Отчаянные

Утро началось внезапно. Распахнул веки и резко сел. Она лежала ко мне спиной. Слишком тихо и неподвижно. Я наклонился проверить, жива ли. За несколько секунд я успел накрутить себя до боли в висках и сердце, но она дышала. Я успокоился. Оставалось только ждать. Отойти было страшно, вдруг она проснется и снова начнет плакать, кричать. Или от моего присутствия всё станет только хуже. Ожидание длилось не долго. Она зашевелилась и так же резко встала, как и я, будто очнулась от кошмара. Я сдерживал себя. Рано было кидаться с расспросами и объятиями. Взгляд моей красавицы стал более ясным, но лицо такое же опухшее, как и вчера, губы в трещинах и застывшей крови. — Как ты? — я пытался произнести это уверенно, но провалился. Голос выдавал волнение. Она поморщилась — значит плохо. Холодными пальцами прикоснулась к покрасневшим векам. Я боялся, что снова заплачет. — Я так понимаю, что ты все еще хочешь объяснений? — наконец спросила она хрипло. — Да, — кивнул я и прикусил губу. Она убрала руки от лица. По белкам глаз побежали ниточки кровеносных сосудов. —Я хотела тебе нравится. Когда я открыл рот, чтобы вставить слово, она остановила меня жестом и я замолк. — Я просто хотела тебе нравится. — повторила она, опустив голову и разглядывая ногти на руках. — Не надо мне сейчас говорить, что ты любишь меня такой, какой я была. Да, может я тебе понравилась такая. Громкая, пошлая, похожая повадками больше на мужика, чем на женщину. Но всё равно каждый мужчина в душе хочет, чтобы его женщина была женственной. Женщина женственной… — она посмеялась. — И это говорит человек с высшим образованием филолога? Пару минут она просто смеялась. А я переживал, как бы её веселье не превратилось в новую истерику. Смех стих так же быстро, как и возник. Она вытерла слезинки и снова опустила взгляд. — Но ты мне действительно нравишься такой, какая есть. — наконец подал голос я. — Как ты описала себя… Правда я считаю, что это неверно. Ты слишком плохо про себя думаешь. — Обычно я не думаю. Но когда влюбляешься, мыслительный процесс становится непрерывным. Ты мучаешься, но постоянно думаешь: «А если я что-то сделаю не так?», «А вдруг ему не понравится?», «А вдруг я скажу это и он потеряет ко мне интерес?». Причём ты прекрасно понимаешь, что все эти загоны — сплошной бред, но просто не можешь остановиться. Она достала откуда-то пустую пачку сигарет и со всей силы швырнула в стену. Только сейчас до меня дошло, что думаем мы одинаково и боимся одного и того же. Просто у меня всё выходит наружу. Я ною, а она молчит. И если бы я вчера не затеял этот спор, она молчала бы дальше, и я никогда не узнал бы о том, что у неё в душе. Я без слов обнял её. — Чего ты лезешь? — буркнула она. — Просто понял, что зря испугался и ты не такая колючая, какой кажешься. — Ничего ты не понял. Я ко всему прочему кусаться умею. Поэтому отвали. — она попыталась высвободиться из моих объятий, и я отпустил её. — Лучше сходи купи поесть. Хоть польза от тебя будет. Я послушно пошёл выполнять поручение. Я не обижался на подобные высказывания. Или делал вид, что не обижаюсь. Похоже, я действительно ничего не понял. Я набрал много сладкого и готовой еды, которую можно просто разогреть. Мы никогда не готовили, просто потому что было негде, а ходить в столовые ей не нравилось, да и мне тоже. Я не избавился от страха толпы. Облака мрачно плыли надо мной, словно соответствуя душевному состоянию. Но всё же вселяли надежду, потому что среди туч проглядывались маленькие белые пушистые облачка. Но серый цвет напоминал мне о женщине, которую я обидел, оставил одну, пусть и ненадолго. Я торопился, сдерживая себя, чтобы не перейти на бег. Резко затормозил перед цветочным. Я не умел выбирать цветы. Когда дарил букеты бывшей, она всё время была недовольна, ставила их в старую вазу с треснувшим горлышком и жаловалась матери, какой я козел. Моей нынешней любви нравилась сирень — это я запомнил на всю жизнь. Только