекрасным в этом золотистом свете. Омега осторожно погладил сына по мягким волосикам, а затем перевел взгляд на мужа. В каюте было так тихо, что слышался только плеск воды за бортом и ровное дыхание ребенка. — Чонгук... — тихо позвал Тэхён. Его голос был еще немного хриплым после недомогания, но в нем звучала странная, задумчивая нежность. — Да, любовь моя? — Чонгук протянул руку и накрыл ладонь Тэхёна своей, прямо над спящим сыном. Тэхён закусил губу, глядя на то, как их пальцы переплелись. — Я тут подумал... Мы так долго боролись за Чонхёна. Прошли через столько боли и страха. Но теперь, когда он здесь... когда я вижу, какой ты отец... — он сделал паузу, его глаза блеснули любопытством. — Скажи честно, сколько детей ты бы хотел на самом деле? В твоих самых смелых мечтах?       Чонгук на мгновение замер. Этот вопрос застал его врасплох, но не испугал. Он посмотрел на Чонхёна, затем на Тэхёна, и в его глазах отразилась целая гамма чувств — от защитнической суровости до безграничного обожания. — Если бы ты спросил меня об этом год назад, — медленно начал Чонгук, — я бы ответил: «Один наследник, чтобы долг перед родом был исполнен». Но сейчас... Он нежно коснулся кончиком пальца носа Тэхёна. — Видя тебя таким... видя, как в нашем доме наконец-то стало светло от детского смеха... Я бы хотел столько детей, сколько ты сам захочешь мне подарить. Если их будет пятеро — я построю для каждого по замку. Если Чонхён останется единственным — я отдам ему весь мир. Чонгук чуть придвинулся ближе, понижая голос до интимного шепота: — Но если ты спрашиваешь о моих мечтах... я бы хотел еще одну маленькую копию тебя. Омегу с твоими глазами и твоим добрым сердцем. Чтобы я мог защищать вас обоих до конца своих дней. Тэхён вспыхнул, его щеки окрасились нежным румянцем. Он не ожидал такой откровенности. — Еще один омега... — прошептал он, улыбаясь своим мыслям. — Значит, ты не против, если в нашем доме будет еще шумнее? — Я хочу, чтобы в нашем доме было столько жизни, чтобы в нем никогда больше не поселилась тишина, — твердо ответил Чонгук, целуя руку Тэхёна. Они долго еще лежали так, перешептываясь о будущем, строя планы о том, как будут растить детей в Провансе и Лондоне, пока сон не сморил их обоих под колыбельную ночного океана.

***

      Порт Марселя встретил их шумом прибоя, криками чаек и тем самым особенным воздухом — пряным, теплым, пропитанным ароматом соли и цветущего миндаля. Как только трап коснулся берега, Чонгук первым сошел на землю, но не как надменный английский лорд, а как защитник, расчищающий путь для своей семьи.       Когда Чонгук обернулся и подал руку Тэхёну, помогая ему спуститься, он заметил, как изменился взгляд мужа. Тэхён словно ожил: его бледность сменилась легким румянцем, а в глазах заплясали искры, которых Чонгук не видел даже в самые счастливые лондонские дни. — Дыши, — нежно шепнул Чонгук, придерживая его за талию. — Мы на месте. Тэхён жадно вдохнул полной грудью, прижимая к себе проснувшегося Чонхёна. Малыш удивленно хлопал глазками, рассматривая яркое французское солнце. — Здесь даже солнце греет иначе, Чонгук, — выдохнул Тэхён. — Чувствуешь? Это запах дома.

***

      Путь до поместья Кимов на арендованном экипаже занял несколько часов. Чем ближе они подъезжали, тем сильнее волновался Тэхён. Он узнавал каждый поворот, каждое дерево, каждую виноградную лозу.       Когда впереди показались кованые ворота с гербом семьи Ким, Тэхён увидел, что дорога усыпана лепестками роз. А у входа в сам особняк выстроилась не только прислуга, но и всё семейство.       В центре, едва сдерживая благородную чинность, стоял Сокджин в ослепительно белом камзоле. Рядом с ним — Намджун, который придерживал мужа за локоть, чтобы тот от волнения не бросился наперерез карете.       Как только карета остановилась, Тэхён едва дождался, пока лакей откроет дверь. Чонгук вышел первым, галантно подав руку Тэхёну, который теперь гордо нес на руках завернутого в шелка наследника. — Мой мальчик! — не выдержал Сокджин, нарушая все правила этикета. Он сорвался с места и в мгновение ока оказался рядом, заключая Тэхёна в крепкие объятия. — Тэхён-и, боже, ты стал еще прекраснее!       Намджун подошел следом. Он обменялся с Чонгуком коротким, но глубоким взглядом. В этом мужском рукопожатии было всё: и признание силы, и благодарность за спасенного сына, и молчаливое принятие в семью. — Добро пожаловать домой, Чон Чонгук, — басовито произнес Намджун. — Теперь это и твой дом тоже.       Но всё внимание тут же переключилось на маленькое существо в руках Тэхёна. Сокджин, дрожащими руками отодвинув край кружевной пеленки, замер. — Ох... — выдохнул папа Джин, и в его глазах блеснули слезы. — Намджун, посмотри! Это же маленькая копия нашего Тэхёна, но с глазами этого грозного альфы. Ну иди сюда, мой золотой... иди к дедушке!       Чонгук стоял рядом, чувствуя, как внутри него разливается покой. Здесь не было интриг Лондона, не было тени его отца. Только тепло, смех Сокджина и сияющий взгляд Тэхёна. — Ну что, зять, — Сокджин обернулся к Чонгуку, уже вовсю сюсюкая с внуком, — готовься. Я не отпущу вас обратно минимум полгода. А за это время я научу тебя пить правильное вино и покажу, как мы в Провансе балуем наших омег!

