Отчаянные

Осень — страшное время. Они с весной одинаковы. И неизвестно, что хуже. Скорее весна. Она цветущая, солнечная, радостная. От неё не ждешь ножа в спину. Осень — сырая и мрачная. Самое время для пыток. Осенью даже умирать не страшно. Осенью хочется умереть. Мы уехали оттуда в тот же день, хотя не хотелось покидать море. Я слишком в него влюбился. В его холодные солёные волны. В дно с острыми и гладкими камнями. Море было похоже на неё. Такое же пленительное своим непостоянством. В этом году осень наступила рано. Никакого бабьего лета. Дожди, промозглый холод, унылые пейзажи. Как только небо стало серее на один тон, мы совсем перестали выходить из номера. Я не могу даже у себя в голове описать, насколько мне было плохо. Я превратился в гниющий кусок мяса. Мечтал, чтобы меня, как свинью, разделали и съели. Мой мозг, и без того похожий на желе, раскис совсем, что послужило идеальной почвой для галлюцинаций. Я уже даже не различал, что реальность, а что игра моей больной нервной системы. Может я сам себя придумал? Придумал всю свою жизнь, её, наши поездки? Её голос перестал звучать в моём сознании отчётливо. Он распадался на частицы, и каждая отскакивала от стен, издавая при этом громкий звон. Мне говорили, что я никчёмный. Что я слабак, сопляк, нытик. Говорила это мама, отец, бывшая жена, друг, с которым уже давно не общался. Они все стояли надо мной, тыкали в меня пальцем и твердили: «Лучше тебе умереть. От тебя никакой пользы». Среди их голосов не было её голоса. Мне уже, если честно, было плевать, что говорят другие, особенно не живые души. Услышать её голос в их толпе стало бы для меня последним шагов в пропасть. Страшно хотелось залить всё горе алкоголем, чтобы он послужил антидепрессантом. Но, Боже, мне даже открыть глаза казалось непосильным трудом. И в этой веренице тусклых дней были просветы. Мы выбрались на улицу, когда я почувствовал себя немного лучше — мог передвигаться, есть и изредка уделять внимание личной гигиене. Шли мы целую вечность, и я пожалел, что не предложил поехать на машине. Путь в гору был равен самоистязанию. Она села на траву, а я упал и дух покинул моё тело. Здесь ветер был сильнее. Вымораживал, уносил остатки тепла. — В родном городе было почти так же, — произнесла она, смотря вдаль. — только внизу была не река, а дома. А за ними поля... Смотришь вниз и сам удивляешься, как смог так высоко забраться. И чувствуешь себя, если не королем, то кем-то близким к нему. Кажется, что вокруг всё замерло. Больше никого не существует. Только ты один. И весь мир твой. Пусть даже и этот мир ограничивается лишь небольшим кусочком земли. Оглянешься назад — оказывается, можно подняться ещё выше. Ещё больше площади сможет охватить твой глаз. Я никогда не забиралась на самую вершину. Сил не хватало, да и не нужно мне было много. Внизу текла тёмная река. Огни моста не горели днем, и он выглядел заброшенным. — В такие моменты я скучаю по тому месту, — внезапно выпалила она. — По какому? — я тоже ушёл в свои мысли и потерял смысл разговора. — В котором родилась. Я опешил. —Ты мне всегда говорила, что сбежала оттуда. Что больше не хочешь туда возвращаться, даже проезжать мимо. — А ты хочешь знать, почему я так решила? Конечно, я хотел. Безумно. Апатия тут же отошла даже не на второй, на самый дальний план. Я думал, она поймет всё по моему лицу, но ей, видимо, нужно было словесное подтверждение. —Хочу. Она замолчала. Передумала. Не увидела заинтересованности в моём взгляде. Но как можно было не заметить, если я во все глаза смотрел на неё, как собака, которая ждёт, когда бросят её любимую игрушку? — Тебе звонил кто-то за это время? — вопрос заставил меня задуматься. — Неизвестные номера. Я не брал трубку. Некому мне звонить. — При умерших это понятно. В этом ничего необычного. Грустно, но ничего не поделаешь. У меня тоже нет никого, кто мог бы позвонить или написать. Только