сейчас июль, а не май. Мои мысли плавно перетекли в последний весенний месяц, и я завис. Но в итоге очнулся и зашёл. Вышел уже с маленьким букетом розовых розочек и маленьким плюшевым мишкой. Он явно стоил гораздо дороже, чем в магазинах игрушек. Но почему-то я решил, что он ей понравится, поэтому взял. — Куда столько? Мы все не съедим даже за месяц, — первое что я услышал, когда пересёк порог комнаты. Пакет поставил на пол и протянул ей руки. В одной — цветы, в другой — медведь. Её глаза вылезли из орбит. — Ты больной? — Да. И ты это знаешь. — Зачем? — был второй вопрос. — Просто так. Увидел и захотел купить. Подумал о тебе. Она взяла медведя. Тот был высотой с две её ладони и цвета белого шоколада. Носик бархатный, глазки блестящие. Она забыла про меня и переключила всё внимание на нового друга. Гладила его мягкую шерстку, пахнущую магазином. Трогала нос, изумляясь от того, насколько он приятный на ощупь. Я наблюдал со стороны и заметил, как она часто-часто заморгала и шмыгнула носом. — Тебе понравилось? Она посмотрела на меня блестящими и покрасневшими от слёз глазами. —Набери воду. А то цветы завянут. Я послушно взял с пола пластиковую бутылку от газировки и пошел за водой. Цветы были спасены. Никто не остался голодным. — И всё-таки я не понимаю — зачем? — вернулась она к вопросу. — Они же зарабатывают на таких идиотах, как ты. Скупают игрушки и продают в три дорого.  — Да наплевать мне. — ответил я с раздражением. — Куда мне ещё деньги тратить? — Так-то мы оба безработные. Хоть у меня пока достаточно сбережений, у тебя как не знаю, я всё же стараюсь экономить. — Я тоже экономлю. Только на себе. На человеке, который мне дорог, я экономить не собираюсь. — Ты правда странный, — весь итог нашего диалога. И всё бы ничего, если бы не её интонация, когда она произносила это. Не то вопрос, не то оскорбление или безразличие. Или всё вместе. Даже проскальзывала обида. — Тебе никогда не делали приятно? — первое, что пришло мне в голову и я озвучил это. — Зависит от того, как на это посмотреть. — В смысле? — Если с моей стороны смотреть, то нет. Если со стороны других, то да. — Извини, но я не понял. — Люди делают что-то приятное другим чаще всего для собственной выгоды. Или чтобы помучить человека, удерживая его рядом. Создают видимость заботы, а на самом деле заботой там даже не пахнет. Только при любом удобном случае они ткнут тебе в лицо этой заботой так, будто ты неблагодарная тварь, которой всего мало. — А как же искренность? — я даже не сразу сообразил, что ответить. Так был поражен этим высказыванием. — Какая искренность в наше время? — ответила она на мой вопрос с насмешкой. — Откуда у тебя такие пессимистические мысли? Мне в лицо прилетел медведь и упал на пол. Я поднял его и отряхнул от грязи. — Он тут ни при чём. — Это ты его принес, вот и забирай. — отрезала она. — Вчера извинялся, на руках меня носил, а сейчас поступаешь точно также! Я осторожно положил игрушку рядом с ней. — Я не хотел тебя обидеть или обвинить в чём-то. Я просто не понимаю, как можно постоянно думать так, как ты и при этом жить. Если хочешь — расскажи. Мне интересно знать причину. Она замолчала, обдумывая мои слова. — Потом как-нибудь. Ну, это лучше, чем ничего. Она стала слишком холодна ко мне. И раньше было не добиться от неё особой ласки и выражения чувств, но сейчас даже избегала моего взгляда. Было двадцать восьмое июля. Мой тридцать шестой день рождения. Отчетливо я помню только тридцать третий. Два года выпали из моей памяти. — Мне тридцать пять сегодня, — зачем-то сказал я. Как ребёнок, про именины которого забыли родные и он говорит об этом каждому прохожему на улице, чтобы получить даже простое «поздравляю». — Красивое число. Мне нравится. — ответила она и кинула мне пачку «Marlboro». — На, сегодня шикуем. Я закурил. На вкус они были противные. Моё выражение лица этого не скрыло. — Извините, больше брать не буду. Она отвернулась к стене. Я не стал докуривать и потушил. Через несколько минут она повернулась назад.  — Ты когда-нибудь был на море? — Был. В детстве с родителями. — Поехали? — Куда? — На море, куда ещё. — Зачем? — Почему бы не отдохнуть? Лето скоро кончится. Перспектива побывать на Юге очень заманчива. — А тебе не будет тяжело столько ехать? — я готов был отказаться от предложения отдохнуть. Я испытывал вину за то, что не могу ей ничем помочь, что я бесправный в прямом смысле этого выражения. — Ты спрашиваешь это у меня? После того, как я тебе сказала, что больше года путешествую в одиночку? — издевательским тоном ответила она вопросом на мой вопрос. — Я волнуюсь, — вздохнул и притянул мою маленькую фурию к себе. За те пару дней, что она меня морозила, мы тискались очень редко. Она позволяла легкие объятия и короткие поцелуи, не больше. Как же я соскучился за это время по её теплу… Я шумно вдохнул запах её тела. Чистой кожи, в веснушках и родинках, которыми она покрылась от Солнца. Мой кончик носа коснулся точки, где бился пульс. — Почему ты так нервничаешь? — спросил я. — Я не нервничаю. Просто моё сердце давно сошло с ума. — От меня? — Ты слишком высокого о себе мнения. В наказание я поцеловал её. Пытался пролезть в рот языком, но она безжалостно отталкивала мои попытки. И я сбавил темп, будто мы были подростками, отдавая друг другу ласки украдкой. Мне не довелось испытать той взаимной детской влюбленности, поэтому навёрстывал упущенное сейчас. Она тянулась ко мне, иногда отстраняясь на пару сантиметров, ее дыхание обжигало мои губы. — Солнышко… — шептал я в перерывах между поцелуями. Такие моменты, без намека на пошлость, нравились ей больше. Она отвечала охотнее. Её лёгкая горячая рука убрала очки — препятствие, оставшееся до этого момента мной незамеченное. — У тебя другие глаза. — Что? — переспросил я, все еще находясь в тумане. — Они не карие. Они… Зеленые. Но только по краям. А около зрачков там действительно есть темные разводы, поэтому они и кажутся карими. — Знаешь, а ты первая, кто это заметил. В ответ губами была поставлена отметка на одно моё веко, а затем и на второе. Мне тоже хотелось сказать кое-что. Сказать, что она наконец стала со мной ласковой. Что всё внутри меня разрывается от счастья. Но я боялся. Боялся спугнуть маленького ручного зверька, в которого она внезапно превращалась. Стоило мне заметить проявления любви — она тут же убегала. Пряталась в дупло, как белка. Взмахивала крыльями и улетала, как птичка. — Поцелуй меня ещё. Мне так нравится, когда ты меня целуешь. И я получил то, чего хотел. Почему я настолько глуп? Даже в своих мыслях не могу описать этот сладкий, важный для меня момент. А как я буду всё это рассказывать нашим детям? Впервые в жизни я задумался о том, что у меня будут дети. Эта перспектива вызвала жгучее тепло в сердце. Я не сомневался, что хочу с ней детей. Перед глазами возникла до слёз приятная картина: она, вся растрепанная, уставшая, на лице играет лёгкая улыбка, а на руках, завернуто в пелёнку маленькое существо. С синим цветом кожи, сморщенное, кричащее. Я увлекся своими мечтами и не услышал всхлипов. Только что всё было прекрасно и теперь она снова плакала. Слёзы тихо текли и капали на одежду, будто дождевые капли. Мои губы тронула усталая улыбка. — Что такое? — а после добрый, но немного тревожный смешок. — Я задаю этот вопрос чаще, чем другие. Тебе не кажется? Она заключила меня в объятия и сжала с неожиданной силой. Если мне не показалось, позвоночник не выдержал и послышался лёгкий хруст, как ломаются прутья. Не успел я ничего сказать ещё, она отстранилась и улыбнулась сквозь слёзы. Как в первую весеннюю грозу выглядывает солнце из-за туч. *** Через день мы выехали. И снова жуткая жара. Я открыл у себя окно. Шею обдувал лёгкий ветерок, но недостаточно сильный, чтобы освежить. Любое слабое движение и с меня стекал целый водопад. Я уже чувствовал неприятную липкость на спине, где тело плотно прилегает к сиденью. Она была в том самом