***

      Первый ужин в поместье Кимов разительно отличался от тех чинных и холодных приемов, к которым Чонгук привык в Лондоне. Здесь не было давящей тишины, прерываемой лишь звоном столового серебра. Вместо этого дом наполнился смехом, громкими голосами и ароматами трав, чеснока и молодого вина.       Стол был накрыт на террасе, выходящей в сад. Вечерний воздух Прованса, еще теплый от дневного солнца, смешивался с запахом цветущей лаванды. Сокджин лично распоряжался сервировкой, и на столе, помимо изысканных блюд, красовались огромные вазы с персиками и инжиром.       Чонхёна уложили в переносную колыбель прямо здесь же, на террасе, чтобы он был под присмотром. Малыш, укачанный свежим воздухом, сладко спал, пока взрослые праздновали его приезд. — Ну, Чонгук, — начал Сокджин, наполняя бокал зятя густым рубиновым вином, — в Лондоне вы, небось, питаетесь одним туманом и овсянкой? Попробуй это жаркое. Это по рецепту моей прабабушки, оно способно вернуть к жизни даже самого сурового герцога.       Несмотря на радушие, Сокджин не был бы собой, если бы не устроил Чонгуку настоящую проверку. Он внимательно наблюдал за тем, как альфа смотрит на Тэхёна, как он подает ему приборы, как реагирует на каждое движение омеги. — Рассказывай, — Сокджин оперся подбородком на ладони, прищурив глаза. — Тэхён писал, что ты разогнал половину прислуги и перестроил весь особняк. Неужели английский характер оказался мягче, чем мы думали? Или это мой сын так на тебя влияет? Намджун негромко рассмеялся, качая головой. — Джин-и, дай человеку поесть. Он только с корабля. — Нет-нет, мне интересно! — парировал Сокджин. — Я должен знать, в чьих руках мой сын.       Тэхён выглядит счастливым, это факт. Но мне нужны детали. Как ты справляешься с его капризами, когда он хочет клубники среди зимы? Чонгук, который поначалу чувствовал себя немного скованно под таким напором, вдруг улыбнулся — искренне и открыто. — Чтобы достать клубнику для Тэхёна, я готов построить теплицу размером с       Вестминстерское аббатство, — ответил он, глядя прямо в глаза Сокджину. — А что касается влияния... Тэхён не просто влияет на меня. Он — причина, по которой этот дом вообще стоит. Без него я был бы просто тенью в пустом замке. Тэхён, сидевший рядом, нежно сжал руку Чонгука под столом. Он видел, как Намджун одобрительно кивнул, услышав ответ альфы. — Хорошо сказано, — мягко произнес Намджун. — В нашем роду всегда ценили тех, кто умеет защищать свое сердце.       Разговор перетек на более легкие темы. Сокджин рассказывал забавные истории из детства Тэхёна, от которых омега краснел, а Чонгук довольно смеялся, узнавая новые грани своего мужа.       Когда пришло время десерта, Сокджин поднял свой бокал. — За новую жизнь. За то, что наш дом стал больше. И за маленького Чонхёна, который соединил Прованс и Лондон крепче, чем любые дипломатические договоры.       Ужин затянулся допоздна. Под стрекот цикад и мягкий шепот ветра в кронах деревьев Чонгук окончательно понял: его не просто приняли — его признали «своим». И эта теплота была тем самым последним ингредиентом, которого ему не хватало, чтобы почувствовать себя по-настоящему живым.       Когда ужин подошел к концу, и над поместьем воцарилась бархатная французская ночь, Сокджин с решительным видом подошел к колыбели. Намджун, стоявший рядом, мягко улыбнулся, понимая, что спорить с мужем бесполезно. — Так, — провозгласил Сокджин, осторожно поднимая спящего Чонхёна на руки. — Сегодня вы оба спите. Никаких ночных дежурств, никаких «а вдруг он проснулся». Мы с Намджуном берем внука в свои покои. Я соскучился по этому запаху макушки, а вам двоим нужно… вспомнить, что вы не только родители, но и супруги.       Тэхён хотел было возразить, по привычке беспокоясь, как малыш перенесет смену обстановки, но Чонгук мягко положил руку ему на плечо. — Папа прав, Тэхён-и. Он в надежных руках. Идем.       Чонгук шел за Тэхёном по знакомым коридорам, которые теперь казались залитыми серебром в лунном свете. Когда они вошли в комнату омеги, альфа замер. Это не была спальня герцогини — холодная и величественная. Здесь всё дышало юностью Тэхёна: светлое дерево, легкие льняные занавески, которые сейчас колыхались от ночного бриза, и тонкий аромат лаванды и старых книг.       Тэхён подошел к окну и открыл ставни шире. В комнату ворвался стрекот цикад и густой, сладкий запах ночных цветов. — Здесь всё осталось таким же, — прошептал Тэхён, оборачиваясь к мужу. — Но я чувствую себя здесь гостем. Мой настоящий дом теперь там, где ты.       Чонгук подошел к нему вплотную, сокращая расстояние до минимума. В этой тишине, без детского плача и груза ответственности, он наконец-то мог рассмотреть своего омегу. В лунном свете глаза Тэхёна казались бездонными озерами. Альфа осторожно коснулся кончиками пальцев шеи Тэхёна, там, где под кожей пульсировала их связь. — Впервые за полгода мы одни, — низким, вибрирующим голосом произнес Чонгук. — Я почти забыл, как это — когда мне не нужно делиться твоим вниманием даже с нашим сыном. Он привлек Тэхёна к себе, зарываясь лицом в его волосы. — Твой запах… здесь, в Провансе, он стал ярче. Словно ты наконец-то дома, и твоя кожа впитывает этот свет.       Тэхён выдохнул, расслабляясь в его руках. Его пальцы потянулись к пуговицам рубашки Чонгука, медленно и уверенно расстегивая их одну за другой. — Я скучал по тебе, Чонгук-а. Не по «отцу моего ребенка» и не по «герцогу», а по моему альфе.       Они опустились на кровать, которая была намного меньше их лондонского ложа, и эта теснота только подстегивала их страсть. В каждом поцелуе, в каждом осторожном касании сквозило невероятное облегчение. Это не была яростная страсть первых дней их гона; это была глубокая, осознанная нежность людей, которые вместе прошли через шторм и наконец нашли берег.       Чонгук покрывал поцелуями плечи Тэхёна, задерживаясь на шрамах и отметинах, которые оставила им жизнь, словно стараясь залечить каждую из них своей любовью. — Ты самый прекрасный омега во всех землях, — шептал он в губы Тэхёна, когда их тела окончательно слились в едином ритме.       В эту ночь Прованс подарил им тишину, а родители — покой. И под звездным небом Франции они заново открывали друг друга, зная, что за дверью их ждет продолжение их любви, но здесь и сейчас — существовали только они двое.       Лунный свет, пробивающийся сквозь полуоткрытые ставни, ложился на светлые простыни серебристыми полосами. В комнате было так тихо, что слышалось лишь учащенное дыхание и шорох одежды, которая один за другим покидала их тела, падая на старый паркет.       Когда их кожа наконец соприкоснулась без преград, обоих прошила мощная искра узнавания. Чонгук прижал Тэхёна к себе, чувствуя всем телом его хрупкость и одновременно ту невероятную силу, которую омега обрел за этот год. Его ладони, широкие и горячие, медленно скользили по спине Тэхёна, сминая кожу, запечатлевая в памяти каждый изгиб. Тэхён обхватил плечи мужа, закидывая голову назад и подставляя шею под жаркие поцелуи. — Чонгук... — выдохнул он, когда губы альфы прижались к его метке, заставляя всё тело отозваться тягучей сладостью внизу живота. — Я так долго... жаждал этого. Просто быть твоим.       Чонгук перехватил его губы в глубоком, собственническом поцелуе. В этом жесте не было грубости, только безграничная жажда обладания. Он осторожно опустил Тэхёна на подушки, нависая сверху подобно мощной тени. Его колени развели бедра омеги, и Тэхён инстинктивно подался навстречу, обхватывая талию альфы ногами, увлекая его в самую глубину своего желания.       Вхождение было медленным, почти благоговейным. Чонгук замер на мгновение, глядя в затуманенные глаза Тэхёна, стараясь справиться с захлестнувшей его волной удовольствия. Он видел, как зрачки омеги расширились, заполняя всю радужку, чувствовал, как его внутренние мышцы тесно и жадно обхватывают его плоть. — Ты... — прохрипел Чонгук, срываясь на низкий рык, — ты всё, что мне нужно. Он начал двигаться — сначала плавно, растягивая каждое мгновение, смакуя стоны, которые       Тэхён больше не пытался сдерживать. С каждым толчком темп нарастал. В тесной комнате стало жарко, запах кедра и спелой вишни — их смешанные феромоны — стал настолько густым, что кружилась голова.       Тэхён выгибался под ним, его пальцы до белизны суставов впивались в крепкие предплечья Чонгука. Каждый удар сердца отдавался во всем теле. Это не было просто физическим актом — это было подтверждение их клятв. Чонгук входил в него глубоко, до самого предела, словно пытаясь дотянуться до самой души омеги, а Тэхён принимал его полностью, отдавая себя без остатка.       Когда наслаждение стало почти невыносимым, Чонгук переплел свои пальцы с пальцами Тэхёна, прижимая его руки к подушке. Он смотрел прямо в глаза мужу, не позволяя тому отвернуться. — Смотри на меня, — приказал он севшим голосом. И в этот момент, когда мир вокруг окончательно перестал существовать, их накрыла общая волна ослепительного экстаза. Тэхён вскрикнул, пряча лицо в изгибе шеи альфы, чувствуя, как внутри разливается обжигающее тепло. Чонгук содрогнулся всем телом, изливаясь в своего омегу, отдавая ему всё своё семя, всю свою силу и нежность.       Они еще долго лежали в тишине, сплетясь руками и ногами, прислушиваясь к тому, как выравнивается их дыхание. Чонгук укрыл их обоих простыней и притянул Тэхёна к своей груди, укрывая его от всего мира. — Я люблю тебя, — прошептал Тэхён, засыпая под мерный стук сердца своего альфы. — Навсегда, — ответил Чонгук, закрывая глаза и вдыхая аромат волос мужа, который теперь навсегда ассоциировался у него с домом.

