Отчаянные

Мы не уезжали до конца праздников. Цены на отели взлетели ещё в начале декабря и все номера, наверняка, были заняты. Мы больше не пили. У обоих от одного слова «алкоголь» к горлу подступала тошнота. В основном ели, спали и гуляли — всё, что мы делали и в обычные дни. А ещё случилось то, чего я боялся. Она стала от меня уставать. Любое моё действие встречалось фырканьем, бурчанием или вовсе криком недовольства. — Что происходит? — во мне тоже начало закипать раздражение. Я думал, что мы прошли период частых ссор и взаимной ненависти. — Я не знаю! — чуть не со слезами ответила она. — Мы тут торчим уже почти два месяца! Я хочу уехать! Я терпеть не могу долго стоять на одном месте! Ты знаешь это, но всё равно задаёшь идиотские вопросы! И она заплакала. Пухлые губы задрожали, глаза заблестели, по щекам скатилась слезинка. Одна, вторая и вот они превратились в водопад. Я заключил её в объятия, прижав пушистую голову к своему плечу. — Я просто переживаю за тебя, — ответил я, целуя её в макушку. — ты мне ничего не говоришь. Я смотрел прогноз. Через три дня ясная и морозная погода. Мы уедем. Был бы я за рулем, увёз тебя сразу, куда только пожелаешь. Давай я поведу? — С ума сошёл что ли? Последние мозги я тебе вышибла? Ты без прав. Мы уехали через три дня. Январь подходил к концу. А меня не покидало странное чувство, связанное с ней. Тревога. Не сказать, чтобы она была приятная, но не та удушающая. И тепло разливалось в груди, когда я смотрел на неё. Она похорошела. Появились щёки. Мне нравились её скулы, придававшие лицу резкость, делая её похожей на аристократку с картины викторианских художников. Но как бы это ни было красиво, меня беспокоила её худоба. Она граничила с истощением. Это всё медленно исчезало. Я обнимал её и руки мои лежали на мягких боках. — Ты такая красивая стала, — не удержался я от комплимента. — А раньше была уродина? — Нет. Я не это имел ввиду. Просто ты теперь не выглядишь, как скелет. Я раньше иногда смотрел на тебя и боялся, не рухнешь ли ты в обморок. А сейчас я перестал переживать. Ты выглядишь здоровой. В глазах её пробежал испуг. Она метнулась к зеркалу в коридоре. Я пошёл за ней. Не нужно было говорить этого. Я себе не прощу, если разовью в ней комплекс. — Я не говорю, что ты толстая. — поспешил я успокаивать. — Ты действительно выглядишь лучше. Ты и раньше была красивой, а сейчас ещё красивее. Она щупала себя, оттягивала щеки до красноты. Обтянула свитер вокруг тела и держала руками за спиной, пытаясь разглядеть изменения в фигуре. — Прекрати, пожалуйста. Я идиот. Её голова повернулась ко мне. Лицо выдавало напряжение. — Почему сразу «идиот»? — Ну... Я не подумал, что говорю. Может тема веса для тебя болезненная, как и для меня. — Нет. Я понимаю, что ты хотел как лучше. Я просто не думала, что к тридцати годам начну резко набирать. — она посмотрела в зеркало и нервно сглотнула. — А тема веса для тебя болезненная? — Да. Я никогда не был худым. В школе дразнили. В подростковом возрасте ещё больше набрал и прыщами покрылся. — Ты же понимаешь, что это не повод издеваться над тобой? — Сейчас, конечно. Но тогда, в пятнадцать было обидно. Да и не издевались особо. Так, посмеивались. — Но тебе было неприятно. — Неприятно. — Ты понимаешь это? Сейчас? — Да, — понял я только что. Во рту появилась горечь, — и что это меняет? — Меняет многое. Ты не запихиваешь обиду подальше, ты её выталкиваешь наружу, дальше от себя. Ты признаешь её присутствие в тебе, она перестаёт тебя пожирать. А когда понимаешь, что в ситуации нет ни капли твоей вины — она уходит. Не вся, но большая её часть. Ты можешь не прощать этих людей. Ты не обязан этого делать, даже если они извинились. Просто тебе становится легче. На месте обиды образуется пустота. А в пустоту можно заложить что-то более полезное и приятное. — Ты это где-то вычитала? — Нет. Сама додумалась. У меня было много времени подумать. — Когда путешествовала? — Нет, вообще. В путешествии, конечно, тоже. Да мне и сейчас, рядом с тобой, ничего не мешает думать. — И о чём ты думаешь? Я, как всегда, остался без ответа. Я не знал, чем ещё