платье в горошек. За рулём в таком наряде, когда ещё и волосы развиваются от лёгких порывов, она выглядела сексуальнее. Трасса пуста. Стрелка спидометра едва переваливала за восемьдесят. Нельзя было сказать, что я боролся с собой. Просто провёл в голове маленькую беседу насчёт морали и безопасности. Моя горячая рука легла на её ляшку, пальцами отодвигая ткань платья, миллиметр за миллиметром. Тепло её кожи смешивалось с моим теплом. — Что ты делаешь? — спросила она, не отрывая взгляда от дороги. — Ничего, — последовал непринужденный ответ. Пальцы продолжали ненавязчивое ленивое исследование. Хотя исследованием это нельзя было назвать. Я уже исследовал там всё что можно и нельзя. Кожа её показалась мне мягче и приятнее, чем обычно. Не обошлось без силы воли — жара действовала на меня дурно, я был готов прямо здесь прижаться щекой к её складкам. — Остановить? — спросила она. — Как хочешь. Я бы не обиделся на отказ и не полез с уговорами. Машина свернула на обочину и встала. Я восхищался её способностью всё понимать слишком быстро — не прошло и секунды как она сидела на моих коленях. Окна мы не закрыли и любой мог запросто услышать звуки нашей любви или увидеть, чуть сбавив скорость и заглянув в открытое пространство. Когда машина продолжила движение мы были мокрые насквозь. Я сидел с глупой улыбкой, которую видел в боковом зеркале практически одним глазом — очки слетели и лень была категорически против, чтобы я напрягся, сделал лишнее движение и поправил их. Левым глазом я заметил её тревожное лицо, точнее напряженное. Руки сжимали руль до боли и посинения пальцев. Она держалась с трудом. — Давай я поведу или останови машину. Тебе надо передохнуть, — я поправил правое стекло. — Всё нормально. И у тебя нет прав. Вдруг остановят? — произнесла она на одном дыхании. Смысла спорить не было, нужно искать другой выход. Он нашёлся сам — замерцала чёрная точка, медленно превращаясь в заправку. — Останови на заправке. Я в туалет хочу, — быстро сообразил я. Она остановила, и я тут же выскочил. Справив нужду, я не спешил возвращаться. Делал вид, что меня ужасно интересует каждый товар на полке в магазине, тянул время. Минут через пятнадцать я вышел с мороженым и бутылкой воды. Я был прав. Она сидела, откинувшись на спину сиденья с закрытыми глазами и при моём появлении даже не шелохнулась. Предложенную воду взяла охотно и выпила половину бутылки. Я не стал никак это комментировать. Вообще, не нужно было лезть к ней посреди дороги. В лёгких пылал огонь. Пока я маялся от жары, она нашла спасение. По кожаному сиденью на пол побежали ручейки, как из водопада. Цветастая ткань прилипла к телу, соблазнительно подчеркивая изгибы. Оказалось, оставшуюся воду она не выпила, а вылила на себя. — И как ты теперь поедешь, такая мокрая? — Ты вообще видел что-нибудь в этой жизни? — бутылка с пластиковым звоном приземлилась на пол задней части машины. — Никогда не обливал себя водой прямо на улице? — Нет. Разве что, меня отец однажды облил, когда мне было лет пять. Сам я так над собой не издевался. — Ну и зря, — девичья рука смахнула влагу с кожи под носом. Ехали под таким же палящим солнцем. Меня окончательно сморило. Шея заныла, я вертел головой, пытаясь найти удобное положение, но в итоге наплевал. На веках словно лежало по камешку — так тяжело было их открыть. Нос заложило. От дыхания ртом из уголка губ текла слюна. Меня будто разобрали на части. Руки жили своей жизнью. Влажные пальцы нащупали какую-то ткань. Материал был мягким и гладким. Я водил подушечками пальцев по нему до лёгкого онемения, сместился чуть влево. Здесь уже была другая ткань, вроде кружево. Я сжал этот лоскут в кулак и до меня дошло, что это были её трусы. Мои веки тотчас распахнулись. Я не ошибся. — Откуда здесь твоё белье? — спросонья голос получился как у пьяного. — Склероз? Ты сам его снял не так давно. Кружево тоже было приятным на ощупь. Всю оставшуюся дорогу я, извращенец и фетишист, держал