***

      Утро в Провансе началось с заливистого пения цикад и яркого золотого луча, который бесцеремонно пробился сквозь щель в ставнях, ложась прямой линией на перепутанные простыни.       Чонгук проснулся первым. Он лежал неподвижно, боясь пошевелиться, чтобы не спугнуть глубокий, целительный сон Тэхёна. Омега спал, уткнувшись носом в его плечо, его кожа в утреннем свете казалась шелковой, а по всему телу — на ключицах и плечах — алели свежие отметины, оставленные страстной ночью.       Тишину нарушил ритмичный стук каблуков по коридору и веселое позвякивание посуды. Прежде чем Чонгук успел натянуть простыню повыше, дверь распахнулась. Незваный гость с подносом       В комнату, буквально сияя ярче утреннего солнца, вошел Сокджин. В руках он держал массивный серебряный поднос, уставленный свежей выпечкой, фруктами и дымящимся кофейником. — Доброе утро, полуночники! — провозгласил Сокджин таким бодрым голосом, что Тэхён мгновенно вздрогнул и распахнул глаза, испуганно моргая.       Тэхён резко сел, натягивая одеяло до самого подбородка, и густо покраснел, заметив на лице папы ту самую «особую» улыбку — смесь триумфа, лукавства и всезнания. — Папа? — пробормотал Тэхён, стараясь пригладить растрепанные волосы. — Почему ты... ты сам принес завтрак? Где слуги? — О, я решил, что слугам сегодня в этом крыле делать нечего, — Сокджин с грохотом поставил поднос на прикроватный столик и поправил вазочку с фиалками. — К тому же, я подумал, что после такой… энергозатратной ночи вам обоим подкрепление нужно больше, чем кому-либо в этом поместье. Чонгук, который обычно сохранял стальное хладнокровие, почувствовал, как уши начинают гореть. Он кашлянул, стараясь придать лицу серьезное выражение. — Благодарю, сэр Сокджин. Мы очень ценим вашу заботу о Чонхёне. Сокджин обернулся к зятю, и его улыбка стала еще шире. Он небрежно оправил манжеты своего безупречного домашнего халата. — Чонхён — золото. Спал как ангел. А вот старые стены нашего поместья, оказывается, не такие звуконепроницаемые, как я думал, — он многозначительно посмотрел на Тэхёна, чей румянец теперь мог конкурировать со спелым гранатом. — Знаешь, Тэхён-и, в этом доме давно не было слышно таких… жизнеутверждающих звуков. Намджун даже предложил перенести кабинет в другое крыло, чтобы не смущать свою тонкую натуру, но я сказал: «Пусть дети радуются, это полезно для здоровья!». — Папа! — простонал Тэхён, пряча лицо в ладонях. Сокджин рассмеялся — его знаменитым «стекольным» смехом — и подошел к кровати, нежно погладив сына по голове через одеяло. — Всё, молчу-молчу. Ешьте, пока горячее. Я добавил в сливки немного меда и корицы, это восстанавливает силы. И не торопитесь выходить. Чонхён сейчас занят — он пытается стянуть очки с дедушки Намджуна, и, судя по всему, у него это получается. Уже у самой двери Сокджин обернулся, его взгляд на мгновение стал серьезным и очень теплым. — Я рад видеть тебя таким, Чонгук. И тебя, сын. Прованс идет вам на пользу. Только... в следующий раз постарайтесь не будить поваров, они люди пожилые, им такие страсти вредны для давления.       Дверь закрылась с тихим щелчком. В комнате повисла тишина, которая через секунду взорвалась тихим смехом Тэхёна и обреченным вздохом Чонгука. — Кажется, теперь я понимаю, в кого ты такой... прямолинейный, — пробормотал Чонгук, притягивая смеющегося мужа к себе и поглядывая на аппетитный завтрак.