все эти «никто» живы. Ходят по земле. Живут свою жизнь. Я их не осуждаю, они имеют полное право не общаться со мной. Только очень интересно получается. Исход у нас один, но причины разные. — она выпустила воздух из легких. — Я вообще другое сказать хотела… Запуталась. А, вот что. Тебя любила мама? Она прекрасно знала ответ, но зачем-то спрашивала ещё раз. Боясь очередной волны тоски и её последствий, я только кивнул. — Повезло тебе, раз ты так уверен. А меня… — задумчиво протянула она и задрала голову в темное небо. — Я не знаю. Может, у неё были какие-то чувства. Но я их не видела. Она вообще о чувствах не говорила. Ну, только когда проблемы с любовниками были. Она сидела и рассуждала вслух, изливая это всё на меня. А я только в школу начала ходить. Зачем это рассказывать ребенку? А ей, впрочем, не нужно было моё участие. Я просто молчала, а она продолжала. Когда стала старше, то да, комментировала ее рассказы. Но у неё это лилось каким-то безграничным потоком, как отходы в помойную яму, поэтому я опять заткнулась. А вообще, мне нравилось, когда её любовники приходили к нам. Мне хотя бы было с кем поиграть. Я им показывала игрушки, кукол. Они внимательно слушали. Часто дарили что-нибудь, с конфетами приходили. Так что я с детства окружена мужским вниманием, — невесело усмехнулась она. — но мать, бывало, задерживалась допоздна. А я сидела одна. Она в то время часто хвалила мою самостоятельность. Ну а что мне оставалось делать? Выброситься в окно? Готовить я, конечно, не умела, да и до сих пор не научилась, но делала себе какие то бутерброды или разогревала остатки еды. Я занимала себя чем-то. Я вообще рано начала играть одна. Ей вечно было некогда. Она говорила, чтобы я поиграла сама. И я возилась с игрушками, придумывала что-то. Друзей у меня не было. А если и были, то водить домой не разрешалось. Она вообще не любила, когда у меня кто-то появлялся. Будь то друг, или влюблённость. Часто молчала, но иногда в разговоре проскальзывало недовольство. Что они меня все обманывают, что я слишком наивная. В этом она, возможно, была права. У нас были деньги и многие этим пользовались. Я часто давала деньги просто так, по доброте душевной. Мне так хотелось кому-то отдать свою любовь и заботу, ещё в семь лет. Что они хотели — я покупала. В итоге это переросло в обязанность. Когда меня ненадолго лишили денег, все «друзья» испарились. Кстати, о тех любовниках. Потом я стала ревновать, когда стала старше, лет в двенадцать. Мне было жутко обидно. Нет, представь — мать ночами болтает с неизвестным мужиком, ходит с ним гулять. Он сразу же враг, потому что отбирает у тебя единственного важного человека в жизни, когда он мог бы побыть с тобой. — голос её стал тише. — С одним всё зашло далеко. Может, даже к свадьбе. Я не выдержала и закатила истерику. И она повелась. Она рассталась с ним. И вроде бы ничего не изменилось, как была мать холодная, так и осталась. Но что-то всё же надломилось. Мне кажется, она до сих пор мне этого не простила. Может, тот мужчина действительно был хорошим и мог стать для нас опорой... Но я не знаю. Какой бы хороший он ни был, я не смогла бы делить с ним её. В насколько разных мирах мы выросли... Я помнил свои вспышки раздражения, когда родители целовались. Помнил даже, как в детстве собирался жениться на маме. Но я был очень мал, я был ребенком. А она вообще была ребенком? С младенчества быть психологом матери — не детство. А у неё самой был этот психолог? Тот, кому можно так же пожаловался на всех «любовников»? — Я запуталась… — вздохнула она. — Мысли идут быстрее, чем я успеваю их говорить. — она замолчала, пытаясь замедлить поток мыслей. — Мне просто обидно. Когда ты говорил о том, какая у тебя любящая семья, я тебе завидовала. Я думала, уже давно никому не завидую. Но нет. Мне было так обидно. Ты знаешь, какого это, чувствовать себя чужим в собственном доме? А я