предмет нижнего белья близко к себе, практически под рубашкой. Не далеко осталось до того, чтобы я засунул их себе в брюки или надел на лицо. Похоже часть меня соскучилась по лечебнице для душевнобольных. Но как можно называть человека больным, если он счастлив? Даже в такие странные и извращенные моменты? Может, это единственная радость, доставшаяся ему в жизни? К вечеру мы приехали и трусы я спрятал в нагрудный карман. Я представлял разговор, когда он попросит их отдать, возможно драку, которая закончится поцелуями или чем-нибудь ещё. Ведьма обломала мои планы. Мы заходили в гостиницы и отели, она разговаривала с администраторами, искала нам на ночь комнату. Хоть бы одна мышца на лице выдала её дискомфорт и стыд. Но нет. Куда бы мы ни пришли, всё было занято. Только ближе к полуночи удалось выбить комнату на три дня в обшарпанной гостинице. Лучше, чем ничего. — Может отдашь мне трусы? — она только вышла из душа в одном полотенце. — Нет, — лениво ответил я, ощупывая нагрудный карман. — возьми мои. — добавил зачем-то. За счёт широких бедер мои трусы сидели на ней идеально и походили на шорты. Ко всему прочему она взяла мою ядерно-розовую майку и в этом виде походила на маляра, который однажды красил стены на даче моей бабушки. — Лично я эти три дня буду спать, — я действительно очень устал от дороги и накопившихся эмоций. — Значит будем вместе спать на пляже, — весело ответила она и поцеловала меня в щеку. Настроение тут же улучшилось. Первый день мы действительно устроили сонное царство. Яркое солнце действовало не хуже снотворного. Одна бабушка под вечер поинтересовалась, живы ли мы и не нужно ли вызвать скорую. —Не живы, но скорую не надо. Мы прекрасно себя чувствуем, — ответила она за меня и, не дожидаясь ответа, спрятала лицо под кепкой. Вернулись в номер красные, как раки. Кожу было невозможно задеть. Она отделалась легко, потому что лежала в моей футболке. А у меня жгло всю спину. Следующие пару часов я орал: Она засунула меня под душ и обливала холодной водой, а после намазала кремом. Его запах пропитал не только мою спину, но и всю комнату. — Постарайся не спать на спине, — сказала она. — То есть ты хочешь сказать: не спать вовсе? — Нет. Можно спать на животе. Я, например, постоянно так сплю. Если ты не заметил. Конечно я заметил. Ещё в первые недели. Она ложилась на живот, оборачивая вокруг себя одеяло и подгибая под ноги, но краешек оставляла, чтобы обнимать. Теперь вместо краешка был я. — Я заметил. И это безумно мило. Не знаю, что ей не понравилось: слово «заметил» или слово «мило». Губы её скривились. — Ложись уже. Не знаю как ты, а я устала. Я лёг на живот. Получилось так, что голова была на боку и шея повернута. Приятная расслабленность через пару минут сменилась ноющей болью. Ворочаться было опасно — задеть спину всё равно что кинуть на неё раскаленные угли. — Чего ты пыхтишь? — снова раздалось фырканье. — Мне спать неудобно. — Ну-ка встань. Я сел. Она что-то сделала с подушкой, видимо, взбила её. Так действительно стало лучше и мягче, но всё равно не то. Ее палец дотронулся до моей руки и начал выводить успокаивающие узоры. Я начал слышать свой храп прежде, чем закрыл глаза. Всё-таки удивительные эти существа — женщины. Надавать бы пощечин тому, кто назвал их слабым полом. Слабый пол, который выносит боль, разбившую большинство нас, мужчин. Повесил клеймо он, а стыдно сейчас мне. Женщины могут всё. Разбираются в том, о чём ты даже никогда не думал. Они — как феи. Только если эти волшебницы исчезнут — всё вымрет. Нужно ли добавлять, что я спал как убитый? Сквозь храп до меня донеслись обрывки колыбельной. Мама каждую ночь пела мне колыбельные. И мне снилась она. Во сне стыд не покидал меня. Было стыдно за то, что скучал по ней. Скучал по её ласковым рукам, по её голосу, по седым волосам. Я забыл родной цвет её волос, потому что седеть они начали рано, когда я был ещё ребёнком. Стыдно было и за это. В этом сне я не видел материнского