***

      Спустя несколько дней, когда дорожная усталость окончательно сменилась негой прованского солнца, Намджун выбрал идеальный момент. Утро выдалось свежим, с легкой дымкой над виноградниками, которая обещала жаркий день.       Чонгук стоял на террасе, наблюдая, как Тэхён в саду учит Чонхёна тянуться к низко висящим гроздьям еще зеленого винограда. Шаги Намджуна за спиной были тяжелыми и размеренными. — Хорошие лошади — редкость в наши дни, — негромко произнес старший альфа, вставая рядом. — Но у меня в конюшне есть пара вороных, которые могут поспорить в выносливости с твоими лондонскими фаворитами. Составишь мне компанию? Чонгук сразу уловил тон — это не было просто предложением развлечься. Это был вызов и приглашение к разговору, который назревал с самой минуты их прибытия.       Они ехали молча около двадцати минут. Намджун уверенно вел своего коня по узким тропам, пока они не поднялись на холм, с которого открывался вид на всё поместье Кимов и долину, залитую светом. Здесь Намджун натянул поводья и остановился. — Знаешь, Чонгук, — начал он, глядя вдаль, — когда Тэхён уезжал в Англию, я думал, что отправляю его в изгнание. Я знал репутацию твоего отца. И я знал, каким волчонком рос ты в той ледяной крепости. Чонгук выпрямил спину, его пальцы крепче сжали поводья. Он был готов к защите. — Я совершил много ошибок, — твердо ответил Чонгук. — И я не прошу за них прощения у вас. Я искупаю их перед Тэхёном каждый день. Намджун повернул голову к зятю. В его взгляде не было враждебности, только глубокая, вековая мудрость альфы, который видел жизнь во всех её проявлениях. — Тэхён простил тебя. Это видно по тому, как он дышит рядом с тобой. Но я позвал тебя не для того, чтобы судить прошлое. Я хочу поговорить о будущем. О наследнике. Намджун сделал паузу, его голос стал строже. — Ты — герцог. В Лондоне твоего сына будут окружать волки, которые захотят откусить кусок от его наследства или использовать его имя. Ты обеспечил ему богатство, но научишь ли ты его быть Кимом? Научишь ли ты его, что сила альфы не в подавлении, а в созидании? Чонгук молчал, внимательно слушая. — Мой сын — омега с сердцем льва, — продолжал Намджун. — Но Чонхён... я вижу в нем твою искру. Он будет доминантом. И если ты воспитаешь его так, как воспитывали тебя — в холоде и страхе — ты потеряешь его так же, как твой отец потерял тебя.       Чонгук посмотрел на свои руки. Он вспомнил, как боялся брать сына на руки в первый раз. Вспомнил, как боялся проявить слабость перед Тэхёном. — Я не стану для него Генри, — глухо, но уверенно произнес Чонгук. — Я привез их сюда, потому что понял: моей силы недостаточно, чтобы защитить их. Им нужна эта мягкость, которую даете вы. Я хочу, чтобы Чонхён рос здесь каждое лето. Чтобы он знал, что такое земля, а не только политические залы.       Намджун удовлетворенно кивнул. Он пришпорил коня, подъезжая вплотную к Чонгуку, и положил тяжелую руку ему на плечо. — Это то, что я хотел услышать. Титулы приходят и уходят, Чонгук. Но корни — это единственное, что удержит человека в шторм. Обещай мне, что в погоне за властью в Англии ты не забудешь дорогу к этому дому. Потому что здесь — спасение твоей семьи. — Обещаю, — ответил Чонгук, и в этот момент между ними окончательно рухнула стена недоверия.       На обратном пути, когда лошади перешли на спокойный шаг, а напряжение между мужчинами окончательно рассеялось, Намджун вдруг поправил шляпу и бросил на зятя проницательный взгляд. — Знаешь, Чонгук, — начал он с легкой полуулыбкой, — Сокджин уже вовсю планирует переделку детской в левом крыле. Он считает, что одной колыбели для такого огромного поместья — это почти оскорбление для семейных традиций Кимов. Чонгук слегка усмехнулся, понимая, к чему клонит тесть. Намджун же стал серьезнее, его голос зазвучал тише. — Чонхён — чудесный ребенок. В нем видна порода и сила. Но я видел, как вы с Тэхёном смотрите друг на друга за завтраком. В ваших глазах не только нежность, но и... жажда жизни, которая только начала расцветать. Вы планируете подарить ему брата или сестру? Или, может, вы решите, что одного наследника для титула достаточно? Чонгук на мгновение задумался, вспоминая их ночной шепот на корабле. — Мы говорили об этом с Тэхёном, — ответил он, и в его голосе прорезалась несвойственная ему ранее мягкость. — Раньше я думал только о продолжении рода, о сухом долге перед фамилией. Но теперь... глядя на то, как Тэхён расцветает в материнстве, я понимаю, что хочу видеть этот свет в его глазах снова. Я хочу, чтобы наш дом был полон голосов. Намджун кивнул, словно подтверждая собственные мысли. — Хорошо. Титулы — это лишь бумага, Чонгук. Истинная власть альфы — в его стае, в его семье. Тэхён прошел через тяжелые испытания, его организм восстановился, и здесь, в             Провансе, он наберется сил. Но я скажу тебе как отец отцу: не затягивайте. Маленькому альфе нужен соратник, а омеге — еще больше любви, которую приносит в дом новый ребенок. Намджун пришпорил коня, поравнявшись с Чонгуком, и добавил с хитринкой: — К тому же, Сокджин уже присмотрел во Франции лучшего учителя фехтования и музыки. Он уверен, что одного внука ему будет мало, чтобы реализовать все свои педагогические таланты. Ты же не хочешь разочаровать папу Джина? Чонгук рассмеялся, представляя, с каким азартом Сокджин возьмется за воспитание целой оравы маленьких Чонов. — Я сделаю всё, чтобы мой омега был счастлив, — твердо ответил Чонгук. — И если его счастье — в большой семье, то в нашем поместье скоро станет очень тесно. Лицо Намджуна на мгновение омрачилось, а взгляд стал рассеянным, словно он заглянул в те главы их с Сокджином жизни, которые они старались не выставлять напоказ. Он попридержал коня, заставляя того идти почти прогулочным шагом. — Мы с Джином всегда мечтали о большом доме, — тихо начал Намджун, и в его голосе прорезалась старая, затянувшаяся, но всё еще ощутимая боль. — После рождения Тэхёна мы были уверены, что скоро у него появятся братья. Мы пытались... долго, Чонгук. Годы надежд сменялись месяцами траура.       Чонгук внимательно слушал, осознавая, какую цену его тесть заплатил за то спокойствие, которое сейчас царило в их семье. — У Джина было три выкидыша, — Намджун сжал поводья так, что кожа перчаток заскрипела. — Каждый раз это ломало его, и каждый раз я собирал его по кусочкам. Наши лекари говорили, что это особенность его организма — слишком тонкая грань между способностью подарить жизнь и неспособностью её удержать. Тэхён — наше чудо, наше единственное выжившее сокровище.       Намджун остановился у края виноградника и посмотрел прямо в глаза Чонгуку. Его взгляд был предостерегающим. — Я говорю тебе это не для того, чтобы напугать, а чтобы ты был готов. У омег нашего рода это может передаваться по наследству. Тэхён слаб здоровьем после той лихорадки в Англии, и его природа... она такая же хрупкая, как у его папы. Забеременеть вторым может быть настоящим испытанием. Могут быть неудачи, могут быть слезы. Он тяжело вздохнул, и в этом вздохе чувствовалось опасение за сына. — Будь осторожен, Чонгук. Если вы решитесь на второго, ты должен стать для него не просто альфой, а живым щитом. Потому что каждая неудача для омеги — это маленькая смерть. Не дави на него. Если судьба решит, что Чонхён — ваш единственный ребенок, прими это с благодарностью. Не заставляй Тэхёна проходить через тот ад, через который прошел Сокджин, если увидишь, что его тело не справляется.       Чонгук почувствовал, как внутри всё похолодело. Он вспомнил, как Тэхён светился, говоря о втором ребенке, и как легко они строили планы на корабле. Слова Намджуна придали их мечтам оттенок хрупкого стекла. — Я понял вас, Намджун, — серьезно ответил Чонгук. — Его жизнь и его душевный покой для меня важнее любых наследников. Я не допущу, чтобы он страдал ради моей гордости. — Хорошо, — Намджун кивнул, и туча на его лице немного рассеялась. — Просто береги его. Прованс даст ему силы, но твоя поддержка — это то, на чем держится его мир.