знаю. С двенадцати лет я нашу квартиру даже домом стала редко называть. А мать это бесило. Ужасно. Она при удобно случае говорила мне, что я вся в папашу пошла и как ей от этого плохо. Не внешностью, характером. Хотя знала, как я его ненавижу. За то, что он морально разрушил её и выставил шлюхой. У меня, если честно, иногда возникали такие же мысли. Но я их отгоняла, жалела её. Про отца она мне сразу рассказала, кто он такой. Развелись они ещё до моего рождения. Я тут же прониклась к нему ненавистью. И не детской. Но я была уверена, что мама меня любит. Что отец — это так, какая-то сущность. Силуэт. А когда выросла, в голове будто что-то щёлкнуло. Как можно любить ребенка от такой мрази? Пусть я даже больше похожа на мать, но во мне течёт его кровь. Я не из воздуха появилась. Тогда я начала думать, что все её редкие слова о любви — ложь. Она оставила меня просто из жалости. Или из-за чего-то другого. Зачем? Я не знаю. Хотя… Я ведь тоже собиралась как-то любить ребёнка от бывшего. —У тебя был ребёнок? — спросил я, глядя на неё во все глаза. —В том то и дело, что был. Тишина стала густой и липкой, несмотря на свежий воздух. Что-то мне подсказывало, что она не оставила его в детдоме или кому-то ещё. Я готов был свыкнуться с её статусом «ужасной» матери, бросившей своё чадо. — Ладно, не так сразу. — Голос её изменился. — мне нравились мальчики и в садике, и в школе. Я рассказывала об этом матери, но разговора как у мамы с дочерью не получалось. Откровенно она редко смеялась надо мной. Но незаметные насмешки были больнее всего. А ещё это была, как бы сказать... Пища для её нравоучений: «А вот увидит тебя Артем в неглаженой одежде и убежит. А вот узнает Максим, что у тебя бардак в комнате и не будет с тобой разговаривать. Сережа твой увидит твои прыщи и всё». Сейчас я понимаю, что если бы этот Сережа убежал от моих прыщей, то грош ему цена. Но тогда было очень неприятно. Поэтому я перестала ей рассказывать о новых знакомствах. В том числе и о бывшем. Я, по-моему, молчала до тех пор, пока он мне предложение не сделал. Удаляла сообщения, историю звонков, разговаривала с ним тогда, когда её нет дома. Хотя мне было уже восемнадцать. А в девятнадцать вышла замуж. Он ей не понравился. Ни рожей, ни характером. Единственное, в чем я с ней соглашусь. Надо было её тогда послушать... Поженились мы быстро, года не прошло. Он очень настаивал и очень хотел, чтобы я к нему переехала. Маме его я, кстати, не понравилась. Тогда у меня характер ещё был не такой, как сейчас. Я была мягче, часто проглатывала обиды, молчала если что-то не нравилось. Поняла я её неприязнь не сразу. Она говорила мне в лицо хорошее. Какая я красивая, воспитанная. Но когда мы с её сыночком ссорились, она вставала на его сторону. Не упускала возможности отпустить шутку о моей семье и отсутствии папаши. Хотя у самой муж только и лежал все вечера на диване в обнимку с пивом. Я старалась ей помогать, поздравляла со всеми праздниками. Будь я сейчас в такой ситуации, тут же послала их семейку нахуй. — А ты моей маме бы понравилась, — не удержался я и вставил слово. — я уверен. Несмотря на то, что она очень добрая, бывшая ей не нравилась. Мы даже поругались по этому поводу. Я думал, что она хочет меня просто удержать около себя. А она оказалась права. Мать говорила, что мне рядом нужен кто-то живой. Кто будет вытаскивать меня из своего кокона. — Я тоже живостью не отличаюсь. С людьми не люблю разговаривать и при любой возможности сижу в одиночестве. — Но в тебе больше уверенности, чем во мне. Она усмехнулась и ни в глазах, ни в уголках губ не было веселья. — Ты всегда так вовремя меня обрываешь. — Прости. Я сам корил себя за эту привычку, но считал необходимостью ее поддержать. Пусть даже так грубо и невовремя. — В общем, не знаю, как это назвать. У меня нет приличных слов. — продолжила она. — Сначала всё было так красиво, ты даже не