лица, оно было размыто. В груди что-то неприятно покалывало. Я не хотел её забывать. Я столько не скучал по отцу, сколько по ней. — Мам… — Меня, конечно, по-разному называли, но быть мамкой для сорокалетнего лба я не собираюсь. Я проснулся. Туман рассеялся. Я снова постарел на тридцать лет. Многие жалуются на быстрое течение жизни и внезапную старость, но вряд ли они за пару секунд превращались из пятилетнего жизнерадостного ребёнка в сорокалетнего мужчину. — Снилось что-то плохое? — тон её смягчился. — Дай сигарету. Пачка попала мне в руки и я закурил. Никотин сейчас был как глоток свежего воздуха, как бы иронично это ни звучало. — Так что тебе снилось? — Мама. Произнесенное не «мать», а «мама» заставило ее на мгновение задуматься. — Скучаешь по ней? Я сделал выражение лица, означавшее: «Ну так». На самом деле очень скучал. — Почему я вообще должен стыдиться, что скучаю? — я произнес это вслух, дым ударил в голову. — Почему, если взрослый мужик скучает по своим родителям, его сразу пытаются унизить? Почему мы должны чувствовать вину? Почему мужчина не может скучать не только по своей маме, но и жене? Почему он сразу становится подкаблучником? Наступила тишина. — А вообще… Я скучаю по тому, когда меня ничего не волновало. Когда я был маленьким ребёнком и от меня мало что зависело. Поэтому многие хотят вернуться в детство. Ни к родителям, ни к друзьям, а к этой свободе, которую время у них отняло. — Тебе больше нельзя курит — Почему? — Тогда ты говоришь слишком умные вещи. Её голова легла на плечо, волосы неприятно щекотали шею и грудь. — Если честно, то я этого не понимаю. — Чего? — Тебя. — Это мы уже давно поняли, — окурок был куда-то выброшен — а можно по конкретнее? —Как ты можешь скучать по родителям. Я не говорю, что это плохо. Просто чтобы настолько сильно… Она умела стыдить в нужный момент, может и сама того не осознавая. Я не хотел развивать тему и защищать свои чувства. От кого их защищать? Зачем тогда вообще нужны эмоции, если они доставляют столько неудобств? Обычная реакция мозга на слова или действия требует, чтобы её скрывали, изменяли, преувеличивали, преуменьшали. Все великие психологи дружно вертятся в гробу. — Болит спина? — попытка загладить вину, если она её чувствовала. —Да. Но не так, как вчера. Мы пошли на пляж. Мой и без того маленький словарный запас начал истощаться. Я описывал абсолютно разные события одинаковыми фразами. Не буду называть себя тупым. Этого слова будет мало. На второй день отдыха я предпочел промокнуть насквозь от пота, чем стать ящерицей и сбросить кожу. Она была прекрасна, как всегда. Голубой купальник идеально подчеркивающий не только цвет глаз, но и фигуру. Сердце усерднее качало кровь, разгоняя её по венам. — Слушай, ты же много знаешь? — спросил я внезапно. — Смотря чего. — Как называют человека, который постоянно хочет интима. —Извращенец. —Нет. Там было более красивое слово. Я просто забыл, как называется. — Нимфоман? — Да, именно. — Решил наконец узнать, что ты за чудище? — она приподнялась на локтях. — Вообще, с твоим диагнозом всё должно быть наоборот. Ты должен страдать импотенцией. — Но я, как видишь, не страдаю, — уголки моих губ сложились в нелепую ухмылку. Я попытался сделать из обычного предложения что-то вроде подката. — Значит, бракованный ты шизик. Или психиатр прогуливал пары в универе, поэтому поставил тебе неверный диагноз. — Это просто ты на меня так действуешь, — продолжал оправдываться я. — Значит меня нужно изолировать от общества. Я много на кого влияю подобным образом. Я скорчил очередную по-детски недовольную рожицу, и она засмеялась. — Мне так нравится, когда ты дуешься. — И отвергаешь все мои попытки на нормальный разговор. — Разговор о сексе посреди пляжа ты называешь нормальным? Я навис над ней, ограничив расставленными по бокам руками, чтобы у неё не получилось выбраться. — Я разговариваю об этом только с тобой. Да и какое кому дело, о чём мы говорим? Ты сама