***

      Прошло больше года с момента рождения Чонхёна, прежде чем природа окончательно взяла своё. Прованс сделал то, чего не смог добиться холодный Лондон: морской воздух, покой и бесконечная забота Чонгука залечили невидимые раны в организме Тэхёна.       Это началось тихим душным вечером, когда солнце только коснулось края виноградников. Чонгук сидел в кабинете, разбирая почту из Англии, когда дверь бесшумно отворилась. Тэхён вошел в комнату, но не остановился у порога, как обычно. Он двигался странно — мягко, почти текуче, а его щеки горели неестественным румянцем.       Чонгук поднял голову, и в ту же секунду его внутренний альфа вздыбился. Запах... Тот самый аромат спелой вишни, который обычно был тонким и деликатным, вдруг стал густым, приторно-сладким и опьяняющим. Он заполнил собой всё пространство, вытесняя запах чернил и старой бумаги. — Тэхён? — голос Чонгука дрогнул, становясь на октаву ниже. — Мне... мне так жарко, Гук-и, — прошептал омега, подходя вплотную и утыкаясь носом в изгиб шеи мужа.       Его кожа была пугающе горячей. Чонгук коснулся его лба, и его прошиб ток. Это не была лихорадка. Это был зов. Первая настоящая течка после долгого, мучительного затишья. Это означало, что Тэхён наконец исцелился. Организм подал сигнал: «Я готов». Чонгук мгновенно подхватил его на руки, прижимая к себе. Тэхён сладостно застонал, его пальцы судорожно впились в плечи альфы, ища контакта, ища облегчения. — Папа... папа забрал Чонхёна к себе на ночь, — прерывисто дыша, проговорил Тэхён, обжигая дыханием ухо мужа. — Он сказал... он сказал, что сегодня в доме будет «особая атмосфера».       Чонгук стиснул зубы, сдерживая рык доминирующего альфы, который рвался наружу. Он нес Тэхёна в их спальню, чувствуя, как его собственная аура тяжелеет, становясь густой и темной в ответ на призыв омеги. Слова Намджуна о хрупкости Тэхёна вспыхнули в мозгу, но он тут же отбросил их — сейчас перед ним был не больной омега, а пышущий жаром, источающий жизнь и желание муж.       Когда они оказались в спальне, Чонгук не бросился на него сразу. Он уложил Тэхёна на шелковые простыни, глядя, как тот мечется от внезапно вспыхнувшего внутри огня. — Тише, мой хороший, — шептал Чонгук, снимая с него одежду слой за слоем, словно раскрывая драгоценный бутон. — Я здесь. Мы пройдем через это вместе.       Эта течка была другой. Она была яростной, первобытной. Тэхён льнул к нему, умоляя о близости так, как никогда раньше. Его тело, истосковавшееся по настоящему гону, требовало своего. Чонгук был предельно осторожен, но его внутренняя сила требовала выхода — он чувствовал, что сейчас они закладывают фундамент для той самой новой жизни, о которой мечтали. В разгаре ночи, когда их связь стала почти осязаемой, Тэхён со слезами на глазах прошептал: — Чонгук... я чувствую... я снова живой. Для Чонгука это было важнее любых наследников. Его омега вернулся к нему полностью — не только душой, но и каждой клеткой своего тела.

***

      Прошел ровно два месяца с той безумной недели, когда поместье Кимов, казалось, вибрировало от напряжения их страсти. Прованс уже полностью вступил в свои права: за окном буйствовало лето, и утренний воздух был пропитан ароматом разогретой земли и созревающих трав.       Тэхён проснулся раньше обычного. Золотистый свет только начал ползти по стене спальни, но внутри омеги что-то изменилось. Вместо привычного чувства легкости он ощутил странную, тяжелую пустоту в желудке, которая медленно поднималась к горлу.       Он осторожно, чтобы не разбудить Чонгука, который спал глубоким сном, раскинувшись на половине кровати, выбрался из-под одеяла. Босые ноги коснулись прохладного пола, и на мгновение у Тэхёна потемнело в глазах.       Он подошел к окну и распахнул ставни. Свежий бриз должен был принести облегчение, но запах цветущих олеандров, который он так любил, вдруг показался ему невыносимо резким, почти удушающим. — О боже... — прошептал Тэхён, прижимая ладонь к губам.       Его захлестнула резкая волна тошноты. Он судорожно вцепился в подоконник, тяжело дыша и глядя на то, как солнце медленно выплывает из-за холмов. Тело внезапно стало чужим, тяжелым, а запахи завтрака, которые уже начали доноситься с кухни — свежего хлеба и жареного бекона — заставили его желудок сжаться в спазме.       Тэхён замер, прислушиваясь к себе. Это не было похоже на отравление или усталость. Это было до боли знакомое, тягучее чувство, которое он уже испытывал однажды, в холодном Лондоне. Но в этот раз оно было другим — более мощным, более... уверенным. В голове вспыхнули слова Намджуна о том, как сложно омегам их рода дается вторая беременность. Страх и радость смешались в один плотный ком. — Неужели... неужели получилось? — его голос дрогнул. В этот момент сзади послышался шорох простыней и тихие шаги. Чонгук, ведомый инстинктом, проснулся почти сразу, как только почувствовал отсутствие мужа рядом. Он подошел со спины и обнял Тэхёна за талию, утыкаясь носом в его шею. — Почему ты так рано встал, любовь моя? — сонно пробормотал альфа, но тут же замер. Чонгук почувствовал это мгновенно. Запах Тэхёна изменился. К привычной спелой вишне добавилась новая, едва уловимая нотка — аромат парного молока и влажной утренней зелени. Запах новой жизни.       Чонгук развернул Тэхёна к себе, всматриваясь в его бледное, но сияющее лицо. Он заметил, как Тэхён непроизвольно положил руку на живот — жест, который был древнее самой жизни. — Тэхён? — голос Чонгука стал хриплым. В его глазах отразился весь спектр чувств: от восторга до того самого страха, который заронил в него Намджун. — Кажется, Чонхёну всё-таки придется делиться игрушками, — Тэхён слабо улыбнулся, хотя его всё еще немного пошатывало. — Гук-и, я... я думаю, у нас получилось. Чонгук опустился на колени прямо перед ним, прижимаясь лбом к его животу. Он не произнес ни слова, но его плечи мелко дрожали. В этом жесте было всё: клятва защищать, мольба к судьбе, чтобы на этот раз всё прошло глагко, и безграничная любовь к этому хрупкому омеге, который снова решился на это чудо ради них.       Над Провансом занимался рассвет, обещая долгий и жаркий день, но для них двоих в эту минуту начался совершенно новый отсчет времени.

