Отчаянные

Всё что я смог узнать о ней за месяц нашего сожительства, — практически ничего. Я не понимал её от слова совсем. Но одно знал точно: она всё ещё не хотела подпускать меня слишком близко. Мы жили теперь в одной комнате, но, когда можно было взять номер с двумя кроватями вместо одной, она брала. Меня это не трогало, потому что периодически она приходила спать ко мне в постель. Несколько раз мы занимались любовью. Инициатива всегда была моя и каждый раз после этого она плакала. Я обнимал её, утешал, а она поддавалась. Это сильно волновало. Попытки поговорить ни к чему не приводили: она постоянно делала вид, что не слышит или не понимает. В итоге я перестал лезть к ней с вопросами. На душе скребло, ощущал себя полным мудаком, но казалось, что так будет лучше. Улучшений не наблюдалось — или всему виной моя паранойя. Мысли об этом не отпускали: в душе, в кафе, в машине. Порой хотелось броситься ей в ноги и умолять перестать мучить, наконец сказать, что не так. Но чтото не давало. Этих «но» неожиданно возникло очень много. Она не любила, когда я первый заговаривал с ней и сама редко начинала диалог. После того, как я прекратил свои расспросы, обиделась на меня. Или мне так казалось. Я чувствовал на себе её пристальный взгляд, но как только поднимал глаза, она тут же отворачивалась. Я не забыл ту ночь, когда лежал в её объятиях, спасаясь от ненавистных галлюцинаций. Когда они снова мучали, я приходил к ней, получал утешение и был на седьмом небе от счастья. Может, мне нужно начать притворяться, чтобы получать её ласку? Не позволяла совесть. От этих метаний я запутался ещё сильнее. Стоило лишь попросить и она была готова сделать для меня всё, что угодно. Но в свои дела и проблемы не позволяла вмешиваться. Мне отчаянно хотелось вмешаться, прорваться сквозь невидимую стену. Я чувствовал себя нытиком и идиотом, когда рассказывал о несуществующих шумах и фигурах в своей голове. Доводя себя подобными мыслями и рассуждениями, я психовал и никак не мог успокоиться. Торчать в номере стало моим любимым занятием, но только когда я делал это по своей воле. Небо решило разразиться плачем от моих жалких попыток привлечь понравившуюся мне женщину. Я сидел на подоконнике, прислонившись щекой к холодному окну. Капли ударялись о стекло и скатывались вниз. Все это сопровождалось раскатами грома. Я не боялся грозы — она меня всегда раздражала. Я не выносил посторонних шумов — они мешали мыслительному процессу. Наши окна выходили на проезжую часть, поэтому я решил обратить своё внимание на машины. Будто перенесся на тридцать лет назад. Красная, жёлтая, серая, чёрная, белая, красная... Вскоре мне наскучило. Краем глаза я заметил, что рыжая сидит на своей кровати и что-то читает. Я повернулся к ней лицом. — Что читаешь? —Ремарка, — был ответ, который для меня ничего не значил. Дальше школьных учебников с литературой я знаком не был. Помнил только Чехова, Толстого, Достоевского. Из зарубежных: Шекспира. На этом мои познания заканчивались. Я слез с подоконника и подсел к ней. Она не отрывала взгляда от букв. Я подождал, пока она обратит на меня внимание. Через пару минут книга закрылась. — Можно посмотреть? Сперва недоверчивый взгляд (без него не обходился ни один наш диалог), а затем тонкая рука протянула мне книгу. Я взял её. Тоненькая книжечка в мягкой обложке, которая ещё немного и отвалится от страниц. Краски потерлись и рисунок различить было сложно. Я смог разглядеть только лицо женщины и черную машину. Красивым шрифтом напечатана надпись: «Эрих Мария Ремарк. Жизнь взаймы». Страницы пожелтевшие, шрифт ужасно мелкий. — И, о чём она? — я вернул ей книгу. —О смерти. О том, как человек пытается принять, что его конец неизбежен. О том, что нужно жить здесь и сейчас, пока у тебя есть такая возможность. Она серьезно смотрела на меня, прижимая книгу к груди. Судя по её словам — произведение было с глубоким смыслом и явно не для моего неразвитого