мне это вдалбливала в голову. Самоуверенность моя поднялась до небес, но, чтобы не напугать, коснулся её осторожно, проведя пальцами по бокам. — А может я хочу тебя прямо здесь? Это прозвучало настолько ужасно, что я сам с трудом сдержался, чтобы не рассмеяться. В фильмах это всегда выглядело круто и горячо. Но я не голливудский актер, а психически больной мужчина. Она не разделяла ни моего возбуждения, ни веселья. — Мне звонить в скорую? — спросила она, хотя это больше было похоже на утверждение. Я обиженно застонал. — Ты считаешь меня идиотом, да? — Немножко. — Почему я выгляжу так глупо? Почему все мои попытки сделать что-то романтичное или то, что тебе бы понравилось заканчиваются подобным дебилизмом? — Может потому, что нужно перестать копировать кого-то и просто быть собой? Да и откуда ты знаешь, что мне нравятся все эти вылизанные мальчики с обложек, которые на всё ухмыляются и вздыхают? — Сам я ничего не могу, — сказал я тихо, чтобы мой голос заглушил шум волн, и прикасался к её бокам уже не настойчиво, а нежно, выводя пальцами успокаивающие круги. Около полуночи мы пришли на берег. Атмосфера граничила между хоррором и романтическим фильмом для взрослых. Чернота съедала всё вокруг. Я крепко держал её за руку. Как только мы вышли на улицу из отеля, меня охватил страх — темнота окутает и поглотит меня. Вместе с ней, с теплом её руки, было не так жутко. Ещё отвлекал от навязчивых мыслей шум волн, больше похожий на шепот. Было холодно, по сравнению с дневной жарой. — Я видела в соцсетях фотографии других девушек на берегу. Они так же стояли под Луной, ветер играл с лёгкой тканью их одежды, а вспышка камеры создавала необычную атмосферу, будто они нимфы. Я так им завидовала и хотела такую же фотографию для себя. Она подошла ближе к воде и я нехотя отпустил её руку. — Я никогда не любила плавать. Но почему-то мне так нравились все истории о море. Эти мультики про русалок. Я как-то словила гиперфиксацию и лет в шестнадцать пыталась написать историю на морскую тематику. Целыми днями сидела, искала материал, придумывала. В итоге потом забросила. А вообще, я считаю, что вся красота моря раскрывается именно в это время — ночью. Оно такое, какое и должно быть — тёмное, опасное, глубокое. Не можешь отвести от него взгляда, страшно повернуться спиной. А вдруг утащит и останешься там навсегда? — А я просто боюсь утонуть. Поэтому до сих пор не умею плавать. — отозвался я. — Ты не уходи далеко… Вода холодная. — Вода тёплая. Это ветер прохладный. — Иди сюда, — сказал я, нервно топая ногой. — Боишься, что меня заберёт морское чудовище? — издевалась она, хихикая. — Не смешно. Она всё же подошла и обняла меня. — Мне так нравится, когда ты хорошая девочка, — сказал я, целуя её в макушку. — Ты хоть понимаешь, как это звучит? — засмеялась она, толкая меня под рёбра. — Как будто в дешёвом романе с кучей клише. «Он бизнесмен, при виде которого у всех штаны становятся мокрыми, а она дерзкая и не боится его», — ей было очень весело. — Только ради твоего смеха я готов говорить тупые фразы на подобии этой. — вздохнул я. — И плевать, что хочу сгореть со стыда. Мы начали целоваться. Я уложил её на песок. Шорты мешали руке пробраться к цели. С расстегнул молнию и провёл подушечками по резинке трусов. Ничто не мешало мне взять, стянуть с нас одежду и сделать задуманное. Ведь я действительно уже наизусть знал каждую складку тела этой прекрасной женщины. Но прежде всего я думал о ней. О её спокойствии, о её удовольствии. Да и мне самому нравилось снова и снова прикасаться к желанной плоти. — Знаешь, что мне это напоминает? — неожиданно спросила она. — Что? — В книге «Лолита» Набокова, в первых главах есть момент, когда главный герой со своей первой любовью хотели совокупиться, но не могли. У них почти получилось, но им помешали. В том числе на побережье. — И чем всё закончилось? — я никогда не читал «Лолиту» и вообще ничего о ней не слышал. — Девочка через несколько месяцев