***

      На террасе, залитой утренним светом, уже был накрыт стол. Аромат крепкого кофе и свежих круассанов обычно радовал Тэхёна, но сегодня он казался ему почти агрессивным. Сокджин, одетый в шелковый халат цвета морской волны, с энтузиазмом раскладывал по тарелкам домашний джем, пока Намджун читал утреннюю газету.       Когда Тэхён и Чонгук вышли к завтраку, в воздухе словно что-то натянулось. Тэхён шел чуть медленнее обычного, а Чонгук придерживал его за локоть с такой осторожностью, будто омега был сделан из тончайшего фарфора.       Сокджин поднял глаза от тарелки, собираясь пошутить о том, как долго «молодежь» любит поспать, но слова застряли у него в горле. Его взгляд, острый и опытный, мгновенно скользнул по лицу сына: он подметил едва заметную бледность у крыльев носа, особенный, затуманенный блеск в глазах и то, как Тэхён непроизвольно сглотнул, едва почувствовав запах жареного бекона.       Сокджин замер с серебряной ложечкой в руке. Его лицо на мгновение оцепенело, а затем по нему разлилась целая гамма чувств: от дикого восторга до леденящей душу тревоги. — Тэхён-и... — выдохнул он, и его голос на мгновение лишился привычной звонкости. Намджун отложил газету, почувствовав резкую смену настроения мужа. Он перевел взгляд с       Сокджина на Тэхёна и всё понял. На террасе повисла такая тишина, что было слышно, как в саду жужжит пчела.       Сокджин резко встал, отодвигая стул с громким скрежетом. Он подошел к сыну, взял его лицо в свои ладони и внимательно всмотрелся в черты. Его пальцы слегка дрожали. Он не спрашивал «правда ли это?» — он читал ответ в самом запахе сына, который стал гуще и слаще. — Ты... ты сегодня совсем ничего не ел, верно? — тихо спросил Сокджин, игнорируя приветствия. Его глаза наполнились слезами, которые он тут же сердито смахнул. Тэхён лишь слабо кивнул, виновато улыбаясь. — Папа, я в порядке. Просто утро выдалось... ярким. Сокджин обернулся к Чонгуку. Его взгляд стал строгим, почти допрашивающим. В нем читалось напоминание обо всём том, что они обсуждали с Намджуном: о хрупкости, о рисках, о горьком опыте прошлого. — Чонгук, — голос Сокджина стал официально-серьезным, — я вижу, что мои подозрения не беспочвенны. Но скажи мне прямо: врач уже смотрел его? Наш семейный доктор Моро должен быть здесь немедленно. Ты же знаешь... ты же понимаешь, что второй раз — это не просто радость, это огромная ответственность для его организма? Чонгук кивнул, не выпуская руки Тэхёна. Его лицо было сосредоточенным и твердым. — Я собирался отправить гонца сразу после завтрака, сэр Сокджин. Я не доверю это случаю. — Никаких «после завтрака»! — отрезал Сокджин, уже направляясь к дверям, чтобы позвать слугу. — Намджун, прикажи седлать коня. Моро должен быть здесь до полудня. Он на секунду остановился у двери, обернулся и посмотрел на Тэхёна с такой безграничной любовью и затаенным страхом, что у того сжалось сердце. — Мы будем беречь тебя так, как не берегли ни одно сокровище Прованса, — прошептал папа Джин. — Слышишь? На этот раз мы не дадим ни одной тени упасть на твой покой.       Доктор Моро прибыл, когда солнце стояло в зените. Это был пожилой француз с умными глазами и натруженными руками, который принимал роды ещё у самого Сокджина. Осмотр проходил в тишине, нарушаемой лишь шелестом оливковых деревьев за окном.       Чонгук мерил шагами коридор, сцепив руки за спиной так крепко, что побелели костяшки. Рядом, прислонившись к стене, стоял Намджун. Сокджин же находился внутри, не желая оставлять сына ни на секунду.       Когда дверь наконец отворилась, доктор Моро вышел с серьезным лицом. Он вытирал руки платком и смотрел на Чонгука поверх очков. — Что ж, господа, — начал он, — поздравляю. Срок ещё совсем мал, но жизнь внутри пульсирует уверенно. Однако... — он поднял палец, призывая к тишине, — я должен быть честен. Организм Тэхёна всё ещё хранит память о тяжелых родах в Англии. Его природа сейчас — как натянутая струна. Она может выдержать, а может лопнуть от малейшего сквозняка. — Ваша Светлость, забудьте о прогулках, балах и даже долгих ужинах. Первые три месяца — только покой. Если он хочет встать — вы несете его. Если он хочет дышать воздухом — вы выносите его на террасу. Любое волнение, любая физическая нагрузка могут обернуться трагедией, о которой предупреждал господин Намджун.