мозга. — Тебе нравится? — всё, что смог спросить я. — Это моя любимая книга. — Она положила её на тумбочку — Впервые прочитала в четырнадцать лет и много раз перечитывала. Я обнял её и притянул к себе. Её голова легла мне на плечо. — Ни разу не видел, чтобы ты читала. — Раньше я читала очень много. Гулянкам предпочитала спокойный вечер дома с книгой в руках. — Она бросила взгляд на книгу и вздохнула — Обидно только, что мне не с кем было поговорить обо всём прочитанном. Я устыдился своей необразованности. Впервые она решила поделиться со мной чем-то личным, и я не мог поддержать диалог. — А сейчас почему перестала? Если тебе так нравилось? —Бывает, что мы вырастаем из всего. Из одежды, из увлечений, даже из дружбы. Вот и я видимо выросла. Хотя после школы на филолога учиться пошла. Хотелось знать больше... И ведь работала потом по специальности. В её глазах стояла горечь. Слова так и хотели вырваться наружу, это видел даже я — слепой идиот. — И ушла с работы. Опять же: почему? — Ну, не все люди всю жизнь сидят на одной работе. — Но ты сейчас не работаешь. Я удивляюсь: откуда ты брала деньги весь этот год? — Зимой пришлось сесть и найти подработку. Но это всего лишь на зиму. А затем всё по новой. — Ты же говорила, что не задерживаешь на одном месте дольше недели? — Это как раз исключительный случай. Конечно, я могла жить на улице и просить милостыню, но не хотелось попасть в обезьянник или замерзнуть. Я предпочитаю другую смерть. Этот разговор так крепко засел в моей памяти, что я решил прочитать эту книгу. Она уснула рано, так что у меня было предостаточно времени. Я расположился на своей кровати и включил ночник. Первые страницы шли тяжело. По ощущениям — машина прочно засела в грязи. Ты напрягаешься, давишь на педаль, а в ответ лишь визг буксующих колёс. Дальше пошло лучше, но меня выводили из себя постоянные разговоры о смерти. Вообще с недавнего времени я не мог нормально воспринимать тему смерти, предпочитал не касаться её. Я засыпал на ходу. Мысли вязли, словно машина в слякоти. Некоторые фразы приходилось перечитывать по нескольку раз, чтобы уловить смысл. Хотя мне можно было даже не пытаться. Я явно далёк от подобных книг. Как и от неё Я не мог представить, как произведение с подобным сюжетом может для кого-то стать любимым. Как можно его перечитывать? Этот человек должен не бояться смерти, обращаться с ней на «ты», при встрече жать руку. Это заставило меня ещё больше ей восхищаться. Когда боль в глазах становилась невозможной, я откладывал книгу. Пытался отдохнуть и не заснуть в то же время. Видимо, я переоценил свои возможности, но не мог просто так бросить. Это была моя единственная ниточка, связывающая с ней. Она не могла оборваться из-за моей слабости. Слыша шевеления на другой кровати, я тут же выключал свет и замирал. Вот она, спит. Моя Лилиан Дюнкерк. Это имя ей шло. После прочтения я был опустошен. Из меня выкачали все жизненные силы, которых и без того оставалось немного. Плакал я только один раз — в самом конце, над смертью Лилиан. Почему-то в тот момент я перестал различать книжную героиню и живого человека. Для меня они слились воедино. Уж слишком были похожи. Глаза резало от напряжения и слёз. Я не заметил, как уснул. Сон был тяжелым и беспокойным. Можно сказать, что его даже не было. В моей голове крутились сцены из недавно прочитанного текста, только вместо книжных персонажей были мы. Всё так красиво и одновременно плохо. Из кошмара меня выдернул запах сигарет. Открыв свои подслеповатые зенки, увидел её. Мою Лилиан. Живую, полуобнаженную, с дымящейся сигаретой в руке. — Всю ночь читал? — спросила она сразу. — Да. —И зачем? — Потому что это твоя любимая книга. Я хотел узнать про то, что тебе интересно. Потому что ты сама интересна мне. Она потушила окурок и бросила его в пустую пластиковую бутылку. —И как тебе? — Не для меня такие книги. Разочарованный взгляд. —Мне просто читать было очень