умерла от тифа. Чудно. Послышался стук тяжёлых ботинок о камушки. — Кто это?! — хриплым шёпотом спросил я, стараясь не закричать. — Похоже охрана. Надо бежать. Я подхватил её на руки, и мы побежали прочь с пляжа. Может мне показалось, но я слышал, как за нами гнались и кричали вслед ругательства. *** В последний день стало прохладней. Температура приятная, лёгкий ветерок. День отъезда всегда самый лучший, будто назло. — Я тут подумала, может задержимся на день? — спросила она, словно читая мои мысли. — Я только за. Я никак не мог ей отказать. Не потому, что я хотел того же, а потому что это была она. В платье в горошек, с пушистыми волосами, собранными в пучок. — Боже мой! Неужели это ты?! — писклявый голос разрезал воздух, словно молния в грозу, нарушив нашу идиллию. Мы остановились. Обладателем голоса была женщина, с виду — чистый ангел. Светлые, почти белые волосы, и глаза цвета молочного шоколада. Я бы назвал её хорошенькой, но не красивой. Наверно из-за того, что ослеплен красотой другой женщины. У блондинки было глупое лицо и по форме напоминало лошадиное. В переливающихся на солнце глазах не проскользнуло ни одной умной мысли. Только какая-то бешеная энергия. Она бросилась на мою спутницу с объятиями. Та была явно против. Я на мгновение испугался, что произойдет драка, они вцепятся друг другу в волосы, и радость от встречи, исходившая итак только с одной стороны, полностью сойдёт на нет. Она отстранила от себя блондинку с трудом. — Ой, ты такая злюка. — произнесла неизвестная, хихикая и слегка потрепав рыжую за щеку. — Всегда такой была, когда мы в универе вместе учились. Я тебе в соцсетях писала столько, а ты не отвечаешь. Почему? Мы же так хорошо дружили раньше… Как классно, что встретились сейчас! Я так рада! Рыжая перевела на меня взгляд и в её глазах горел ужас, смешанный с застарелой ненавистью. Значит, давняя знакомая. Иногда самое страшное, что может произойти с нами — прошлое, неожиданно возникшее в настоящем. И неизвестно, в каком облике оно окажется. Я почувствовал смесь раздражения и отвращения, но не знал, что сказать. В состоянии шока я не заметил ещё одного персонажа — по всей видимости, мужа или парня той блондинки. Совершенно другой, но в то же время очень похожий на неё, мужчина с тёмными волосами и глазами. Я не мог назвать себя стройным. Я всегда отличался лёгкой полнотой, но в момент прибывания в психиатрической больнице сильно сбросил вес. А сейчас снова набрал. Но тот мужчина явно выигрывал. Причём эта полнота придавала его лицу ещё более детский, глупый и даже слегка противный вид, ибо он смотрел на нас троих с откровенным презрением, даже на свою вторую половинку. Я не сказал ему ни слова и не пожал руку. А ему, впрочем, это было не особо нужно.   Продолжили прогулку уже вчетвером. Всё произошло спонтанно, без каких-либо договорённостей. Я мысленно хвалили себя, что оделся прилично: выглаженная рубашка и чистые джинсы. Даже причесался и побрился. Я не собирался ни с кем конкурировать, но на фоне муженька блондинки я выглядел явно лучше. По крайней мере, на свой возраст. Блондинка не говорила, а прямо орала на всю улицу. Даже прохожие оборачивались. Размахивала руками, а смех её походил на лошадиное ржание. Я недоумевал, почему она ничего не скажет, не прогонит противную парочку. Но потом увидел её глаза. Она ушла без меня, но туда, куда мне не было доступа. Она не отвечала блондинке, не кивала, никаким образом не показывала заинтересованность и вовлечённость. Она просто шла, куда её ведут. А глаза мутные, как у слепого. Я понял, что нужно её срочно вытаскивать. — Ну всё, дорогая, нам пора. — я взял её за локоть и притянул к себе. — Ой, а вы уже уходите? — пропищала заноза. — Ну ладно, пока-пока! Рада была повидаться! Держа мою бедную девочку, я быстро зашагал по улицам, сворачивая вглубь дворов. — Ты как? Выглядишь не очень. — Нам нужно срочно уезжать отсюда, — глухо произнесла она. Мы выехали тем же вечером.