***

      Прошло восемь недель. Прованс изнывал от зноя, но в комнате Тэхёна поддерживали приятную прохладу.       Тэхён полулежал в кресле на тенистой террасе. Он выглядел бледнее, чем в день приезда; токсикоз изматывал его, не давая притронуться к еде. Каждое утро для него было битвой с собственным телом. — Гук-и... — тихо позвал он, когда увидел мужа в дверях.       Чонгук мгновенно оказался рядом. Он не позволял Тэхёну сделать ни шагу самостоятельно. Альфа подхватил его на руки — омега казался ему пугающе легким, почти невесомым, как лепесток жасмина. — Тебе нужно поспать, — прошептал Чонгук, бережно прижимая его к своей широкой груди. Он чувствовал через тонкую ткань сорочки, как быстро бьется сердце Тэхёна. — Мне надоело лежать, — капризно, но слабо проговорил Тэхён, пряча лицо на плече мужа. — Я хочу увидеть, как Чонхён играет в саду. — Я поднесу тебя к окну, — отрезал Чонгук. — Но ходить ты не будешь. Доктор сказал — покой. И я буду твоими ногами столько, сколько потребуется. Чонгук нес его в спальню, чувствуя, как внутри всё сжимается от нежности и затаенного ужаса. Он видел, как Сокджин по вечерам плачет в объятиях Намджуна, боясь повторения своей истории. И сам Чонгук теперь спал чутко, реагируя на каждый вздох Тэхёна. Он уложил мужа на кровать, обложив его мягкими подушками. — Знаешь, — Тэхён поймал его руку и прижал к своей щеке, — я не жалею. Даже если мне придется пролежать так все девять месяцев. Я чувствую, как этот малыш цепляется за жизнь. Он сильнее, чем кажется.       Чонгук наклонился и запечатлел долгий, дрожащий поцелуй на лбу Тэхёна. — Он должен быть сильным. Потому что у него самый храбрый папа в мире. А я... я просто буду твоей тенью и твоей опорой.       В этот момент в дверях показался Сокджин с чашкой специального травяного отвара. Он посмотрел на них — на то, как Чонгук не отпускает руку сына, и на то, с какой решимостью Тэхён терпит слабость. Папа Джин молча кивнул сам себе: на этот раз любовь была сильнее проклятия их рода.       Доктор Моро прибыл, когда солнце стояло в зените. Это был пожилой француз с умными глазами и натруженными руками, который принимал роды ещё у самого Сокджина. Осмотр проходил в тишине, нарушаемой лишь шелестом оливковых деревьев за окном. Чонгук мерил шагами коридор, сцепив руки за спиной так крепко, что побелели костяшки.       Рядом, прислонившись к стене, стоял Намджун. Сокджин же находился внутри, не желая оставлять сына ни на секунду.       Когда дверь наконец отворилась, доктор Моро вышел с серьезным лицом. Он вытирал руки платком и смотрел на Чонгука поверх очков. — Что ж, господа, — начал он, — поздравляю. Срок ещё совсем мал, но жизнь внутри пульсирует уверенно. Однако... — он поднял палец, призывая к тишине, — я должен быть честен. Организм Тэхёна всё ещё хранит память о тяжелых родах в Англии. Его природа сейчас — как натянутая струна. Она может выдержать, а может лопнуть от малейшего сквозняка. — Ваша Светлость, забудьте о прогулках, балах и даже долгих ужинах. Первые три месяца — только покой. Если он хочет встать — вы несете его. Если он хочет дышать воздухом — вы выносите его на террасу. Любое волнение, любая физическая нагрузка могут обернуться трагедией, о которой предупреждал господин Намджун.       Прошло восемь недель. Прованс изнывал от зноя, но в комнате Тэхёна поддерживали приятную прохладу.       Тэхён полулежал в кресле на тенистой террасе. Он выглядел бледнее, чем в день приезда; токсикоз изматывал его, не давая притронуться к еде. Каждое утро для него было битвой с собственным телом. — Гук-и... — тихо позвал он, когда увидел мужа в дверях. Чонгук мгновенно оказался рядом. Он не позволял Тэхёну сделать ни шагу самостоятельно.       Альфа подхватил его на руки — омега казался ему пугающе легким, почти невесомым, как лепесток жасмина. — Тебе нужно поспать, — прошептал Чонгук, бережно прижимая его к своей широкой груди. Он чувствовал через тонкую ткань сорочки, как быстро бьется сердце Тэхёна. — Мне надоело лежать, — капризно, но слабо проговорил Тэхён, пряча лицо на плече мужа. — Я хочу увидеть, как Чонхён играет в саду. — Я поднесу тебя к окну, — отрезал Чонгук. — Но ходить ты не будешь. Доктор сказал — покой. И я буду твоими ногами столько, сколько потребуется.       Чонгук нес его в спальню, чувствуя, как внутри всё сжимается от нежности и затаенного ужаса. Он видел, как Сокджин по вечерам плачет в объятиях Намджуна, боясь повторения своей истории. И сам Чонгук теперь спал чутко, реагируя на каждый вздох Тэхёна. Он уложил мужа на кровать, обложив его мягкими подушками. — Знаешь, — Тэхён поймал его руку и прижал к своей щеке, — я не жалею. Даже если мне придется пролежать так все девять месяцев. Я чувствую, как этот малыш цепляется за жизнь. Он сильнее, чем кажется.       Чонгук наклонился и запечатлел долгий, дрожащий поцелуй на лбу Тэхёна. — Он должен быть сильным. Потому что у него самый храбрый папа в мире. А я... я просто буду твоей тенью и твоей опорой. В этот момент в дверях показался Сокджин с чашкой специального травяного отвара. Он посмотрел на них — на то, как Чонгук не отпускает руку сына, и на то, с какой решимостью Тэхён терпит слабость. Папа Джин молча кивнул сам себе: на этот раз любовь была сильнее проклятия их рода.

***

      Ночь была тихой, пугающе спокойной, пока её не прорезал резкий, сдавленный вскрик Тэхёна. Чонгук, чей сон в последние недели стал чутким, как у зверя, подорвался в ту же секунду.       Тэхён сидел на кровати, обхватив живот руками, его лицо в лунном свете казалось гипсовой маской. Он тяжело, рвано дышал, а на лбу выступила холодная испарина. — Чонгук... — прохрипел он, и в его голосе было столько первобытного страха, что у альфы на мгновение остановилось сердце. — Боль... очень резкая. И мне... мне кажется, я чувствую холод.       Чонгук мгновенно откинул одеяло. Когда он увидел на белоснежной простыне первое маленькое пятно крови, внутри него что-то оборвалось. Слова Намджуна о выкидышах Сокджина зазвучали в ушах набатом. — Тэхён, дыши. Смотри на меня! — Чонгук схватил его за плечи, заставляя сфокусировать взгляд. — Я рядом. Я не отдам тебя. И его не отдам. Альфа закричал так, что, казалось, задрожали стены особняка: — СЛУГИ! ДОКТОРА! НАМДЖУН!       Через минуту всё поместье превратилось в гудящий улей. Сокджин влетел в комнату первым, прямо в ночной сорочке, с растрепанными волосами. Увидев кровь, он побледнел, но материнский инстинкт сработал быстрее паники. — Намджун, неси лед и горячую воду! Живо! — скомандовал он, бросаясь к кровати. — Чонгук, подними ему ноги, подложи подушки. Не давай ему шевелиться!       Тэхён плакал — тихо, надрывно, шепча бесконечное «пожалуйста, только не сейчас, только не снова». Он чувствовал, как жизнь, едва зародившаяся в нем, словно пытается ускользнуть сквозь пальцы.       Доктор Моро, которого притащили из гостевого флигеля буквально под руки, ворвался в спальню с саквояжем. — Всем выйти! — рявкнул он. — Я не уйду, — рыкнул Чонгук, его глаза потемнели, а феромоны стали тяжелыми, как свинец, заполняя комнату защитной, яростной аурой. — Тогда держи его за руки и отдавай ему свою силу, альфа! — доктор не стал спорить. — Мне нужно остановить кровотечение.