представляешь. Путешествие свадебное, подарки, свидания. Даже не хотел, чтобы я работала, а сидела дома и отдыхала. Но видимо уже тогда я почувствовала что-то не ладное и на работу всё-таки пошла. А потом началось. И я правда даже не знаю, как правильно описать всё это. Он был мастером споров и скандалов. Виноватой всегда оставалась я. Я не уступаю, я думаю только о себе, я не хочу всё нормально решать. Я заступалась за себя, насколько возможно. Сейчас вспоминаю и в голове такая каша. Он, наверное, тоже запутался в наших ссорах, раз нёс такую чушь в свою защиту. Он всегда тянул одеяло на себя. Даже когда мы не ссорились, а я уставала или болела и не могла чего-то сделать. Я говорю: «Мне плохо». Он перетягивает всё на свою сторону и плохо уже ему. Я не отрицаю, что ему тоже может было не легко. Но, блять, в тот момент я хотела, чтобы помогли мне. Потом я перестала спорить. Его это тоже не устраивало. Потерял жертву, не из кого пить кровь. Клялся мне в верности и не давал даже повода. И что ты думаешь? Он изменял. Узнала я об этом случайно, даже не проводя расследований и не ища следов любовницы. Я взяла наш ноутбук и хотела войти в свой ВК. А он не вышел из своего аккаунта. У него было много непрочитанных сообщений, и я решила посмотреть. Он часто показывал мне переписку с кем-то из друзей и не скрывал ничего. И тут я увидела переписку с его бывшей. Не старую, а свежую. Двухнедельной давности. Я открыла её. Первое сообщение было его: «Я очень скучаю по тебе». Потом они договорились встретиться и погулять. Оказывается, это было как раз после одной ссоры. Он тогда ушёл и не отвечал на звонки, а когда вернулся, сказал, что ходил «проветриться и остыть». Ты не понимаешь, что я чувствовала в тот момент. Меня не трясло, я не плакала. Сообщения поплыли перед глазами. Раньше, когда она сама писала ему, он показывал мне сообщения и мы вместе смеялись над тем, какая она глупая. А по-настоящему, получается, идиоткой была я. Не помню, сколько сидела так. Потом плакала. Хотела позвонить коллеге, с которой мы достаточно хорошо общались, но не стала. Зачем ей слушать мои семейные драмы? Он пришел опять не в настроении вечером, и мы поругались. Точнее нет, не ругались. Я попыталась выпытать извинений. Он извинился, но это больше было похоже на кость, брошенную собаке. Я умоляла — действительно зачем-то умоляла — решить всё мирно, поговорить. Ему было плевать. Ближе к ночи я сказала, что подам на развод. Тут его прорвало. Основная мысль была — я не переживала за наш брак и мне наплевать на него. В ту ночь я не спала. Я рыдала. Меня разрывало изнутри. Я не могла поверить, что все четыре года пропали просто так. Что я решила уйти, бросить его. Человека, которого жалела, защищала даже тогда, когда он не заботился о моих чувствах. Я подходила к нему, чтобы помириться. Он говорил, что не хочет. Я думала умереть. Я знала, где лежат таблетки, сколько нужно, чтобы не успели откачать. Утром пошла в ЗАГС подавать заявление. Я вообще не понимала, что от меня хотят. Я смотрела на работников и смотрела так жалобно. «Пожалуйста, помогите», — говорил мой взгляд. Но они ничего не заметили или сделали вид. Но самое ужасное только начиналось. Голос её сорвался. Она всхлипывала, тёрла глаза и нос руками, прикусывала губы. Молча наблюдать и слушать было самой жестокой в мире пыткой. — Квартиру, в которой мы жили, подарили ему родители до нашего брака. Он был богатенький. Мне тоже мать ни в чем не отказывала, но его отец и мать были на каких-то высоких должностях. Короче, не важно. Квартира оставалась его. Я хотела, чтобы он оставил мне машину, мы оба копили на неё деньги. Но он был против. Затянулось всё это месяца на четыре или больше. Через суд, естественно. Говорят, я ещё быстро разделалась с ним. Я не знаю, зачем попросила оставить машину. Я не любила ездить. Сдала на права, когда ещё жила с матерью, чтобы с ней меньше