тяжело. — Поспешил оправдаться я. — Постоянное ощущение смерти... Это очень давит. После такого жить не хочется. — А мне наоборот — хочется. И если посмотреть внимательно, то у героев разное отношение к смерти. Клэрфе гонится за ней, а Лилиан просто знает, что она рядом. Она позволяет ей ходить за собой тенью, потому что какой смысл избегать? Рано или поздно мы все попадемся в её лапы. Об этом я не подумал. — А Клэрфе позже меняет свое отношение. — Продолжала она. — Он хочет спокойную жизнь вместе с Лилиан. Заключить с ней брак и жить в доме. — Вот тут я его понимаю. — Но для Лилиан это — все равно, что тюрьма. — Для тебя тоже? Я смотрел на неё в ожидании ответа — ещё одна попытка построить серьезный разговор. — Что? — Наши отношения для тебя тоже тюрьма? Тяжело вздохнула и сжала губы. —Я просто не хочу отношений. — Подожди, — я не был намерен отступать. — то есть ты хочешь жить со мной, спать со мной, но не хочешь отношений? — Ну, почти, — она пожала плечами. — А в чем тогда разница? Мы будем делать всё то же самое. — Я не хочу, чтобы меня ограничивали. — Фыркнула она. — Отношения — это всегда какие-то правила, ограничения, как и любая другая тесная связь с людьми и привязанность. А я хочу быть свободной. — Я не собираюсь тебя ограничивать. По её взгляду я понял, что она мне совсем не верит. — Все вы так говорите. Но я действительно не хотел её ни в чем ограничивать. Меня бы вполне устроило, что она жива, здорова и рядом со мной. Только со мной. — Я хочу всё-таки услышать честный ответ, — не совсем уверено произнес я. После подобных разговоров у меня складывалось ощущение, что я потихоньку её теряю. — Я подумаю. Это мне хотя бы можно? Я опять ее разозлил. Не желая нарваться на скандал, кивнул. Я был расстроен. Какие бы ни были чувства, но, когда тебя каждый раз отталкивают, ты перестаёшь бороться. Моя борьба была недолгой и жалкой, но этого достаточно. — Тебе совсем не понравилось? — уж не знаю, почувствовала ли она моя отчаяние или нет, но решила возобновить разговор. — Не могу сказать, — повел я плечом. — я просто не понимаю их ценностей, мыслей. Я живу совсем по-другому. По крайней мере, раньше жил. — Мы с тобой из разных миров, поэтому не понимаем друг друга, даже в таких простых вещах, как книги. — Её тон чуть смягчился. — Нет смысла пытаться тебе что-то объяснить, разжевать. Ты видишь это иначе. — Я знаю. Это и обидно. Я хотел понять, чтобы нам было о чём поговорить. — Знаешь, даже лучше, когда у людей разные мнения на счет чего-то. Тогда им точно есть что обсудить, о чём поспорить. Когда мысли совпадают, немного скучно. С этим я тоже мог согласиться. Я восхищался её мудростью, хотя возможно это была простая истина. — Я считаю эту книгу чем-то вроде подарка судьбы. Когда я её впервые взяла в руки, была зима. Помню, такая холодная и снежная. Несколько лет такой не было. А я ещё и заболела тогда, не ходила в школу. Мать на работе, а я сплю целыми днями. Неожиданно её голова легла мне на колени, густые пряди раскинулись по спортивным штанам и постели. — Просыпаюсь только чтобы выпить таблетки и сходить в туалет. Температура, голова болит, ничего делать не хочется, — возобновила она свой монолог, который я не решился прерывать. — да и читать особо не хотелось, но что-то меня к ней тянуло. Я лежала под одеялом и держала её в руках. Перелистывала страницы, рассматривала обложку, подносила к лицу, раз за разом втягивая в себя этот запах... Ты когда-нибудь замечал, как хорошо пахнут книги? — Только если новые. Она покачала головой. — Да, от запаха новых книг сносит крышу. Но у старых, которым уже несколько десятков лет, он совершенно другой. Немного режущий нос, неприятный, но будто сохранил в себе все воспоминания о хозяевах. Их отпечатки, эмоции и мысли во время прочтения. — А мне казалось, что они пахнут пылью и чем-то гнилым. — Эта тоже? — Теперь для меня она пахнет тобой. Она приподнялась на локтях. Её лицо оказалось