***

      Это были самые долгие два часа в жизни Чонгука. Он сидел у изголовья, сжимая ладони Тэхёна так, что хрустели кости. Он шептал ему на ухо всё, что не успел сказать: о том, как они будут гулять у моря, о том, как Чонхён будет учить брата или сестру играть в мяч, о том, что он сам умрет, если Тэхён сдастся.       Тэхён метался в бреду, его тело выгибалось от спазмов. Сокджин стоял в дверях, вцепившись в косяк, и Намджун обнимал его сзади, закрывая мужу глаза, когда доктор использовал каленые инструменты и едкие настойки.       Наконец, когда предрассветные сумерки начали окрашивать небо в серый цвет, доктор Моро тяжело опустился на стул и вытер лоб окровавленным платком. В комнате повисла мертвая тишина. — Мы успели, — севшим голосом произнес старик. — Кровотечение остановилось. Сердцебиение... слабое, но оно есть. Он удержался. Тэхён лежал без чувств, бледный, как полотно, но его дыхание стало ровным. Чонгук не отпускал его руки. Его трясло — крупная, запоздалая дрожь била всё тело.       Сокджин медленно подошел к кровати и опустился на колени с другой стороны. Он коснулся руки сына и посмотрел на Чонгука. В этом взгляде больше не было допроса или недоверия — только общая, выстраданная боль и безмерное облегчение. — Теперь он не встанет до самого срока, — прошептал Сокджин. — Мы превратим эту комнату в крепость, Чонгук. — Я сам буду его крепостью, — ответил Чонгук, целуя холодные пальцы Тэхёна.

***

      Месяцы потянулись один за другим, превращая спальню Тэхёна в уютный, залитый солнцем кокон, защищенный от всех тревог внешнего мира. Чонгук сдержал свое слово: он стал для мужа всем — его ногами, его опорой и его связью с миром.       Каждое утро начиналось по строгому ритуалу. Чонгук просыпался на рассвете, но не вскакивал, а лежал рядом, прислушиваясь к каждому вздоху Тэхёна. Затем он помогал ему умыться, бережно поддерживая, словно драгоценную вазу, и лично приносил завтрак, приготовленный под строгим надзором Сокджина. — Сегодня у нас персиковое пюре и немного козьего творога, — мягко говорил Чонгук, усаживаясь на край кровати и поднося ложечку к губам Тэхёна. — Папа Джин сказал, что если ты не съешь всё, он придет и будет петь тебе арии до самого обеда.       Тэхён слабо улыбался, принимая еду. Его лицо осунулось, глаза стали огромными, но в них больше не было того смертного страха, что той страшной ночью. Днем, когда жара в Провансе становилась невыносимой, Чонгук устраивался в кресле у изножья кровати и читал Тэхёну вслух. Это были не скучные английские газеты, а французские романы, стихи и книги по садоводству, которые Тэхён так любил.       Иногда к ним приводили Чонхёна. Малышу строго-настрого запретили прыгать на кровать, поэтому он сидел на ковре у ног отца, катая деревянные лошадки и шепотом рассказывая папе о своих «подвигах» в саду. Чонгук в эти моменты просто наблюдал, чувствуя, как внутри него растет нечто более сильное, чем любая герцогская гордость — тихая, глубокая преданность семье.       Однажды вечером, когда за окном догорал багровый закат, а воздух стал прохладным и прозрачным, Тэхён вдруг прервал чтение Чонгука. — Гук-и... подожди, — выдохнул он, широко открыв глаза. Чонгук мгновенно отложил книгу, его сердце пропустило удар — он всё еще боялся любого резкого звука или движения. — Что? Тебе больно? Позвать доктора? — Нет... — Тэхён взял руку Чонгука и прижал её к своему высокому, натянутому животу. — Слушай.       Под ладонью альфы сначала была тишина, а затем... сильный, отчетливый толчок. Затем еще один, словно маленькая ножка настойчиво требовала внимания. Это не были те слабые, робкие шевеления, что раньше. Это был манифест силы. — О боже, — прошептал Чонгук, и его глаза увлажнились. — Он... он очень решительный. — Весь в тебя, — рассмеялся Тэхён, и это был первый его звонкий смех за долгие месяцы. — Он словно говорит нам, что всё будет хорошо. Что он никуда не уйдет.       Чонгук склонился и прижался ухом к животу, слушая эту невидимую жизнь. Малыш снова толкнул его, прямо в щеку. В этот момент Чонгук понял, что все их страхи, всё это добровольное заточение и бессонные ночи стоили этого одного мгновения. — Привет, маленький боец, — прошептал Чонгук. — Мы ждем тебя. Мы все очень тебя ждем.       

***

      Девятый месяц пролетел как в тумане из ароматов сушеной лаванды и тихих колыбельных. Напряжение в доме достигло своего пика, когда в одну из душных прованских ночей Тэхён сжал руку Чонгука и тихо, но уверенно произнес: «Пора».       В отличие от первых родов, проходивших в холодном и чужом Лондоне, здесь всё было наполнено теплом. Сокджин не отходил от сына, вытирая ему лоб прохладной водой, а             Намджун и Чонгук стояли за дверью, плечом к плечу — два альфы, чья сила сейчас была абсолютно бесполезна перед таинством жизни. Когда первый крик — звонкий, требовательный и невероятно сильный — прорезал тишину поместья, Чонгук едва не рухнул на колени от облегчения. Дверь распахнулась, и на пороге появился сияющий, заплаканный Сокджин. — Мальчик, омега! — выдохнул он. — Еще один маленький Ким... то есть Чон! Но, боже, Чонгук, посмотри на него. Чонгук вошел в комнату и замер. Тэхён, измученный, но с абсолютно счастливой улыбкой, держал на руках сверток. Новый член семьи был удивительно спокойным. Когда Чонгук подошел ближе и заглянул в личико младенца, он почувствовал, как сердце окончательно оттаивает.       Малыш, которого решили назвать Минджэ, открыл глаза. Это были глаза Тэхёна — миндалевидные, глубокие, обещающие стать такими же теплыми. Но в линии подбородка и упрямо сжатых губках уже угадывалась стальная воля отца. — Мы справились, — прошептал Тэхён, касаясь губами крошечного лба сына. — Видишь, Гук-и? Наша семья теперь полная.

***

      Вечером того же дня всё семейство собралось на террасе. Чонхён, теперь уже официально «старший брат», с важным видом сидел на коленях у Намджуна и пытался рассмотреть нового человечка. Чонгук обнимал Тэхёна, чувствуя, как прованское солнце медленно уходит за горизонт, окрашивая виноградники в золото.       Кошмары прошлого, выкидыши, холод одиночества и страх потери — всё это осталось по ту сторону Ла-Манша. Здесь, под защитой древних олив и бесконечной любви, началась их новая история. История, где каждый вдох был победой, а каждый детский смех — высшей наградой.