находится дома. В итоге машина осталась моей. Но по решению суда я должна была выплатить компенсацию. Оставила ему мебель, купленную мной, подаренные украшения и кругленькую сумму сверху. Он был доволен, нас развели. Когда подала заявление на развод, ушла и жила в отеле, пока искала съёмную квартиру, а потом заехала туда. Я работала и раз сто на дню сдерживала истерику. Четыре года ты растворялся в человеке и тут... Я однажды задумалась и не поняла, чего хочу. Кто я? Зачем живу? Почему я работаю здесь? Это не просто мысли о будущем. Это хуже. Меня не стало. Тело здесь, но личность стёрта. Я нашла в себе силы рассказать о случившемся той коллеге. Она была в шоке и поддержала меня общими фразами по типу: «Всё будет хорошо. Ты найдешь лучше». Это как клеить пластырь на сломанную руку. Хотела сказать, что благодарна ей даже за эти слова, но кого я вообще обманываю? Мне этих слов недостаточно. У меня внутри болело так, будто меня резали без наркоза и доставали органы по одному! — говоря это, она вкладывала такую злобу, что у меня по коже пошли мурашки. — Я хотела с ней поговорить об этом подробнее, но мне «мягко» намекнули, что меня слушать не хотят. И я заткнулась. Вздохнув, она закрыла лицо руками, но не плакала. — Мы уже делили имущество и примерно через месяц я узнала, что беременна. Этих слов я боялся больше всего. — Я хотела сделать аборт. По срокам ещё успевала. Решила, что подумаю. Как я смогла бы вырастить ребёнка одна? Тем более от такого гадкого человека. Меня терзали мысли. Я понимала, что не вынесу, если он будет похож на своего отца. Я буду каждый день видеть свой кошмар. Я не собиралась говорить бывшему, алименты мне были не нужны. Я не хотела, чтобы он вообще как-то участвовал в моей жизни. Через месяц мучительных раздумий я решилась оставить ребенка. Может, гормоны так подействовали. Я вообще-то хотела детей, когда ещё была в браке. А у бывшего на этот счёт мнение не складывалось. То хочу, то не хочу. Ещё один повод для скандала. Я встала на учёт в гинекологии, ходила на все обследования. И было такое чувство... Окрылённости. Разводный процесс даже ещё не завершился. На УЗИ узнала, что будет мальчик. Снова почувствовала страх, но успокоилась. Он мало шевелился и будто чувствовал мои переживания, не пинался сильно. Потом вовсе прекратил. Дети в утробе тоже спят, поэтому обратила внимание я не сразу. Побежала к врачу. Мучительно долгая пауза. Я знал слова, которые за ней последуют. — Он умер. Перестал развиваться. Какие же силы ей нужны были, чтоб держать себя в руках. На щеках прокладывались влажные дорожки слёз. — Мне вызывали роды. Я почти ничего не помню. Выдали справку и потом уже свидетельство о смерти. Оно до сих пор лежит где-то в документах. Я долго не могла смириться с этим. Мой ребёнок умер, даже не родившись. Я ведь желала ему смерти, когда только узнала. Как я винила себя в этом… И до сих пор виню. Я не помню, что было дальше. Помню только, что его отдали на вскрытие… Разрыдалась. Не выдержала. Да и кто выдержит? Нет, она завыла. Закрыла лицо руками и нагнулась к земле. К земле, по которой мог ходить её ребенок. — Но, может и хорошо, что всё закончилось раньше... Тебе было бы куда тяжелее, если бы он родился, был живым и умер… — попытался я поддержать её. Она оторвала руки от лица. — Он уже был живой…! Он уже был для меня живым…! Я совершил чудовищную ошибку. Она смотрела на меня и лицо её выражало такую глубокую скорбь, что хотелось провалиться сквозь землю. Солёные ручейки текли по щекам, но на глаза наворачивались новые слёзы. Я долго не мог понять, где прежде видел это лицо. А потом вспомнил — в церкви. Плачущая Божья Матерь смотрела на меня из-под стекла, а я был глупым ребёнком, ужаснувшимся от вида такого горя. Для матерей нет разницы, сколько лет их чаду. Они предпочли бы умереть сами, чем отпустить своё дитя в мир иной. Я ждал, пока она выплачется. Моё