заняться. И спал. Я перестал придумывать, куда бы сходить, что сделать. Она не хотела. Да и я сам не горел желанием активничать. Она спала даже больше, чем я. Мне нравилось смотреть на её лицо без злости или обиды, без упрямых складок на лбу. Она выглядела моложе, почти подростком. Я сдерживался, чтобы не коснутся щеки, не зацеловать или обнять. Сидя в тишине, я смотрел через стекло на заснеженные улицы. Семнадцать часов в сутках было темно. Атмосфера таинственная. Мне стало лень даже курить. Просто потянуться к пачке, достать сигарету и чиркнуть зажигалкой представлялось чем-то вроде невыполнимого испытания. — Ничего не хочу, — говорила она. — Я тоже. — Ненавижу зиму. Хотелось бы впадать в спячку, как многие животные, и до весны не вылезать. — Мы сейчас делаем практически то же самое. Когда мы вообще в последний раз на улицу не выходили? — Не помню. Эти полтора месяца вообще вылетели у меня из головы. Помню только нашу новогоднюю пьянку, и больше ничего. — Меня до сих пор удивляет, что у нас одинаковые проблемы. — Может быть. Иногда она выходила подышать воздухом и отдохнуть от меня. Купить продуктов или проверить машину. Обычно эти выходы длились не долго. Было слишком ветрено и холодно. Как-то она задержалась до темноты. Пришла запыхавшаяся и зарёванная. — Ты упала? — руки её были красные со свежими царапинами и мокрые от растаявшего снега. Из нижней лопнувшей губы сочилась кровь. При виде меня глаза наполнились слезами, и она снова разрыдалась. — Боже, да что случилось? — спросил я в панике, подлетая к ней. Ограбили? Сказали что-нибудь плохое? Или вовсе пытались изнасиловать?! У самого задрожали руки. Мысленно представил, как бегу на улицу, искать того подонка, который посмел ей сделать больно. За время ожидания ответа на моей голове появились седые волосы, я в этом уверен. — Упала... — сквозь слёзы выдавила моя ненаглядная. — Сильно больно? Она кивнула на мокрые коленки на джинсах. — Расшибла колени? — Наверное... Я осторожно стянул с неё джинсы. Кожа на коленке действительно содрана. — Где-то была перекись. Сейчас всё обработаю. Перекиси не оказалось. В отеле не было никакой аптечки. Ни в номере, ни у администратора. Я почему-то был уверен, что она обязана быть. Пришлось бежать в аптеку. На улице оказался страшный гололёд. Я упал и приземлился на пятую точку. Тоже поцарапал руки, но быстро поднялся и продолжил путь. Я обработал ей рану и заклеил пластырем, не забыв поцеловать. — Не буду больше тебя одну отпускать. — А ты думаешь, не упадешь на этом катке? — саркастично ответила она. Я ведь действительно упал и не мог нормально сидеть, даже на мягкой кровати. — Куда ты вообще ходила? — Погулять. — Ничего не сказав, пока я спал? — Ты должен уже перестать удивляться, — в её голосе сквозило раздражение. —Удивляться перестану, но волноваться — нет Одним утром я проснулся от яркого февральского солнца — редкие дни, когда не было метели. Половина постели холодная. Куда она могла уйти в такую рань? Опять, как в прошлый раз, на прогулку? Пока ходил по номеру, вспомнил сон. Она стоит, одетая в куртку. Глаза большие и вид встревоженный. Мы встречаемся с ней взглядом. Она садится, кладет руку мне на плечо и говорит убаюкивающим шёпотом: — Спи, я ненадолго. Но, учитывая обстоятельства, это не сон. Просто я был в полудрёме. Она вернулась. В той же куртке, с таким же испуганным видом. — Куда ты ходишь постоянно? — Я в магазин ходила, — буркнула она, снимая верхнюю одежду. — В такую рань? — Потом мне лень будет. Она действительно поставила пакет на стол и извлекла оттуда продукты. Я больше не упрекал и не лез с расспросами, но меня это тревожило. И её жалобы под конец дня на боль в руке только подстегнули мою тревогу. — Как болит? — Сгибать больно. Согнув и разогнув руку, открылся синяк на сгибе локтя. — Как так? — недоумевал я, осматривая синее пятно, стараясь не надавливать. — Ударила, может. Или сосуды лопнули. — Ещё и на правой руке... У меня похожий синяк был, когда я кровь сдавал из вены. И тоже рука болела при сгибе. Держа её руку в своей, я уловил еле заметное напряжение. — Надо будет задержаться