на одном уровне с моим. —Я понимаю, что нравлюсь тебе, хотя верится в это, если честно, с трудом. Но не нужно преувеличивать, — серьёзно произнесла она. — Я не преувеличиваю, — обиженным тоном ответил я. Она ещё немного посидела так, как бы решая, что делать дальше в очередной глупой ситуации, а потом снова легла на мои колени. Но уже не смотрела на меня, а куда-то сквозь стену. — На чем я остановилась? А, точно. Когда мне стало лучше и голова начала немножко соображать, я решилась прочитать её. Тогда мне показалось это огромной ошибкой. С середины книги я плакала практически на каждой странице, а в конце у меня случилась настоящая истерика. За такой короткий промежуток времени персонажи стали для меня всем миром и в один момент этот мир рухнул. Подсознательно я понимала к чему всё идет, но отказывалась в это верить. Я тоже отказывался верить. И сейчас отказываюсь. Может, в тот момент у нее тоже был кто-то, кого она ассоциировала с Клерфэ, как я её — с Лилиан? Я был безумно далек от Клерфэ, но мне хотелось для нее быть им. — Если неинтересно — скажи, и я заткнусь. — Извини, задумался. — О чём? — О том, что я слишком далек от тебя. Или ты от меня. Она посмотрела на меня и в ее взгляде проявилась задумчивость. — Возможно. Едва небо начало темнеть, как я уже лежал в своей кровати и храпел. Такая бессонная ночь явно не пошла мне на пользу, поэтому я с удовольствием свернулся под теплым одеялом. Неожиданно ко мне придвинулось ещё одно теплое тело, только меньше моего. Я приподнялся и кинул на нее сонный взгляд. — Ты чего? — Ничего. Ляг обратно. Я с не меньшим удовольствием лёг. Её рука, такая маленькая и легкая, легла на мою голую грудь, а голова — только сейчас я почувствовал всю её тяжесть — на плечо. — Тебе правда было интересно слушать? — возник вопрос через пару минут, когда я уже одной ногой был в царстве снов. — Да... — прохрипел другой, еще не спящий я. Снова тишина, только размеренное дыхание. Потом она начала что-то говорить. Шёпотом, так успокаивающе, что я с трудом удерживал себя в реальном мире. Смысл плохо доходил до меня, но там точно было что-то про машину и про коробки. Я только кивал и мычал утвердительно в ответ. А когда она замолчала, поцеловал её и заснул, как младенец. Никаких снов, никаких галлюцинаций. Это, без всяких сомнений, была лучшая ночь в моей жизни. И утро могло стать таким же прекрасным, если бы не странное чувство. Я смотрел на неё. Она двигалась как обычно, молчала, но что-то изменилось. Взгляд отсутствующий, синяки под глазами стали более заметны. Я не мог оставить это просто так. Меня стала ещё больше волновать смена её настроения. Я хотел знать причину, какой бы глупой, на мой взгляд, она ни была. Решив догадаться сам, я тоже молчал, погружённый в раздумья. Вчерашний день прошёл более-менее хорошо: мы обсудили её любимую книгу, и она была довольна, даже сама пришла ко мне в кровать и о чём-то говорила со мной перед сном. А о чём я не помнил. Разговор напрочь вылетел из памяти. — А что ты говорила вчера? — спросил я, когда мы оба находились в номере. К уничтожающему взгляду я привык и просто ждал ответа. — В смысле? — Вчера вечером, когда я уже практически спал, ты забралась ко мне и о чём-то говорила. Вот я и хочу вспомнить о чём. Она помолчала и часто-часто заморгала. —Зачем тебе это? Забыл и забыл. Значит не важно. Я встал, подошел к ней и взял ее за плечи. —Послушай, — начал я спокойно, хотя сложно было скрыть дрожь в голосе. — я очень хотел спать и практически не слушал тебя. Извини. Я не подумал, что это что-то важное. Сейчас я хочу все-таки вспомнить, что ты тогда говорила, потому что мне не наплевать на это. Голубые глаза внимательно изучали мое лицо, пытаясь найти следы вранья, коих там не было и в помине. — Я помню, ты говорила что-то про машину...  — ещё одна попытка. — Я сказала, что у меня в багажнике коробка с книгами, — невозможно представить моего счастья в этот момент. — и что я могу тебе там что-нибудь найти. Если ты хочешь. — Хочу. Разговор на этом прекратился. И больше ничего. Я ждал. Не напоминал, чтобы не злить. Я видел эту коробку. Большая и наверняка тяжелая. В конце концов не выдержал: — Ты хотела дать мне еще что-нибудь почитать? — спросил я, когда мы оба были на улице, рядом с машиной. — Мне кажется, тебе не понравится. — Может, какая-то другая причина? — Я прекрасно видел, что это всё отмазки и был расстроен. Она вздохнула. — Понимаешь... Когда ты взял ту книгу, без спроса, я разозлилась. Ты, наверное, не заметил, но так и было. Я не люблю, когда мои книги, да и в принципе вещи, трогаю без разрешения. Особенно которые дороги мне. А книги слишком много значат для меня, поэтому я их никому никогда не давала. — Она сделала небольшую паузу. — Когда другой человек их берёт в руки, мне больно. Это моё. Моя душа. А душу нельзя давать трогать кому попало. Её легко запачкать небрежным отношением. — К твоей душе я буду относится так, как ты мне скажешь. Ни больше, ни меньше. Она покачала головой. — Ты хочешь, чтобы я совсем её не трогал? Иногда молчание — тоже ответ. Её тишина была громче всяких слов. — Хорошо, я не буду прикасаться. Я не буду с тобой разговаривать, пока ты не захочешь сама. Я не буду доставать тебя своими дурацкими вопросами. Но просто ответь мне, почему? И сейчас я больше всего боялся услышать: «Потому что ты мне противен». Если бы она сказала, что я ей не нравлюсь в романтическом плане, я бы пережил. Правда с трудом, но пережил. Не нравится кому-то — ещё не значит, что человек испытывает к тебе отвращение. Но её неприятия, ненависти, презрения я боялся больше всего. — В конце концов, — начала она после очередной мучительной паузы. — мы уже не сопливые подростки, чтобы говорить о душе. Давай оставим это? Нужно смотреть на вещи реально. От шока я лишился дара речи. Она куда-то ушла. Я не спросил куда и молча поднялся в номер. Мне было плохо. Я чувствовал себя щенком, которого подобрали с улицы, а потом снова выкинули. Ребенком, который снова потерпел неудачу в попытках получить хоть каплю внимания матери. Мне стало так обидно, что я даже заплакал. Я действительно вёл себя, как сопливый подросток. В голове всплыли воспоминания о нашей близости. Накрыла новая волна стыда и мысль, что она спала со мной только из вежливости, из жалости. В какой-то момент я совсем перестал понимать, что чувствую. Хотелось только убежать, уйти. Наконец взяться за голову, строить свою жизнь, вспомнить всё, что было в ближайший год. Но я не мог. Не мог уйти. Ведь я уже прикоснулся к её душе — она стала моей душой. Когда мать в детстве рассказывала мне о Боге, о том, что в каждом из нас есть душа, я представлял её как что-то мягкое, светлое. Маленький ангел, голубь, или облачко. Хоть сейчас и не верил во всё божественное, но понял, что она может быть темной, с колючками и шипами, причиняющими боль Именно такой была моя душа. Ныло в груди, но боль была приятной. Я любил эту боль. Она так и не пришла, и я заснул в одиночестве. Мне снилась мама. Я был ещё маленьким, не больше десяти лет. Она стояла передо мной на коленях и держала за плечи. Что-то говорила, но я не мог разобрать слов из-за ее слез. Она плакала. — Я боюсь... — шептала она дрожащим голосом, — понимаешь? Боюсь. Я редко слышал, чтобы она боялась. Только если со мной и отцом случалось что-то ужасное. Например, когда я слёг на месяц с воспалением лёгких. Хотя не такой это уж и повод бояться. После этих её слов — единственных, которые я смог понять — я проснулся, будто меня кто-то насильно выдернул из сна. Холодные ладони держали меня за плечи. Я слышал те же всхлипы, только они были не мамиными. Она пришла. Носом я уловил слабый запах табака и вина. Похоже, что-то случилось. За всё короткое время, которое мы провели вместе, она ни разу не пила, и я не ощущал этого слегка кислого и режущего нос запаха. Это был не показатель, но всё