прикосновение, как мне казалось, сейчас было подобно яду. Но видеть её горе невыносимо. — А ты говорила матери? — осторожно задал я вопрос, когда рыдания утихли. — Нет. Она не знала. Когда я вышла замуж и съехала, мы практически перестали общаться. Я ей первое время звонила, спрашивала: «Как дела?». Она тоже пару раз. Но потом я перестала. И от неё ни звонка. Я чувствовала вину. Я — плохая дочь, которой наплевать на мать. Но у неё тоже был мой номер. Она могла позвонить в любое время. Зачем звонить человеку, если он не хочет меня слышать? Я рассказала ей о разводе, но спокойно. Но ты просто не представляешь, как мне хотелось положить голову ей на плечо и расплакаться... Чтобы мама пожалела. Почувствовать себя маленькой девочкой, которую любят. В ответ только: «А я говорила. Этого и следовало ожидать». Возможно да, следовало. Да, это было видно. Но другим, а не мне. Я так любила этого гада, Господ…! Сейчас презираю женщин, которые терпят ужасное отношение к себе, не умеют держать голову в холоде. Потому что сама такая была. Обожглась. А ребёнок... Я хотела, чтобы рядом был хоть кто-то. До смерти боялась, что будет похожим на его отца. Вот он и... — она не договорила, не могла. — Это я виновата. Она плакала, говорила. Говорила и плакала. Уже путалась в словах, повторяла одно и то же. Отчаяние её достигло предела. — Она никогда меня не поддерживала, если не видела в этом собственную выгоду. Всегда тянула одеяло на себя. Однажды пришла к ней, не помню из-за чего. Но мне было так плохо, что я уже не выдержала. Нужно было пойти хоть к кому-то. Тогда, в шестнадцать лет, была ещё надежда, что мама добрая, мама пожалеет. Я плакала, а она орала. Что мне не хватает? Всё у меня есть. Всё, что захочу. Ещё и, сволочь такая, обвиняю её. А я стояла, смотрела и сквозь слезы сказала: «Прости». Сама не знаю зачем. В чём я виновата? В том, что такая ужасная дочь. Я помню, как однажды провинилась и у нас был скандал. Страшный, о котором не хочется вспоминать даже сейчас. Я извинялась перед ней в слезах, соплях и слюнях. Орала на всю квартиру. Она не хотела прощать. Более того, хотела отдать мою любимую игрушку дочери своей подруги. Я, якобы, не заслужила. Я умоляла её не делать этого. В тот момент мне хотелось выпрыгнуть в окно, чтобы это всё закончилось. Мне было всего десять лет. В десять лет уже думала о смерти. А ещё она любила играть в молчанку. Я тоже ползала перед ней, извинялась. А она: «За что ты просишь прощения? Не знаешь? Ну, как поймешь, тогда и поговорим». Ещё одна причина, почему я оборвала с ней связь. Хотя с возрастом она стала спокойнее, даже терпимее и нежнее. Ну конечно, я не устраивала истерик, не просила денег. Жила отдельно, работала, стала взрослым человеком. Она избавилась от головной боли и была этому рада. Может, она знала, что я была беременна. Я ничего не могу сказать и не хочу строить догадки. Но почему хотя бы не спросила? Но мне не хватало её. А за все поступки посвящать её в свою боль я не хотела. Продолжала жить на съёме года четыре. Работала. И всё. Пару раз пыталась ходить на свидания, но было так противно... Сначала ощущение, что предаю, изменяю. Потом просто отвращение. А вдруг он такой же? Бывало, даже не доходило до встреч. Я просто блокировала мужчину. Легче первой исчезнуть, чем потом тебя бросят. Так не больно. И разочарований меньше. А ещё помнишь ту, которую встретили на море? Я была ей очень не рада. Ты, наверное, понял. — Это было видно, — ответил я. — Мы с ней вместе в универе учились. Я пришла тогда. Одинокая. У всех была куча знакомых с разных курсов и факультетов, а у меня никого. Ходила по коридорам, пытаясь найти аудиторию. У неё была похожая ситуация. Вот так и стали вместе всё узнавать. Я зацепилась за неё, как за спасательный круг. Она показалась мне очень доброй, отзывчивой, понимающей. Всегда всем помогала. Я думала, у меня наконец-то появилась