здесь ненадолго, — выдала она. — Почему? — Просто город нравится. — Может всё-таки осядем здесь? Или где-то в другом месте? Денег у нас мало, заработанные заканчиваются. Не можем мы месяц работать, месяц гулять, а потом снова ломать голову над поиском работы. Я не откладывал своих попыток уговорить её построить нормальную жизнь. Путешествовать длительно можно, когда есть большие накопления. Мы свои почти истратили. — Почему нельзя? Не так уж много мы и тратим. И как мы жить будем? Так же, в отелях? — Первое время да. А потом снимем квартиру. Я вспомнил про квартиру, доставшуюся мне после смерти родителей. Но не знал, что с ней сейчас. Прошёл год. Моя ли она до сих пор? Или кто-то забрал? Как этот процесс вообще происходит? Я не знал. Эту тему отложили, как и все остальные. Со здоровьем у неё явно начались проблемы. Она стала плохо спать. Ворочалась, вставала, чтобы пройтись. Ощущалось напряжение в её мягком теле. — Спишь? — дернула меня за плечо одной ночью. — Уже нет. По руке, которой меня коснулась, бежала мелкая дрожь. На тумбочке горел экран её телефона с таймером, как я позже разглядел. — На, — протянула она мне своё запястье — считай пульс. Она запустила таймер, и я послушно начал считать, стараясь не сбиваться. — Сколько? — минута закончилась и телефон пропищал. — Сто два. — Почти в два раза больше, чем должно быть во сне. Она приложила руку к левой стороне груди и чуть согнулась. — Сердце болит? В ответ утвердительное мычание. — А от чего так? У тебя вообще есть проблемы с сердцем? — Не знаю... Диагнозов никаких нет. Может и есть. — Ты спала вообще? — Нет. Не могу уснуть. Часы показывали два ночи. — Ты уже несколько дней подряд не спишь нормально. В те дни тоже болело? — Нет. Только сейчас. — Может скорую вызвать? — С ума сошел? Да и не приедут они. Не опасно это для жизни. Мозг лихорадочно работал. Как помочь другому, когда ты не знаешь, как помочь себе? В детстве о моём состоянии беспокоились родители, а потом я забыл о нем. Бывшая жена пыталась сделать из меня машину. Кусок метала, который работает, приносит деньги и не ноет. А ещё по расписанию делает комплименты и ублажает физически. Только она помогла вспомнить, что я человек. И этот человек всё ещё не знает, что делать. А делать что-то нужно. Я налил воды в стакан и протянул ей. — Выпей. И постарайся медленно и глубоко дышать. Я слышал, что помогает во многих случаях. Она быстро осушила стакан и начала дышать. Было видно даже в темноте, как её трясет. — Можно мне сесть рядом? Или лучше тебя не трогать? — Сядь. И не спрашивай больше всякую ерунду, — что означало: ты мне нужен и я доверяю тебе себя в такой ужасный момент. Я сел ближе, чем это следовало. — Дай сигарету. — Зачем? — я удивился. — Нет, не дам. — Я сказала — дай сигарету. Я не пошевелился, но внутри всё затряслось от её командирского тона. Со злобным уничтожительным взглядом было сложно воевать, но я выдержал. —Ладно, хрен с тобой. — махнула рукой она в мою сторону. — Знаешь, мне нравится, когда ты такой. — Какой «такой»? — Когда сигареты не даешь, хотя я злюсь и мне хочется тебе врезать. — произнесла она со вздохом. — Когда скорую хочешь вызвать. Когда сидел в Новый год со мной в туалете. — Короче говоря, заботливый. — Да. — кивнула она. — Меня постоянно твоя забота раздражает. Да и не только твоя. Я вообще не люблю, когда мне навязывают помощь и прыгают вокруг меня. Но я не хочу, чтобы ты переставал это делать. Я в такие моменты грублю слишком сильно, извини. Я не со зла. — Я привык. — Говоришь так, будто я не только грублю, но и бью тебя бедного. — Даже если бьёшь, мне нравится. «Только бей не сильно. И если бьёшь, хотя-бы обними потом», — пронеслось в голове, но вслух не сказал. — Легче стало? — Немного. Даже вроде как спать захотелось. — Попробуем лечь? Если я надоел, то обними медведя. Он не пинается и не храпит. Она взяла плюшевого медведя, которого я ещё летом притащил вместе с цветами. Шерсть игрушки местами потемнела и свалялась. — Да ты вроде не пинаешься. А его постирать надо. Быстро он стал грязным. Мы с медведем охраняли её всю ночь. Я — сзади, он — спереди.