же. Я взял её руки и сжал. — Что случилось? Я не видел её лица, но слышал, что она до сих пор плачет, хотя старается это скрыть. — Ничего... — Это ты говорила, что боишься, пока я спал? Всхлип и затем молчание. — Чего ты боишься? Она с силой вырвала свои руки из моих и закричала так, что мне порезало уши. —Боюсь, что в один момент ты возьмешь и свалишь отсюда! Да, я — тридцатилетняя женщина, которая переживает, как маленькая дурочка-школьница из-за понравившегося одноклассника! Я тоже человек и могу чего-то бояться! Но лучше бы я, блять, боялась пауков, чем одиночества! Как странно, но я боялся того же. Боялся, что в один день проснусь, или вернусь в номер, а её нет. Ни вещей, ни машины на парковке. Она исчезла. Я встал, уже окончательно проснувшийся от её крика и эмоций, бушевавших во мне, подошел и обнял. — Нет! — Снова заорала она и ударила меня в грудь. — Не хочу! Не хочу с тобой спать! Не хочу! Уходи! Я не собирался затаскивать её в постель. Разомкнув объятия, я отступил назад, показывая: я ухожу, как ты и просила. Но она резко затихла. Я не видел в темноте её взгляда, но ощущал и он говорил мне: «Если ты сейчас действительно уйдешь — я умру». И я не уходил. Просто остался стоять. В одних трусах, с руками, опущенными по бокам, но готовыми в любой момент обнять её. — Мне можно подойти к тебе? Я не хочу тебя затаскивать с постель и никогда этого не хотел против твоей воли. Я вспомнил, как отец мне говорил: «Молчание — знак согласия». Сейчас я понял, что она тоже молчала, когда хотела сказать «да». Но не говорила, потому что боялась. Она боялась больше, чем я. И так старательно это скрывала.  Я подошёл и притянул к себе с такой силой, что ещё немного и сломал бы позвоночник. А может там уже и нечего было ломать. Мне не хотелось об этом думать. Дрожь оказывается тоже бывает заразительна. Мне передалась от неё, через объятия, или каким-то другим способом. Я удивился, как легко подхватил её на руки и положил на себя, укрыв одеялом, не делая никаких попыток раздеть. Захочет — разденется сама. Я только положил руки ей на спину. Изображал спокойствие, а внутри меня все тряслось и падало куда-то в пустоту.  Тишина душила. Нужно было что-то сказать. Я рылся в своей памяти, пытаясь достать из мозга ласковые слова. Ничего не нашел, даже забылись те моменты, когда я ревел, а мама меня успокаивала. Всю ночь глаза мои не смыкались. Только на пару минут, но любой шорох или вздох, и я готов был вскочить и бежать. Она спала, изредка ворочаясь и всхлипывая. Насколько мы были разными и одновременно похожи. Я не спал из-за страха её исчезновения. Боялся, что она не просто вернется ночью, пахнущая перегаром, а вообще не вернется. Никакая. У меня даже не было телефона, чтобы иметь с ней какую-то связь. Эти мысли опять нагоняли тревогу, но не думать ни о чем или о чём-то другом я не мог. Через стену было слышно, как кто-то спускает воду в туалете, гудит фен, хлопают двери. Она резко слезла с меня, видимо сама не понимая, что проснулась. Я просто ждал и понял, как затекли мои конечности. Веки припухли от слёз. Глаза красные и взгляд потерянный. Волосы растрепанные, а передние пряди у самого лица красиво завились. Честно, мне было всё равно на её вид. Для меня она уже была самой красивой, хотя бы из-за этих двух завитков. — Извини за вчерашний концерт... — прохрипела она, поправляя черную толстовку, между прочим, мою. Она говорила это совершенно спокойно, без детского стыда, который часто проявлялся, к примеру, у меня, когда я извинялся за любые глупости. — И поэтому ты не могла всё это время дать мне внятного ответа? Потому что боишься? И плачешь каждый раз после того, как мы переспим? Глаза её заблестели. — Почему ты боишься? Я хотела знать. Даже из чистого любопытства. — Я не могу сказать. — Покачала она головой. — Когда-нибудь я тебе скажу. Но не сейчас. Я не стал настаивать. Пусть даже она никогда и не скажет. Я всё равно буду ждать.