подруга. Училась она не очень хорошо, но всякое бывает. Я ей помогала, объясняла материал. Она быстро влилась в коллектив, стала общаться почти со всеми. И всех называла своими друзьями. А так быть не может. Есть знакомые, есть одногруппники, коллеги. Но абсолютно все друзьями быть не могут. Но я на это внимание не обращала сначала. Меня приняли в группе, была подруга и любимый парень. Что ещё нужно? С самооценкой у меня было не очень. Не то чтобы я себя ненавидела, но и не любила. Она делала мне комплименты постоянно, и я ей тоже. Хотя, если честно, красавицей она не была. Ну, ты же видел? — Ну да, — признался я. — на любителя. — Я вообще до сих пор не могу спокойно сказать человеку, что он урод. А близкому тем более. Вот и ей говорила, что она красивая. Периодически проскальзывала мысль, что я может просто завидую её открытости и общительности. Когда начались первые крупные ссоры с бывшим, я приходила к ней. Больше было не к кому. Рассказывала, плакала. И что я получила, как ты думаешь? Поддержку? — она усмехнулась. — Нет. Советом её было: «Ну, только тебе решать, что делать». Всё время, когда я говорила о проблемах в отношениях, она выкидывала подобное. Возможно, она права. На самую малость. Мне было решать, что делать. Но я пришла к ней за поддержкой! За тёплыми словами! Обосрать его, сказать, какой он козлина! Так всегда было в книгах, в сериалах. Я хотела так же. Подружки, которые могут обсудить что угодно и всегда стоят друг за друга. А потом до неё дошло, что я из обеспеченной семьи. Мы рассказывали друг другу о своём детстве, ходили в гости. Я не хвасталась. Я не люблю хвастаться. Но было видно по моей одежде, вещам, обстановке в доме. Мать первое время отправляла на праздники довольно крупные суммы в качестве поздравления. И бывший не скупился на подарки. А она жила в Хрущёвке с родителями, которые не давали ей денег, и работала ещё со школы. Она занимала у меня деньги и всегда говорила, что вернёт. В самом начале дружбы действительно возвращала, а потом перестала. Накопилась внушительная сумма долга, даже для меня. Я напоминала, но не долго. Она сама сказала, что вернёт всё. Это её ответственность, не моя. Почему я должна бегать и просить вернуть мне мои же деньги?? Потом стали появляться вещи как у меня. Сумка, туфли, платье. Один день я ходила в новой вещи, уже на следующий видела на своей «подружке» точно такую же. И она не упускала случая сделать акцент на моём «богатстве». А когда возникали случаи, что я была без денег и не могла с ней сходить, допустим, в кафе. Тогда она возмущалась: «У тебя и нет денег?! Как так?!». Она вздохнула. За время, что мы тут сидели, она постарела на несколько лет. Синяки под глазами потемнели и занимали больше площади на бледном лице. Заострились скулы, стали виднее морщины. — Я терпела подобное долго. Прощала её. Убежала себя, что на чаше весов хорошее в ней перевешивает плохое. У неё появился парень, который сейчас уже муж, и она забыла про моё существование. Приходила только поплакать на плече, когда они ссорились. Сначала я поддерживала, но потом молчала, а всё нытьё пропускала мимо ушей. Но я не могла ей высказать всего недовольства. Боль начала накапливаться внутри, и я стала раздражаться на неё по каждому поводу. Мне хотелось сказать, как я её ненавижу. Что она нисколько не красивая. Что я презираю в ней всё. — И почему не сказала? — Не знаю. Даже после всего дерьма, которое она мне сделала, мне было её жалко. Жалко, что она такая убогая. Что никто не заложил в неё хоть каплю искренней доброты, а только посеяли зависть и ненависть к невинным людям. *** Мне снился сон. Полная противоположность сегодняшним событиям. Солнечный свет больно слепил глаза. Рядом была она. Если она рядом, значит, сон волшебный. Вся атмосфера была такой теплой, домашней, какой я не чувствовал с детства. Она держала на руках ребёнка. Нашего ребёнка. Совсем маленького, в одеяльце. Мне кольнуло сердце. Даже во сне я помнил её душераздирающую исповедь. Но здесь она была счастлива. Смотрела на наше дитя и улыбалась. В этом сне не было сюжета. Были только мы трое. В этом видении собрались наши страхи и мечты одновременно. Он был самым счастливым и самым грустным. Видела ли она то же самое? Я проснулся не первым. Она сидела, прижав ноги к груди и положив на них голову. Ей тоже что-то снилось. Или вчерашние откровения слишком сильно ударили. Или ей снился он. — Тебе что-то снилось? Вместо ответа она тяжело вздохнула. — Он, да? — спросил я с плохо скрываемым волнением. — Да, — ответ её был неожиданно резким. Во мне проснулась ревность. Я был ревнив, но не до безумия. Я тревожился, что она однажды может уйти к другому. Но я скорее стал бы умолять её остаться, вместо того чтобы орать или, упаси Боже, бить. — И что? — я уже не скрывал раздражения. Голова оторвалась от колен (усталость я заметил только потом). — А как ты думаешь? Как я должна себя чувствовать, когда снится человек, который морально меня убил? — Если он вызывает в тебе такую реакцию, значит ты до сих пор к нему что-то чувствуешь. Молчание наполнило эту комнату, как угарный газ при пожаре. Стало невыносимо душно. — Да, я чувствую. Я очень хочу, чтобы эта тварь сдохла в самых страшных муках. — в её глазах играл несвойственный им блеск. — Я хочу его убить. Я много лет думала, как убиваю его. И думаю об этом сейчас. Он не заслуживает жить. Ты вообще слышал, что я вчера говорила? Ты понимаешь, как мне было тяжело?! — она перешла на крик. — Как тяжело было хоть кому-то довериться после всего! — А мне? Мне, думаешь, легче? Я с самого начала отношусь к тебе, как к небесному созданию. Хочешь туда? Хорошо, пойдем. Хочешь это? Хорошо, купим. Чтобы ты ни сказала, я всё сделаю. Но я тоже человек. Мне тяжело. — Тебе тяжело? — саркастично спросила она с издевательской улыбкой. Дальше ничего не последовало. Улыбка пропала и гневный огонёк тоже. Видимо, не нашла чем опровергнуть мои слова. Я был прав. Бывшая жена стала бы со мной спорить. Говорить что угодно, лишь бы не признавать свою вину. Мы долго молчали и с каждой минутой ее взгляд угасал. — Хорошо, — просто сказала она, а затем поднялась с кровати. Переодевшись, направилась к выходу из комнаты. Я успел хватить её за руку. — Чего тебе? Отпусти. — Нет, не отпущу, — я попробовал притянуть её к себе, но она сопротивлялась. — Отпусти! Ты прав, хорошо! А теперь отстань от меня! — Сказал же, что не отпущу! Я сжал и дернул её руку сильнее. Мне показалось или в тот момент что-то хрустнуло. — Мне больно, идиот! Пусти! — слёзы брызнули из глаз. — Отпущу, если ты никуда не уйдешь. — Ты не имеешь права ничего мне запрещать! Хочу и уйду! До меня всегда доходит всё с опозданием. Я вспомнил, как к ней относился бывший, как переворачивал всю ситуацию в свою пользу, как заставлял её извинятся. А я сейчас делал то же самое. Я бы как он. — Ну всё... Прости. Я тебя отпущу, только не уходи. Не без труда я отпустил её руку. Она не убежала. — Я был идиотом, правда. Мне самому от себя противно. Прости. Мне хотелось броситься к ней, наговорить хороших и ласковых слов, но она бы их не услышала. Она ничего мне не ответила. Мы оба были неправы в данной ситуации, но я не упрекал её. Пусть будет так, как она хочет. Если бы не мое уязвленное эго, этого не было. Несколько дней она злилась. Не разговаривала, не смотрела в мою сторону. Я не лез, терпел. Над собой издевался, как мог. Я чувствовал несправедливость, но слишком сильно её любил, чтобы злиться по-настоящему. Вскоре лед начал таять. Сначала в меня просто кидали взгляды. — Извини, — однажды сказала она. — я тоже была не права. На обоим тяжело и каждому по-своему. Не надо было играть в игру «Кому хуже». — Но всё-таки у тебя жизнь тяжелее, чем у меня. Она посмотрела на меня, говоря без слов: «Всё, заткнись, идиот».